Меж двух огней

Торжество по случаю победы затянулось, через некоторое время переместившись из раздевалки в гостиницу. «Серебряным Стражам» предстояло уезжать из Вестмора только следующим днём, поэтому вечеринка закончилась далеко за полночь. Шейн честно досидел до финала, пусть и без особой охоты, что было удивительно даже для него. Он ведь столько лет ждал этой возможности. Двух возможностей, если точнее — впервые выступить в составе сборной Эринора и наконец вернуть Розанову старый должок. Однако, как Шейн ни старался, всеобщей радости и энтузиазма он разделить так и не смог, к глубокому своему разочарованию. А самое обидное в этих обстоятельствах состояло в том, что причины столь неуместного уныния оставались для него самого загадкой. Шейн вернулся в номер и приготовился забыться сном. Однако, видимо посчитав, что с него сегодня недостаточно беспокойств, судьба подложила ему ещё одну свинью — бессонницу. Сколько бы Шейн ни ворочался, сна не было ни в одном глазу и судя по раздражающе бодрому состоянию организма, не предполагалось. В конце концов, решив, что лучший способ справиться с излишками бодрости — сбросить их балластом на тренировке, Шейн поднялся с кровати, переоделся в удобную тренировочную одежду и отправился к Штормовому Куполу. Благо, тот находился буквально через дорогу и был рад приветствовать игроков Лиги в любое время суток. Арена, разумеется, была центральным пространством любого стадиона, однако, ею и трибунами те не ограничивались. В каждом из стадионов были также расположены многочисленные служебные и вспомогательные помещения, включая тренировочные залы. Большая часть которых ночью была закрыта, но минимум одно помещение дежурно работало всегда. Шейн любил ночные тренировки. В это время он мог спокойно сосредоточиться на своих мыслях и ощущениях, привести их в порядок, без отвлекающих факторов. Тишина тренировочного зала и пустота арены всегда создавали у Шейна впечатление, будто в этом мире, пусть и ненадолго, нет никого, кроме него. И тот, с малых лет привыкший к тому, что его окружало множество малознакомых, да и, говоря откровенно, малоприятных ему людей, особенно ценил такие моменты. Особенно учитывая, что в родовом поместье он находился как правило в компании друзей, коллег и знакомых отца. В редких случаях присоединялись отпрыски этих самых друзей и знакомых, которых, как казалось Шейну, помимо аристократического титула, с ним особенно ничего и не роднило. Холландер младший всегда чувствовал себя рядом с ними несколько не в своей тарелке, предпочитая чопорному лоску бальных залов поле арены. Впрочем, Шейн с трудом мог вообразить, а что же представляла собой «его тарелка», если речь не шла об игре в Штормовую Сферу. Вся его жизнь была построена по детально написанному сценарию, в которой ему была отведена почётная, но всё же второстепенная роль. Отец, как неоспоримый автор этого сценария, разумеется, беспокоился о благе сына, и делал всё, в меру своего понимания, чтобы сына это благо не обошло стороной. Вот только мнением Шейна о том, что он сам считает для себя благом, отец особенно не интересовался. Да и Шейн, справедливости ради, не то чтобы проявлял инициативу. Во всяком случае, увлечение сына большим спортом лорд Дэвид Холландер счёл вполне достойным, из соображений родового престижа и имиджа Эринора, и на том спасибо. Пребывавший в этих размышлениях, Шейн отыскал табель с расписаинем. Изучив его, он обнаружил, что в это время действительно был открыт дежурный зал «Б-4», судя по пустому полю в расписании, совершенно свободный. Довольный находкой, Шейн направился по лабиринту коридоров к нужному месту. Ему нужен был час. Один тихий час наедине со стеной и с ледяными мишенями, которые он сам же создаст и сам же расколет, чтобы выбить из рёбер тупую, тянущую пустоту и, как неожиданно выяснилось для самого Шейна — злость, которая поселилась там со вчерашнего матча и не уходила. Полнейший абсурд. «Серебряные Стражи» выиграли, он