Меж двух огней

Шейн стоял под ледяными струями душа, уперевшись руками в гладкие стены и рассчитывая, что вода смоет воспоминания и мысли о случившемся. Получалось скверно. Если точнее — не получалось вообще. Стоило закрыть глаза, перед внутренним взором снова представали мягкие губы Розанова, ощущалось его горячее дыхание, а затем — изумлённый взгляд, полный множества вопросов. Какого хуя вообще произошло? Что Шейн натворил? Холландер крепко зажмурился и тряхнул головой, надеясь, видимо, что образ выррийца выпадет из его головы и утечёт в слив, захватив по пути жгучий стыд и леденящий ужас от содеянного. Шейн горестно застонал. Ситуация и без того выглядела непростой, но Шейн оказался талантлив. Он непринуждённым жестом смог превратить её в сраную катастрофу. А если тот расскажет кому-нибудь? Шейна могут дисквалифицировать, а про реакцию отца и вовсе думать не хотелось… Так, стоп. Шейн открыл глаза и уставился на блестящую плитку на стене с бирюзовыми морскими узорами. С чего вдруг он вообще решил, что Розанов об этом кому-то расскажет? Даже если представить ситуацию так, что случившееся произошло исключительно по инициативе Шейна, а Розанов этого не хотел, расклад будет выглядеть погано и для него. Непримиримый соперник целует его в тренировочном зале против его воли… Нет, Розанов не хотел бы предстать в подобном свете. Шейн был уверен, что это слишком для гордости выррийца. Вот только Розанов не был против поцелуя. Напротив, он был очень даже за. Шейн шумно втянул воздух ноздрями, вспоминая руку выррийца, обхватившую его затылок и требовательный, властный поцелуй, которым он ответил на неуклюжую выходку Шейна. Шейн снова почувствовал грохот участившегося сердцебиения в груди соперника, который он ощущал будто собственное. А может, это и было сердце Шейна, а остальное тому просто примерещилось. Шейн сжал кулаки и с удивлением услышал стук падающих на пол душевой ледяных кристалликов. Он в очередной раз открыл глаза и выключил воду, рассудив, что пора выбираться из душа, пока он не превратил самого себя в ледяное изваяние, увлёкшись самобичеванием. Шейн наскоро вытерся полотенцем и вернулся в номер, только сейчас обнаружив, как сильно замёрз, невзирая на врождённую стойкость к холоду. Впрочем, он был уверен, что, как и многое сегодня, холод существовал лишь в его воображении: ледяной маг не способен замёрзнуть абсолютно так же, как маг пламени не может обжечься. Но крупной дрожи, бившей Шейна с момента, как он вышел из душа, казалось, был совершенно безразличен этот неоспоримый факт. Укутавшись в несколько одеял и покрывало, Шейн усилием выровнял дыхание и постарался отрешиться от размышлений, чтобы наконец провалиться в сон и вступить в новое «завтра» забыв о случившемся, как о страшном сне. Впрочем, у судьбы на Шейна были совершенно иные планы, и сомкнуть глаз ему так и не удалось. Он постоянно возвращался ко встрече в тренировочном зале. И как ни старался, образы и ощущения вновь к нему возвращались. Прикосновения выррийца — крепкие, уверенные, но при этом осторожные. Вкус его губ, напоминавший что-то пряное, тёплое и невообразимое. Жар его тела, опаляющий воспалённый рассудок Шейна и ощущавшийся даже сквозь плотную ткань тренировочной рубахи. А как бы ощущался этот жар от прикосновений к его коже? Шейн изо всех сил помотал головой, стараясь прогнать непрошенные мысли. Но те словно больше раззадоривались от жалких попыток Холландера им сопротивляться. Потолок гостиничного номера был белым и гладким, без единой трещины. Идеальная поверхность, чтобы наблюдать на ней одну и ту же сцену. Снова. И снова. И