Todavía amo / Все еще люблю

Альберто влетел в квартиру как ураган. Дверь с грохотом ударилась о стену. Ключи полетели в угол. Он прошёл в гостиную, и первый предмет, попавший под руку — ваза, которую Ракель когда-то купила на их годовщину — полетела в стену. Осколки брызнули во все стороны. За ней — стопка журналов. Рамка с фотографией, где он ещё пытался улыбаться. Чашка, оставленная на столе. Грохот стоял неимоверный. Лаура вылетела из спальни в короткой шёлковой пижаме, с растрёпанными волосами, испуганная. — Альберто! Ты с ума сошёл?! Он обернулся. В глазах горело такое безумие, что она на секунду замерла. Но не от страха. От предвкушения. — Она сказала, что я больше не увижу Паулу! — Заорал он. — Никогда! Понимаешь?! — Что? Почему? — Потому что я сказал правду об этом ублюдке! Потому что этот урод — её настоящий отец, и они теперь это используют! — Девушка шагнула ближе. — Альберто… — Я проиграл! — Выдохнул он, сжимая кулаки. — Она не моя по крови. Если дойдёт до суда — мне конец. Я никто для неё. Он снова замахнулся, но рядом ничего не осталось — только стена. Он ударил по ней кулаком, оставляя на обоях тёмное пятно. Лаура стояла, не двигаясь. Смотрела на него. На его ярость. На его бессилие. — Ты не проиграл, — тихо сказала она. Он посмотрел на неё. В её глазах не было страха. Только тёмный, голодный огонь. — Помоги мне, — прошептал он. — Только ты можешь мне помочь. — Она не успела ответить. Он рванул к ней, схватил за плечи, прижал к стене. Сильно, почти грубо. Его пальцы сжались на её ключицах, оставляя следы. — Только ты, — выдохнул он ей в губы. — Только ты у меня осталась. Она выгнулась, встречая его напор. Не сопротивлялась. Наоборот — её руки уже сами рвали его ремень, расстёгивали ширинку. — Тогда бери, — прошептала она. — Бери меня. Забудь всё. Свободной рукой он рванул её леггинсы вниз — ткань затрещала, но ей было всё равно. Она помогла, избавляясь от них, оставаясь в одной разорванной пижамной майке. Он вошёл в неё резко, без прелюдий, без подготовки. Просто вогнал в стену, и она вскрикнула — не от боли, от удовольствия. Обхватила его ногами, прижимаясь ближе, глубже. — Да, — выдохнула она, впиваясь ногтями в его плечи. — Да, вот так. Выкинь их из головы. Викунья двигался грубо, ритмично, вбивая её в стену с каждым новым толчком. На его лице застыла маска ярости, боли, отчаяния — но она видела только это. Только его. Только этот момент, где они были вдвоём против всего мира. — Сильнее, — шептала она. — Ещё. Пусть знают, что ты сильнее. Он зарычал, ускоряясь. Лаура запрокинула голову, стукаясь затылком о стену, но не замечала. Всё её тело было сосредоточено там, где они соединялись. — Ты моя, — хрипел он. — Слышишь? Единственная, кто у меня есть. — Твоя, — отвечала она. — Только твоя. И плевать на них. Она кончила первой — с криком, содрогаясь, впиваясь зубами в его плечо, чтобы не мешать соседям, которые наверное итак уже достаточно слышали с тех пор, как она к нему переехала. Альберто замер на секунду, любуясь ею, а потом позволил себе отпустить контроль. После они сползли по стене на пол, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота. Лаура сидела у него на коленях, уткнувшись лицом в шею. — Что теперь? — спросила она. — Не знаю, — честно ответил он. — Но пока ты со мной, мне плевать. — Она усмехнулась, поцеловала его в шею. — Значит, я никуда не денусь. --- Офис строительной компании. Кабинет переговоров. Два дня спустя. Ракель сидела за столом, сжимая в руках конверт с результатами ДНК-теста. Серхио был рядом — опирался на трость, но держался ровно, спокойно. Напротив них сидел адвокат Хорхе Рамирес — мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках и внимательным взглядом человека, который видел слишком много семейных драм. — Итак, — сказал он, открывая конверт и пробегая глазами по цифрам. — Вероятность отцовства — 99,9%. Сомнений нет. Ракель выдохнула, хотя и так знала результат. Но услышать это официально было важно. Адвокат отложил бумаги, посмотрел на них поверх очков. — Я задам вам один вопрос. И прошу ответить честно. — Да? — голос девушки дрогнул. — Вы уверены в своём решении? Потому что этот документ — не просто бумага. Это юридический аргумент, который может полностью исключить Альберто из жизни вашей дочери. — Мы понимаем, — твёрдо сказал Маркина. — Понимаете ли? — Он подался вперёд. — Если мы приложим этот тест к делу о разводе и докажем, что Альберто угрожает психическому состоянию ребёнка, суд может запретить ему любые встречи. Вообще любые. Навсегда. — Ракель сглотнула. — Вы готовы объяснить это дочери? — Продолжал Хорхе. — Вы готовы сказать шестилетней девочке, что человека, которого она считала папой семь лет, больше не будет в её жизни? Что она не увидит его никогда? Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Серхио взял Ракель за руку. Сжал. — Мы готовы, — сказал он. — Нет, — вдруг выдохнула Мурильо. — Не совсем. — Адвокат поднял бровь. — Я не хочу запрещать ему видеть её, — сказала она, и голос её дрожал. — Я хочу, чтобы он знал: если он приблизится к ней снова, если скажет хоть одно плохое слово, если посмеет ей угрожать или настраивать против нас — мы используем этот тест. И он потеряет её навсегда. — То есть вы хотите оставить тест как рычаг давления, а не как активное оружие? — Да. — Ракель кивнула. — Пусть знает, что мы можем. Пусть боится. Но если он будет вести себя нормально… если будет просто любить её, без грязи… я не хочу отнимать у дочери отца. Хорхе смотрел на неё долго. Потом кивнул. — Это мудрое решение. Очень мудрое. — Он убрал тест обратно в конверт. — Мы оставим это как козырь в рукаве. Но предупредите его. Пусть знает, что игра окончена. Серхио посмотрел на возлюбленную. В глазах его была гордость. — Ты сильная, — прошептал он. — Я усталая, — ответила она. — Просто хочу, чтобы у моей дочери было нормальное детство. — Адвокат встал, протягивая им конверт. — Храните это в надёжном месте. И дай Бог, чтобы вам не пришлось его использовать. — Женщина взяла конверт, прижала к груди. — Спасибо. Они вышли из кабинета, держась за руки. Впереди был ещё один разговор. Самый трудный. --- Здание суда. Четыре дня спустя. Ракель сидела на жёсткой скамье в коридоре, сжимая в руках сумочку. Сегодня всё закончится. Официально. Бесповоротно. Она приехала одна. Серхио хотел быть рядом, но они решили — не стоит. Присутствие «другого мужчины» могло спровоцировать Альберто на новую вспышку. А после того, что случилось на детской площадке неделю назад, она не хотела рисковать. Дверь кабинета открылась, и секретарь пригласила её войти. Альберто уже был внутри. Сидел за столом напротив судьи, рядом с ним адвокат. Он выглядел… никак. Ни злым, ни расстроенным. Просто уставшим и каким-то опустошённым. Под глазами тёмные круги — видимо, ночь перед заседанием выдалась тяжёлой. Он даже не посмотрел на неё, когда она вошла. Судья — женщина лет сорока с усталыми глазами — пробежала взглядом по документам. — Стороны ознакомлены с условиями соглашения? — спросила она. Адвокат Альберто кивнул. Ракель тоже кивнула. — Подпишите. Викунья взял ручку. Подписал первый документ, второй, третий. Ракель следила за его рукой и не верила, что это происходит. Семь лет брака. Семь лет жизни. И вот — просто роспись на бумаге. Она взяла документы, пробежала глазами. Всё было так, как они обсуждали с адвокатом. Альберто обязуется не претендовать на опеку над Паулой. Встречи с дочерью — только в присутствии Ракель или Серхио. Никаких исключений. И главное — он выплачивает ей половину стоимости их квартиры. Ту самую, где они жили все эти годы. Ту, куда вчера Ракель, Серхио и Андрес приезжали за последними вещами. Она вспомнила этот момент. Как они зашли в пустующую квартиру, где уже пахло не домом, а чужим жильём. Как Серхио молча помогал складывать коробки, ни о чём не спрашивая. Как Андрес нёс тяжёлую коробку с рисунками девочки и сказал: «Хорошо, что мы забрали всё. Не хочу, чтобы ты сюда ещё раз возвращалась». — Сеньора Мурильо? — голос судьи вернул её в реальность. Она подняла глаза. — Ваша подпись. — Ракель взяла ручку, расписалась. — Поздравляю, — судья поставила печать. — Вы свободны. Свободна. Она смотрела на документ с печатью и чувствовала… ничего. Пустоту. Странное облегчение, смешанное с усталостью. Альберто поднялся. Посмотрел на неё — впервые за всё заседание. — Ракель… — Она замерла. — Я… — он запнулся. — Передай Пауле… ладно, не надо. Сам скажу. Когда можно будет. Девушка кивнула. Молча. Он вышел из кабинета, даже не обернувшись. Ракель осталась сидеть, глядя на