выиграл. Но отчего-то, вместо вкуса победы, Шейн ощущал скорее горький осадок. Оказавшись в нужном коридоре, Шейн направился к искомому залу, однако уже подходя обнаружил, что дверь в него приоткрыта, а изнутри льётся зажжённый свет. Шейн добрался до входа и прошёл внутрь. Тренировочный зал представлял собой большое и преимущественно пустое пространство размером чуть меньше основной арены, в несколько этажей высотой. По периметру его были аккуратно расставлены тренажёры и снаряды для занятий — мишени, препятствия, корзина с бутафорскими сферами, использующимися во время тренировок вместо Бури. И Шейн был здесь не один. Недалеко от дальней стены зала, стоял Розанов. Не в игровой форме, но в тренировочной спортивной одежде: серой рубахе с коротким рукавом, чёрных свободных штанах, и удобной обуви. Глаза его были закрыты, а правая рука вытянута вверх. Из поднятой ладони с лёгким шипением вертикально вверх тёк огонь — идеально ровная, тонкая нить пламени, уходящая к потолку. Нить не пульсировала, не дрожала, сверкая, будто нарисованная. Шейн замер. Этого только не хватало. Из всех возможных вариантов развития событий, ему посчастливилось вытянуть тот, где он пересекается с главной своей головной болью и основным источником беспокойств последние три года. Воистину, у судьбы специфическое чувство юмора. По-хорошему, ему следовало сейчас же уйти, пока вырриец его не заметил, дабы избежать очередной словесной перепалки, которые утомили Шейна ещё к середине прошедшей игры. Покинуть зал было бы правильным решением. Взрослым, разумным. Однако Шейн продолжал стоять возле двери, не двигаясь с места. И в этот момент Розанов открыл глаза. Нить огня не дрогнула, как и сам вырриец не выглядел удивлённым. Он медленно повернул голову в сторону Шейна. Не как человек, которого отвлекли, а как тот, кому стало любопытно, и посмотрел прямо на Шейна спокойным взглядом, лишь вопросительно вздёрнув бровь. — Зал занят, — произнёс Шейн. — В расписании пусто, — ответил тот с лёгким акцентом, выделив согласные. — Я проверил. Шейну показалось, говор Розанова сейчас звучал мягче и меньше бросался в глаза, чем во время матча. — Значит, мы оба проверили. И я застолбил его первым…. Мысленно, — сказал Шейн и внутренне поморщился от того, какую ерунду сморозил. Но отступать было поздно, и он сделал шаг вперёд, уперев руки в бока. Губы Розанова дрогнули, обозначая намёк на улыбку. — Мысленно не считается. — В Выррии, может, и не считается. В Эриноре — вполне. — Но мы не в Эриноре, не так ли? — парировал вырриец. Шейн не нашёлся с ответом и продолжил стоять, не сдвинувшись с места и буравя собеседника взглядом. Розанов погасил огонь. Просто сжал кулак, и нить исчезла, словно её и не было, без дыма и остаточного зала. Вырриец развернулся всем корпусом к Шейну. — Зал большой, — сказал Розанов и сделал приглашающий жест рукой. — Работай на своей половине. Это было вполне здравое предложение. Но здравый смысл покинул Шейна ещё несколько минут назад, когда он понял, с кем столкнулся в этом зале. — Делить зал с тобой? Пф-ф, нет, вот уж спасибо. — Почему? Вопрос прозвучал без вызова или иронии, обычно свойственной выррийцу. Розанов спрашивал так, будто действительно не понимал, и это было хуже любой провокации. Шейн внезапно ощутил себя мелким на фоне ужасающе спокойного и уравновешенного собеседника. — Ты будешь мне мешать, — сказал Шейн и сам услышал, как глупо это прозвучало в пустом зале, где между ними пролегало расстояние в пятнадцать метров. — Я стою на месте. — Ты слишком громко дышишь, — огрызнулся Шейн. На сей раз Розанов всё же улыбнулся. Коротко, кривовато, одним углом рта — и Шейн тут же пожалел о своих словах. — Ты злишься, — произнёс Розанов. Это не звучало как вопрос или предположение. Вырриец констатировал факт. — Не злюсь. — Ты выиграл вчера. И злишься, — Розанов чуть склонил голову. — Интересно. — Плевать я хотел, что тебе интересно! — Нет, — вырриец покачал головой. — Не думаю.