снова. Его рука — правая, та, которой он обычно ловит Бурю, — хватает ворот серой рубахи и дёргает. Шейн закрыл глаза. Открыл. Потолок не изменился. Столкновение. Зубы. Чужое дыхание — горячее, невозможно горячее, как выдох из печи, как первая секунда «Огненных гейзеров» на арене, когда среда ещё не стабилизировалась и воздух обжигает гортань. Он повернулся на бок. Подушка пахла стиральным порошком с травяной отдушкой. Шейн же чувствовал от себя совершенно иной запах. Он не прикасался к Розанову дольше трёх (или четырёх?) — секунд, но запах остался. Дымный. Пряный. Не парфюм — просто он. Просто кожа. Просто тепло человеческого тела, которое почему-то запомнилось отчётливее, чем весь вчерашний матч. Секунда неподвижности, которая ощущается вечностью. Розанов стоит — каменный, мёртвый, как изваяние. Шейн целует стену, и мир рушится, рассыпаясь тысячей осколков. А потом — рука на затылке. Горячая ладонь. Горячие пальцы, сминающие его волосы. И ответ. Член Шейна явно заинтересовался воспоминаниями хозяина, подавая весьма недвусмысленные признаки жизни. Шейн сел. Резко, как от удара — и обнаружил, что дышит так, будто пробежал спринт через всю арену. Адреналин. Это был адреналин. Остаточный, послематчевый. Тело не успело сбросить напряжение, и когда Розанов начал провоцировать — разум Шейна выбрал первый доступный канал разрядки. Это всё просто тело, нервное напряжение. Объяснимо, прозаично и глупо. Адреналин не объясняет, почему ты схватил именно его. В зале были стены. Боксёрские мешки. Тренировочные манекены. Что угодно для разрядки, куча вариантов. Из всего многообразия которых ты, блядь,  выбрал его рот. Шейн провёл прохладной ладонью по лбу, чтобы снять нахлынувший жар. Ладно. Не адреналин. Это всё усталость. Ментальное истощение после матча — резерв просел, контроль ослаб. Когда контроль слабеет — прорывается то, что обычно заперто. Стихия, эмоции, импульсы. Он видел это на тренировках: Ткач, выжатый до дна, начинает замораживать воду вокруг, не замечая. Перетрудившийся Проводник создаёт ледяную корку во сне. Его тело было на пределе. Розанов — раздражитель. Раздражитель оказался рядом в момент, когда контроль Шейна ослаб. Вот и предсказуемый результат: кратковременный сбой. Импульсивное действие, лишённое намерения. Не выбор — банальный рефлекс. Рефлекс не объясняет, почему ты притянул его ближе. Рефлекс — это отдёрнуть руку от огня. Ты потянулся к огню. Шейн встал с кровати. Сел на край. Встал. Сел снова. Наверное, это временное помешательство. Такое случалось, он читал. Магическое истощение может вызывать кратковременную дезориентацию, нарушение распознавания «свой/чужой», даже ложное ощущение близости с носителем противоположной стихии. Притяжение полюсов. Лёд тянется к огню, когда резерв пуст, — как тело тянется к теплу при переохлаждении. Просто инстинкт выживания, не более. Это было почти убедительно. Ведь Шейн не был истощён, когда вошёл в тренировочный зал. Резерв после матча восстановился. Печати мерцали ровно, он проверил перед выходом из номера. Он спустился в тренировочный блок, чтобы привести в порядок мысли — и всё было под контролем. Он был в порядке. В полном, абсолютном, функциональном порядке. До тех пор, пока не увидел нить огня в чужой руке. «Ты хочешь, чтобы я горел специально для тебя?» Шейн лёг обратно. Натянул подушку на лицо. Он попытался укутаться в темноту, тишину, запах стирального порошка с травяной отдушкой — но мешало его собственное дыхание, слишком частое и сбивчивое. Это ничего не значит. Это ничего не значит. Люди целуют людей — от злости, от скуки, от давления — и потом это