бумагу в руках. Развод. Свобода. Конец. Она вышла из здания суда под яркое солнце. На стоянке её никто не ждал — Серхио остался дома с Паулой, чтобы не травмировать девочку лишним присутствием. Но она знала, что он ждёт её звонка. Она достала телефон. Набрала сообщение: «Всё готово. Я свободна. Еду домой». Через минуту пришёл ответ: «Ждём тебя. Я люблю тебя». Она улыбнулась. Впервые за сегодня. Села в машину и поехала домой. К нему. К дочери. К новой жизни. --- Ракель уже подъезжала к дому, когда телефон снова завибрировал. Она бросила взгляд на экран — Альберто. Сердце пропустило удар. Что ещё? Она припарковалась у подъезда, но не вышла из машины. Открыла сообщение. «Ракель, я хочу увидеть Паулу. Завтра днём, в парке. Пожалуйста. 13:00». Она перечитала два раза. Без угроз. Без претензий. Просто просьба. Мурильо глубоко вздохнула. Вспомнила условия встреч, которые он подписал сегодня. Вспомнила его лицо в суде. Может, он действительно хочет просто увидеть дочь? Может, после всего, что случилось на площадке, он понял? Она набрала ответ: «Хорошо. Завтра в 13:00. Я заберу Паулу из школы пораньше. Но если ты хоть раз…» Не дописала. Стерла. «Хорошо. Завтра в 13:00. Я заберу Паулу пораньше». Ответ пришёл почти сразу: «Спасибо». Ракель отложила телефон, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Завтра. Новый день. Новая встреча. Она надеялась, что всё будет хорошо. Но где-то глубоко внутри грызло сомнение. --- Ракель открыла дверь своим ключом и замерла на пороге. Из квартиры пахло так, что у неё перехватило дыхание. Утка с ягодным соусом — её любимое блюдо. Но готовить его было так сложно, что она позволяла себе это только по самым большим праздникам. — Сюрприз! — закричала Паула, выбегая из кухни в фартуке, перепачканном чем-то красным. — Мама, смотри, мы с папой готовили! — Я вижу, — улыбнулась она, присаживаясь на корточки, чтобы обнять дочь. — Вы молодцы. Из кухни вышел Серхио, опираясь на трость, но с такой счастливой улыбкой, что у неё защипало в глазах. На нём тоже был фартук — смешной, с цветочками, видимо, Паула выбирала. — Ты как раз вовремя, — сказал он, подходя и целуя её в щёку. — Утка готова, соус тоже. Осталось только накрыть на стол. Девушка посмотрела на них — на дочь в перепачканном фартуке, на мужчину, который наконец-то стал её мужчиной, на этот уютный дом, который теперь был её домом. — А что за праздник? — спросила она, хотя уже догадывалась. — Маленький, — улыбнулся Серхио. — Семейный. — Девочка схватила её за руку и потащила в ванную. — Иди мой руки! Мы тебя за столом ждём! — Ракель дала себя увести, улыбаясь сквозь слёзы. Когда она вышла, стол уже был накрыт. Свечи, её любимые тарелки, утка на большом блюде, салат, фрукты. И три бокала — для неё с Серхио шампанское, для Паулы сок. — Садись, — мужчина отодвинул для неё стул. — Она села. Дочка устроилась напротив, сияя. — Мам, а где ты была? — спросила девочка. — Папа сказал, ты по делам, а мы пока готовили. Она посмотрела на Серхио. Он чуть заметно кивнул — говори. — Я была в суде, солнышко, — мягко сказала она. — Помнишь, я говорила, что мы с папой Альберто должны подписать важные бумаги? — Паула кивнула, но улыбка её стала чуть настороженной. — Теперь всё готово. Всё решено. И мы можем жить дальше. — А я увижу папу Альберто? — Завтра, — ответила она. — Он пригласил нас в парк. — Паула подумала секунду, потом кивнула и снова улыбнулась. — А сегодня мы с папой Серхио готовили! — переключилась она. — Я сама соус мешала! — И у тебя отлично получилось, — подтвердил Маркина, поднимая бокал. — За моих девочек. За наш первый настоящий семейный обед. — За семью! — подхватила девочка, чокаясь соком. Женщина смотрела на них и чувствовала, как счастье разливается по всему телу. — За семью, — прошептала она. Утка была восхитительной. Но ещё лучше было то, что она ела её с ними. --- Наконец-то наступила ночь. Ракель вышла из ванной в лёгком пеньюаре — тонкий шёлк, почти прозрачный, скользящий по плечам и бёдрам, как вода. Волосы влажные после душа, кожа пахнет её любимым кремом, глаза блестят. Серхио уже сидел на краю кровати в одних трусах, готовясь ко сну. Трость прислонена к тумбочке, на теле ещё видны шрамы — память о годах боли. Но сейчас он смотрел на неё так, будто видел впервые. Он