***

Шейн шагнул ближе. Он не планировал — ноги просто понесли его сами, и он позволил. Расстояние в пятнадцать метров вдруг стало невыносимым, будто его злость не могла пролететь так далеко и нуждалась в прямой доставке. — Ты всегда такой? — раздражённо спросил Шейн. — Какой? — Такой, — Шейн махнул рукой, обрисовывая Розанова целиком — от ровной спины до спокойного взгляда, пристально изучающего Шейна. — Невозмутимый. Каменный. Я обыграл тебя вчера на последних секундах, а ты стоишь тут и тренируешься, как будто ничего не произошло. — А что особенного произошло? — Ты должен был… — Шейн осёкся. Ты должен был разозлиться. Ты должен был показать, что тебе не всё равно. Что матч что-то значил. Что ты получил сполна за старую обиду с вырванной на юниорском чемпионате победой. Что хотя бы раздосадован сегодняшним проигрышем. Шейн не сказал этого вслух. Но по тому, как Розанов смотрел на него — спокойно, внимательно, без единого лишнего движения, — Шейн понял, что тот всё же уловил смысл недосказанного. — Я проиграл, — медленно и спокойно ответил Розанов. — Так бывает. Но если ты рассчитывал на шоу, то нет. Я не буду кричать от злости, чтобы тебе стало легче. — Мне не нужно, чтобы ты кричал. — Тогда чего ты хочешь, Холландер? Между ними оставалось десять метров. Шейн, распаляясь всё больше, не заметил, как прошёл ещё пять. — Хочу, чтобы ты хоть раз отреагировал! По-человечески! Хоть что-нибудь — злость, обида, досада — что угодно! А не вот это, — он снова обрисовал Розанова жестом. — Ты будто статуя. Ты же огонь, демоны тебя дери! Так и веди себя как огонь! Розанов моргнул. Медленно, один раз. Выдержал паузу, видимо, переводя в голове сказанное Шейном. А затем уточнил: — Ты хочешь, чтобы я горел специально для тебя? Голос выррийца не изменился ни на полтона. Но произнесённые им слова упали в тишину зала, словно угли в сугроб. Шейн готов был поклясться, что услышал шипение. — Я не это сказал. — Нет, именно это ты и сказал. Семь метров. Шейн почувствовал жар — или думал, что чувствует. Розанов не задействовал стихию. Это было просто тепло живого человека, и оно не должно было ощущаться на таком расстоянии, но всё-же ощущалось. Если конечно это был Розанов, а не сам Шейн. — Знаешь, в чём твоя проблема, Холландер? — продолжил Розанов, и фамилия Шейна в его акценте прозвучала теперь иначе — мягче, чем Шейн помнил. — Ты выиграл. Но не победил. Ты не понимаешь разницу, и это разъедает тебя изнутри. Шейн снова остановился. Пять метров. — Просвети меня, — небрежно, как хотелось надеяться, бросил он, и собственный голос показался ему слишком низким и хриплым, словно чужим. — Выиграть — это счёт на табло, — произнёс Розанов. — Победить — это когда противник сломлен. Я не сломлен. Ты это видишь. И это бесит тебя больше, чем если бы ты проиграл. В зале воцарилась тишина. Шейн стиснул зубы так, что заныли скулы. Розанов был прав. Абсолютно, безоговорочно, невыносимо прав, и Шейн ненавидел его за это с такой силой, что воздух вокруг его кулаков покрылся инеем. — Ты!.. — начал Шейн и шагнул ближе. Три метра. — Ты самый… — Да? Два метра. Шейн собственной кожей ощущал стремительно возрастающее напряжение, которое, приправленное яростью, мутило сознание. — Самый невыносимый, несносный… — Продолжай. Метр. — Заткнись! — крикнул Шейн. Это вышло громко. Значительно громче, чем он хотел. И Шейн, растерявший к хуям всю свою «эринорскую выдержку» ещё в начале этой бессмысленной беседы, ненавидел себя за это. Розанов смотрел прямо на него. Ореховые глаза, в которых плескались искорки янтаря — близко, слишком близко. Но в них наконец было что-то. Не спокойствие, не пустота и даже не привычная во время матча насмешливость. Что-то живое, тёмное и будто заинтригованное, как уголёк под слоем золы, выжидающий прикосновения сухой ветки, чтобы разгореться в пламя. — Заставь меня, — предложил Розанов. Два слова. Тихих, ровных, произнесённых без иронии и сарказма — серьёзно и спокойно, с добивающей точностью охотника, обрывающего