замер. Забыл, как дышать. — Ты… — выдохнул он. Она подошла ближе, остановилась в шаге. Пеньюар колыхнулся, открывая кружево белья под ним. — Сегодня особенный день, — тихо сказала она. — Первый день моей свободы. — Я знаю. — И я хочу отметить его по-особенному. Она шагнула вперёд, села ему на колени, обвила руками шею. Он обнял её за талию, чувствуя сквозь шёлк тепло её тела. — Ты не представляешь, как долго я ждал этого, — прошептал он. — Представляю, — ответила она. Он поцеловал её. Медленно, нежно, смакуя каждое мгновение. Её руки скользнули по его плечам, груди, животу. Она чувствовала под пальцами каждый шрам, каждую линию, и целовала их потом — губами, языком, словно залечивая. — Ракель… — выдохнул он. — Тсс, — прошептала она, спускаясь ниже. — Сегодня я хочу всё контролировать. Она помогла ему лечь на спину, сама устроилась сверху. Пеньюар соскользнул с плеч, открывая кружево, под которым уже не было ничего, кроме неё. — Ты прекрасна, — выдохнул он. — Я знаю, — улыбнулась она. Она двигалась медленно, плавно, дразня, заставляя его стонать от нетерпения. Он сжимал её бёдра, пытаясь ускорить ритм, но она не давалась. — Не торопись, — шептала она. — У нас вся ночь. Вся ночь. Вся жизнь. Впереди. Она наклонялась, целовала его, кусала губы, шею, грудь. Он гладил её спину, талию, бёдра, сходил с ума от каждого её движения. Когда она наконец позволила ему войти в себя, он зажмурился от удовольствия. Она двигалась сверху, глядя на него, и видела в его глазах столько любви, что хотелось плакать. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я люблю тебя, — ответил он. — Свободную. Мою. Навсегда. Она ускорилась, чувствуя, как внутри нарастает волна. Он помогал ей, приподнимая бёдра навстречу, и они кончили вместе — тихо, чтобы не разбудить Паулу за стеной, но так глубоко, как никогда раньше. После она упала ему на грудь, тяжело дыша. Он гладил её по спине, целовал в макушку. — С днём свободы, любовь моя, — прошептал он. — С днём свободы, — ответила она. — И с днём начала нашей настоящей жизни. Они уснули в обнимку, переплетённые, счастливые. За стеной тихо посапывала Паула, обнимая зайку. В другой квартире этажом ниже спали Андрес, Алисия и Рафаэль. А здесь, в этой комнате, начиналась новая глава. --- Бутылка виски стояла на журнальном столике уже наполовину пустая. Альберто сидел на диване, уставившись в одну точку, и даже не пытался делать вид, что смотрит телевизор — экран давно погас, пульт валялся на полу. В квартире было тихо. Слишком тихо. Лаура уехала к подруге ещё три дня назад. После их ссоры, когда он снова сорвался, накричал на неё, разбил тарелку о стену. Она тогда посмотрела на него долгим взглядом, покачала головой и сказала: «Я так не могу, Альберто. Мне нужно выдохнуть». Он не стал её удерживать. Гордость не позволила. А теперь сидел один и жалел. Один во всей этой квартире, где каждый угол напоминал о Ракель и Пауле. Где до сих пор стояла детская кроватка, которую он не решился убрать. Где на холодильнике висел рисунок дочери — солнце, домик и три фигурки: мама, папа и маленькая девочка. Он смотрел на этот рисунок и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное. Сегодня днём он подписал бумаги в суде. Отказался от опеки. Согласился на встречи только в присутствии Ракель или Серхио. Отдал половину квартиры. Он отдал всё. А что получил взамен? Ничего. Мужчина сделал большой глоток прямо из горла. Виски обжёг горло, но не принёс облегчения. — За свободу, — прошептал он и криво усмехнулся. Какая там свобода. Он в ловушке. В ловушке собственной злости, собственной глупости, собственной жизни. Он вспомнил Лауру. Как она смотрела на него в последний вечер. Без злости, без ненависти — с усталостью. Будто ей надоело быть его лекарством от боли. — Ты правда думаешь, что я смогу тебя спасти? — спросила она тогда. — Я не спасатель, Альберто. Я просто женщина, которая тоже тонет. Он не понял тогда. А теперь, кажется, начинал понимать. Он взял телефон, посмотрел на её номер. Хотел написать, позвонить, попросить вернуться. Но пальцы не слушались. Вместо этого он открыл галерею. Фотографии. Их немного, но те, что есть — откровенные. Она присылала их ему в разные дни, когда хотела разжечь, завести, напомнить о себе. Вот она в гараже, на капоте — та