жизни пойманной добычи. У Шейна закружилась голова, а самообладание отключилось, окончательно покидая его, вместе со всеми здравыми и разумными мыслями. Не вполне осознавая что делает, Шейн шагнул, преодолевая оставшееся между ними расстояние. Его рука — правая, та самая, которой он вчера ловил Бурю на последних секундах — схватила Розанова за ворот серой рубахи, и Шейн дёрнул. Их губы столкнулись. Не встретились — столкнулись, как сталкиваются на арене, на полной скорости, без расчёта, без техники. Зубы, лёгкий удар, чужое дыхание — горячее. Розанов дышал горячим воздухом, и Шейн почувствовал это на себе. Его рука сжала ворот сильнее, костяшки впились в ключицу выррийца. Он понятия не имел, что делает. Секунду, может, несколько, Розанов стоял неподвижно, и Шейн целовал каменную стену. Мир начал обрушиваться, а откуда-то снизу живота, начал подниматься леденящий ужас, опутывающий Шейна своими щупальцами в удушающих объятьях. А потом Розанов ответил. Его рука легла Шейну на затылок — горячая ладонь, горячие пальцы — и он поцеловал Шейна в ответ. Розанов целовался так же, как играл: дерзко, напористо, непредсказуемо. Губы его оказались мягче, чем Шейн ожидал. Вкус — что-то тёплое, неопределимое, незнакомое. Шейна охватил жар, от которого иней на его кулаках растаял и потёк водой по пальцам. Воздух между ними зашипел — лёд и огонь, стихии, не подчинённые разуму, вырвавшиеся на долю секунды. Пар окутал их лица облаком, скрадывая черты лиц и величайший позор эринорца. Шейн оторвался первым. Он отступил на шаг — рука всё ещё держала ворот Розанова — и отпустил. Пальцы разжались неохотно, будто принадлежали кому-то другому. Тишина в зале стала оглушающей. Ярко горел центральный свет. Пятнадцать метров отделяло Шейна от входной двери. Шейн дышал. Тяжело, неровно, как после третьего периода матча. Губы его полыхали, и судя по жжению на щеках, не только они. Розанов стоял неподвижно. Его рука — та, что была на затылке Шейна — висела вдоль тела, пальцы чуть подрагивали. Губы — приоткрыты. И впервые за всё время, что Шейн его знал, на лице Ильи Розанова было другое выражение. Не до одури бесящая невозмутимость, как в беседе ранее. Не насмешливое, как во время матча. Он выглядел потрясённым. Как человек, который протянул руку к пламени, зная, что огонь не обжигает его, — и обжёгся. Шейн открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Ничего. Ни слова. Ни одного слова во всём грёбаном словарном запасе двух языков, которые он знал. Розанов сглотнул. Шейн увидел, как дёрнулся кадык. Его глаза моргнули — раз, другой — и что-то в них изменилось. Медленно, створка за створкой, в них будто закрывалась какая-то важная дверь. Шейн смотрел, как Илья Розанов складывает потрясение обратно туда, откуда оно вылезло, и возвращает на место ровный, спокойный, невозмутимый взгляд. Почти успешно. Вот только дыхание его всё ещё было сбито. Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но Шейн, не став дожидаться, перебил его: — Мне пора. — Холландер… — Знаешь, — дрожащим голосом произнёс Шейн, делая несколько быстрых шагов назад, — Этот зал всё же маловат для нас двоих. — Эй, послушай… — Давай, удачи. Увидимся как-нибудь позже. Во время матча! — последние слова Шейн уже выкрикивал через плечо, выбегая из зала. Шейн пробкой от игристого вылетел в коридор, и понёсся по нему, искренне надеясь, что правильно запомнил дорогу к выходу. Стены  вокруг него покрывались инеем, не в силах сдержать неконтролируемого порыва хозяина, как в детстве, когда он ещё не умел держать дар под контролем, и тот вырывался от сильных перепадов настроения. Шейн не оборачивался, и старался ни о чём не думать. Но как бы он ни пытался отвлечься на посторонние размышления, он  не мог думать ни о чём другом, кроме мягких горячих губ и горячего отпечатка чужой ладони на затылке, прикосновения которых ощущал до сих пор. За его спиной, в зале «Б-4», что-то вспыхнуло — коротко, ярко — и погасло. Но Шейн этого уже не видел.