самая, первая, после которой он слетел с катушек. Вот в ванной, с видом на Альпы через панорамное окно. Вот просто в белье, на его кровати, смотрит в камеру с той самой улыбкой, от которой у него всегда сносило крышу. Он смотрел на эти фото и чувствовал пустоту. Раньше они заводили, разжигали кровь. А теперь просто напоминали о том, что он потерял не только Ракель и Паулу, но и её. Единственную, кто оставалась рядом. Альберто отбросил телефон, снова приложился к бутылке. — Чёрт, — выдохнул он в пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт. В висках стучало. В груди ныло. В голове крутились обрывки воспоминаний — Ракель, Паула, Лаура, суд, подпись на бумагах, пустая квартира. Он проиграл. По всем фронтам. И теперь остался один. С бутылкой виски и призраками прошлого. Где-то в городе, в другой жизни, Ракель сейчас наверняка спала в объятиях Серхио. Паула видела сны. Лаура пила чай с подругой и, возможно, уже не думала о нём. А он сидел здесь. Один. И ничего не мог с этим сделать. Викунья отставил бутылку, закрыл глаза и откинулся на спинку дивана. — Я всё испортил, — прошептал он. — Всё. Слеза скатилась по щеке. Он не вытирал её. В пустой квартире было тихо. Только часы тикали на стене, отсчитывая минуты его одиночества. --- Альберто проснулся от резкого звука будильника в 10 утра. Голова гудела так, будто внутри поселился отбойный молоток. Язык прилип к нёбу, во рту было сухо и горько. Он с трудом разлепил глаза и уставился в потолок, пытаясь вспомнить, какой сегодня день и зачем вообще этот будильник орал. Потом вспомнил. Встреча. Паула. 13:00. Парк. Он сел на кровати, и комната поплыла перед глазами. На тумбочке стояла наполовину пустая бутылка виски — он даже не убрал её вчера. Рядом валялся телефон с разряженным аккумулятором. — Чёрт, — прохрипел он. Встал, пошатываясь, добрался до ванной, плеснул в лицо холодной водой. Посмотрел на себя в зеркало — красные глаза, опухшее лицо, щетина, которую он не брил уже три дня. Лаура бы сказала: «Красавчик». Но Лауры не было. Он вернулся на кухню, открыл холодильник. Пусто. Только засохший сыр и бутылка пива. Кофе закончился ещё позавчера. Альберто закрыл холодильник, постоял минуту, глядя в стену. Потом подошёл к столу, где стояла вчерашняя бутылка виски. Посмотрел на неё. Посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Вместо того чтобы поставить чайник, он налил себе ещё виски. Рука дрожала, когда он подносил стакан к губам. Первый глоток обжёг горло, но голова чуть отпустила. Или показалось. Второй пошёл легче. — Я смогу, — пробормотал он себе под нос. — Просто надо собраться. Но внутри уже знал — не сможет. Он уже был не в себе. Телефон, подключённый к зарядке, пискнул — пришло сообщение. Ракель: «Мы выезжаем. Будем в парке в 13:00». Викунья посмотрел на экран мутными глазами. Хотел ответить, но пальцы не попали по буквам. Он отложил телефон и допил стакан. — Ещё минутку, — прошептал он. — Ещё одну. И поеду. — Но вместо этого налил ещё. --- Ракель припарковалась у входа в парк в 12-55, заглушила двигатель. Солнце стояло высоко, но воздух уже не был таким тёплым, как неделю назад — осень вступала в свои права. Жёлтые листья кружились на асфальте, и где-то вдалеке кричали вороны. В машине, кроме неё и Паулы, была Алисия — она вызвалась поехать с ними, не хотела оставлять подругу с Альберто наедине. Будто чувствовала что-то нехорошее. Сжала руку Ракель перед тем, как выйти. — Мам, а папа уже здесь? — спросила дочь с заднего сиденья, теребя зайку за ухо. Её голос был спокойным, почти будничным — она ещё не знала, что этот день изменит её. — Не знаю, солнышко. Сейчас посмотрим. Они вышли из машины. В лицо ударил прохладный ветер, и Ракель поёжилась, запахнула лёгкую куртку. Паула шла впереди, но мать держала её за руку — мало ли что. Детская площадка была почти пустая. Только несколько мам с колясками вдалеке да стайка голубей у скамейки. Качели скрипели на ветру, песок в песочнице был влажным после вчерашнего дождя. Альберто стоял у той самой скамейки, где они сидели в прошлый раз. Мурильо остановилась как вкопанная. Он был пьян. Сильно пьян. Рубашка мятая, наполовину выбившаяся из брюк, воротник расстёгнут — пуговицы явно не попадали в петли. Волосы взлохмачены, под глазами тёмные круги — такие глубокие, будто он не спал несколько суток. Он покачивался, даже стоя на месте, и щурился на солнце, будто свет резал глаза. Одна рука висела вдоль тела, пальцы бессмысленно сжимались и разжимались. Другой он держался за спинку скамейки, будто боялся упасть. Она сразу заметила его состояние. — Мам, — тихо сказала Паула, вцепившись в её руку так, что стало больно. — А чего папа такой… странный? Ракель переглянулась с Алисией. — Али, — тихо сказала она. — Забери её. Отойдите подальше, но чтобы вы всё видели. Я первая с ним поговорю. Сьерра кивнула, взяла девочку за руку и увела к скамейке в отдалении — за большой каштан, откуда всё было видно, но куда пьяный вряд ли додумается дойти. Достала из сумки печенье, пыталась отвлечь, но Паула не сводила глаз с матери и того человека, который когда-то был её папой. Ракель подошла к Альберто. И чем ближе, тем сильнее чувствовался запах перегара — густой, кислый, въевшийся в одежду, в кожу, в каждую пору. Он ударил в нос за три шага. — Ты пьян, — сказала она без предисловий. Голос её был холоден, хотя внутри всё дрожало. — Ракель… — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, губы не слушались. — Ты пришла… Я ждал… — Он шагнул к ней, пошатнулся, едва не упал. — Зачем ты пришёл в таком состоянии? Ты хотел, чтобы Паула тебя таким видела? — Я хочу видеть дочь. — Его голос вдруг стал жалобным, почти детским. — Я хочу… она же моя… я её папа… — Не сегодня. Уходи. — Нет! — Он резко схватил её за руку. Пальцы впились в запястье — сильно, до хруста, и Ракель вздрогнула, вспомнив синяки, которые только начали заживать. — Ты не заберёшь её! — Отпусти! — Она попыталась вырваться, но хватка была мёртвой. — Она моя! Ты слышишь?! Моя! — Он орал так, что вороны с ближайших деревьев разлетелись. Несколько мам с детьми поспешили уйти подальше — одна схватила коляску и почти побежала, другие торопливо собирали игрушки. Ракель оглянулась на скамейку за каштаном. Паула сидела, вцепившись в руку Алисии, с расширенными от ужаса глазами. Её лицо было белым как мел, губы дрожали, но она не плакала — смотрела, затаив дыхание. — Отпусти меня, Альберто, — процедила девушка сквозь зубы, стараясь говорить тихо, чтобы не провоцировать его ещё больше. — Ты пугаешь людей. — Мне плевать на людей! Я хочу видеть дочь! — Ты её не увидишь. Ни сегодня. Никогда, если будешь продолжать в том же духе. Его лицо исказилось. В глазах мелькнуло что-то дикое, неконтролируемое. Он замахнулся. Ракель инстинктивно пригнулась, прикрыла голову руками, но он не ударил — просто схватил её за плечи и тряхнул так, что зубы клацнули. — Не смей мне угрожать! — Отпусти! — закричала она, пытаясь вырваться. Он толкнул её. Сильно. Ракель отлетела в сторону, ударилась плечом об острый угол металлических перил, ограждающих песочницу, и упала на асфальт. Боль вспыхнула ослепительно, перед глазами поплыли красные круги. Она прикусила губу, чтобы не закричать, и услышала, как кто-то — далеко, будто из другого мира — зовёт её. — Мама! — Паула вырвалась из рук Алисии и побежала. Её маленькие ноги несли её так быстро, как только могли. Она упала рядом на колени, обхватила мать, не обращая внимания на то, что асфальт жёсткий и холодный. — Мама, мамочка! Ты как? Ты живая? Сьерра подбежала следом, встала между ними и Альберто, закрывая собой. — Не подходи! — рявкнула она. — Не смей подходить! Он замер. Смотрел на свои руки — на пальцы, которые только что держали её, толкали её. Потом перевёл взгляд на Ракель, на дочь, на Алисию. Ноги его подкосились, и он рухнул на колени прямо на асфальт — тяжело, будто кости не выдержали. — Я… я не хотел, — прошептал он. Голос его ломался, дрожал. — Я не… — Он пополз к ним на коленях, протягивая руки к Пауле. — Прости, прости, я не хотел… я не знаю, что на меня нашло… доченька, прости меня… Но Паула не смотрела на него. Она смотрела на мать. И в её глазах не было слёз. Только ужас. И гнев. И что-то ещё, чему не должно быть места в глазах шестилетней девочки. — Уходи, — сказала она. Голос её дрожал — мелко, прерывисто, — но звучал твёрже, чем когда-либо. — Уходи, ты — плохой! Ты не мой папа! Уходи! Альберто замер. Смотрел на неё, не веря. На девочку, которую растил семь лет. — Паула… — Уходи! — закричала она, и этот крик разорвал тишину парка, разогнал последних голубей, заставил мать с коляской, которая осталась у дальней скамейки, окончательно исчезнуть за поворотом. — Ты больше не мой папа! Алисия отпихнула его плечом — грубо, не церемонясь. — Ты слышал? — рявкнула она. — Убирайся! Пока полицию не вызвали! Альберто поднялся, пошатываясь. Сделал шаг назад, потом ещё один. Развернулся и побрёл прочь, спотыкаясь на каждом шагу, хватаясь за деревья, чтобы не упасть. Его фигура казалась маленькой, жалкой, ничтожной. Сьерра присела рядом с Ракель. — Нам надо в больницу, — твёрдо сказала она. — Нет, всё нормально… — Не спорь. — Она помогла подруге встать. Паула держала мать за руку, не отпуская, вцепившись в её пальцы так, будто боялась, что она исчезнет. — Мамочка, тебе больно? — Немного, солнышко, — Ракель заставила себя улыбнуться, хотя плечо горело огнём, а губа, прикушенная в момент падения, наполнилась солоноватым вкусом крови. — Пройдёт. — Он плохой, — тихо сказала дочка. И вдруг, впервые за этот день, по её щеке скатилась одна слеза. — Я не хочу его больше видеть. Никогда. Мурильо посмотрела на дочь. В её глазах была такая взрослая, такая тяжёлая решимость, что у неё сжалось сердце. — Ты и не обязана, — прошептала она. — Никогда. Алисия усадила их в машину, сама села за руль. Двигатель завёлся с полуоборота, и они выехали из парка. У Ракель на плече, там, где металл перил врезался в тело, уже расплывалась огромная гематома. Но это было не так страшно, как-то, что они только что пережили. Паула молчала всю дорогу. Сидела на заднем сиденье, прижимая зайку к груди, смотрела в окно. Мимо проплывали деревья, дома, люди — чужая, нормальная жизнь. Она не плакала. Просто сжимала игрушку и думала о чём-то своём. О чём-то, что изменило её навсегда. Деввушка вела машину, то и дело бросая взгляд в зеркало заднего вида. Ракель сидела с закрытыми глазами, прижав руку к плечу, и пыталась дышать ровно. В салоне было тихо — только шум колёс по асфальту и прерывистое дыхание девочки, которая только что «похоронила» своего отца. Живого. Но мёртвого для неё навсегда. --- Алисия вела машину, то и дело поглядывая на Ракель. Та сидела, прижав правую руку к плечу, и закусила губу так сильно, что на бледной коже проступили белые следы от зубов. Дышала она прерывисто, но не издавала ни звука — только иногда, когда машину подбрасывало на неровностях, сквозь сжатые зубы вырывался короткий, сдавленный стон. Паула на заднем сиденье молчала. Сидела, прижавшись к двери, и смотрела в окно — мимо проплывали деревья, дома, люди, которых она не видела. Её лицо было бледным, глаза сухими, но красными, как будто она выплакала все слёзы и теперь внутри осталась только пустота. Только зайка, прижатый к груди, выдавал её состояние — она сжимала его так сильно, что его пуговичные глаза, казалось, вот-вот оторвутся. Женщина бросила взгляд в зеркало заднего вида и почувствовала, как у неё самой защемило в груди. Но нельзя было раскисать. Кто-то должен был держаться. Она нажала на кнопку громкой связи на руле. Телефон пиликнул между сиденьями, на экране загорелось имя Андреса. Гудки потянулись долго — один, второй, третий. — Али? Я на совещании, очень важная встреча, — голос его звучал приглушённо, будто он отошёл в угол кабинета. — Что случилось? — Мы едем в больницу, — твёрдо сказала она. — В Ла-Пас. В травматологию. Пауза. В трубке послышался шум — то ли отодвинутый стул, то ли шаги к двери. Потом голос Андреса изменился — стал ниже, напряжённее: — Что? Что случилось? С кем? — Это Ракель. — Алисия сжала руль крепче, её костяшки побелели. — Альберто её толкнул. Она ударилась о металлические перила, ограждающие песочницу. Синяк уже огромный, гематома. Мы только что оттуда. — Твою мать… — выдохнул он. В голосе его прозвучало что-то опасное, то, что она слышала только раз — когда речь заходила о его брате. — Андрес, — перебила Алисия, и голос её стал жёстче, почти стальным. — Вы с Серхио тоже езжайте в больницу. — Да, конечно, мы… — И слушай меня внимательно. Она понизила голос почти до шёпота, но каждое слово было как удар молота. В салоне повисла тишина, даже Паула на заднем сиденье замерла, прислушиваясь. — Ты должен удержать Серхио от необдуманных действий. Что бы он ни хотел сделать — не дай ему. Потому что если он сейчас поедет к Альберто, всё станет только хуже. Ты меня понял? Пауза. На том конце провода — тяжёлое дыхание. Потом голос де Фонойоса, глухой, но решительный: — Понял. Я не пущу его. Ждите нас в больнице. Связь прервалась с коротким щелчком. Рыжая бросила быстрый взгляд на Ракель. Та сидела с закрытыми глазами, голова откинута на подголовник. По её щекам текли слёзы — медленно, беззвучно, словно она уже не могла их сдерживать, но и не пыталась. Одна скатилась по подбородку, упала на руку, сжимающую плечо. — Держись, — тихо сказала Алисия, кладя ладонь на её колено. — Уже скоро. Она почувствовала, как Ракель вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Только выдохнула — долго, прерывисто, как будто в этом выдохе было всё: боль, страх, усталость и какая-то странная, непонятная благодарность. С заднего сиденья донёсся тихий, робкий голос: — Али, а мама поправится? Женщина посмотрела в зеркало заднего вида. Паула смотрела на неё огромными глазами, в которых стояли слёзы — первые за этот долгий, страшный день. Она больше не пыталась их прятать. Зайка лежал у неё на коленях забытый, не нужный, потому что сейчас нужна была только мама. — Обязательно, малышка, — ответила Алисия, и голос её чуть дрогнул, но она взяла себя в руки. — Обязательно поправится. Мы ей поможем. Все вместе. Она перевела взгляд на дорогу. Впереди зажёгся красный свет, и машина плавно остановилась. В салоне было тихо — только прерывистое дыхание Ракель, редкие всхлипы Паулы и шум дождя, который вдруг начал накрапывать на лобовое стекло. Капли растеклись по прозрачной поверхности, и мир за окном стал расплывчатым, нереальным — будто всё это происходило не с ними, а в каком-то страшном, затянувшемся сне. Сьерра включила дворники. Они скользнули по стеклу, сгоняя воду, и на секунду мир снова стал чётким. Потом дождь усилился, и капли снова всё размыли. Но она вела машину дальше — к больнице, к врачам, к тому, что должно было помочь. Сзади Паула тихонько погладила зайку по голове и прошептала: — Мама поправится. Мы её вылечим. И в этом детском, наивном обещании было столько веры, что Алисия сама поверила. Должна была поверить. --- Андрес стоял у доски с маркером в руке, объясняя китайским партнёрам какие-то детали по вентиляции. Серхио сидел во главе стола, делая вид, что внимательно слушает, но мысли его были далеко — парке, куда Ракель пошла с Паулой на встречу с Альберто. Внезапно телефон де Фонойоса завибрировал. Он бросил взгляд на экран — Алисия. — Извините, — сказал он партнёрам и отошёл к стене, а потом и вовсе вышел в коридор. Через тридцать секунд он вернулся. Лицо его было белым как мел. — Прошу прощения, — сказал он громко, перебивая переводчика. — Встреча окончена. На сегодня всё. Китайцы зашумели, замахали руками, заговорили все сразу. — Господин Андрес, мы не закончили, у нас ещё вопросы… — Вопросы решим завтра, — отрезал он. — Всего доброго. Он открыл дверь и жестом пригласил всех выйти. Сотрудники, секретари, переводчики, китайские партнёры — все потянулись к выходу, недоумённо переглядываясь. Серхио смотрел на брата, чувствуя, как внутри разрастается холод. — Андрес, что случилось? — Дверь за последним посетителем закрылась. В конференц-зале остались только они двое. Он подошёл к брату. Опустил руку ему на плечо. — Серхио, только без глупостей, ладно? Обещай мне. — Что случилось? — повторил он, поднимаясь. — Алисия звонила. Они с Ракель едут в больницу. — Серхио рванул к двери. — Стой! — Андрес схватил его за руку. — Ты не знаешь куда ехать. — Отпусти! — Нет. Сначала выслушай. — Он замер. Дышал тяжело, прерывисто. — Говори. — Альберто толкнул её. Она ударилась о перила, её везут в Ла-Пас, в травматологию. Алисия с ней. Паула тоже там. — Я убью его, — прошептал Маркина уже не в первый раз. Но в этот раз в нём было ещё больше решимости. — Знаю. — Андрес не отпускал его руку. — Но сначала мы едем в больницу. К Ракель. К Пауле. Они тебя ждут. — А потом? — А потом… — Он вздохнул. — Потом будем решать. Вместе. Но не сейчас. Сначала больница. Серхио смотрел на брата, и в глазах его горела такая ненависть, что тот на секунду испугался. — Я не прощу его, — тихо сказал Маркина. — Я тоже. Но сейчас — едем к ним. Они вышли из конференц-зала и быстрым шагом направились к лифту, даже не вспомнив про бумаги, оставленные на столе.