ничего не значит. Спортсмены — особенно. Ярость, стресс, переизбыток чувств, замкнутое пространство, физическая близость, которая на арене привычна, а за её пределами воспринимается разумом как нечто иное. Ошибка трактовки. А его губы? Тоже — ошибка трактовки? Шейн убрал подушку. Потолок. Белый, ровный, безупречный. Шейн коснулся нижней губы. Она была тёплой. Нормально тёплой, как у любого здорового человека. Но память подсовывала другое: жар. Чужой рот, чужой жар, чужой вкус — и сейчас он не мог вспомнить, каков был тот вкус, но тело помнило, потому что живот сжимался каждый раз, когда он пытался… Шейн убрал руку. Это не значит ничего. Потому что «это значит что-то» — невозможно. Физически, политически, по крови — невозможно. Розанов — мужчина. Вырриец. Соперник. Огонь против льда, красное против синего. Он воплощает всё, что род Холландеров презирает. Всё, от чего отец предостерегал — не словами, ими отец предостерегал от конкретных вещей: «Не опозорь род» — а самим устройством жизни, расписанной до погребальной церемонии. Есть план. Будущее Шейна перспективно, блестяще и полностью определено. Наследник Холландеров женится на достойной женщине. Производит наследника. Служит короне. Играет за сборную королевства, потом тренирует новое поколение игроков, потом заседает в Совете Лордов. Умирает в поместье, в кабинете с портретами предков. Каждый шаг известен. Каждый поворот отмечен. В этом плане нет тренировочного зала, в котором наследник Холландеров хватает выррийского Ловца за ворот и… Стоп. Шейн сел. Выпрямил спину. Провёл ладонями по лицу, жёстко, до красноты растирая щеку. Встал. Подошёл к зеркалу на трюмо. На Шейна воззрилась его измученная копия: бледная, с тенями под глазами, с волосами, слипшимися от пота. Не лицо наследника одного из благороднейших ролов континента Эвернис. Скорее, лицо человека, который несколько часов лежал на кровати и не мог перестать думать о поцелуе с заклятым соперником, которого сам же и поцеловал. — Это ничего не значит, — сказал он отражению. Отражение молчало. — Это был сбой. Одноразовый. Я больше не окажусь с ним наедине. Мы — соперники. Мы встречаемся на арене, и только на арене. Всё. Отражение смотрело на него глазами, которые он знал лучше всех на свете — и в этих глазах не было ни капли уверенности в сказанном только что. Зато Шейн заметил, что, пока он блуждал в лабиринтах собственных чувств и недавних воспоминаний, у него назрел крепкий стояк, придававший общей картине ещё менее убедительный вид. Шейн отвернулся от зеркала. Адреналин. Усталость. Помешательство. Что угодно. Что угодно, кроме… Член Шейна явно требовал внимания, напоминая о себе тугим тянущим узлом чувств, скрутившихся внизу живота. Ну нет. Он не будет дрочить в гостиничном номере, думая о Розанове. Шейн снова вернулся под душ. Он включил сначала тёплый, потом горячий, а затем сразу контрастный ледяной. Вода хлестала по плечам, и он стоял, уперев руки в стену, и считал вдохи. Один. Два. Три. Четыре. И по новой. На втором кругу образы нахлынули снова: горячие пальцы на затылке, пряный вкус чужих губ, обжигающе огненный язык выррийца, хозяйничающий у Шейна во рту… Шейн ударил кулаком по плитке, и вода под его ладонью замёрзла. Он посмотрел на ледяную кляксу на стене. Тонкую, рваную — неконтролируемый выброс магической силы. Уже не впервые сегодня. Как иней в коридоре. Как вспышка огня в пустом зале. Мы оба потеряли контроль. Эта мысль совершенно не помогала. Шейн выключил воду и снова вытерся. Надел чистое — механически, стараясь ни о чём не думать. Кристалл связи показывал время — почти шесть утра. Завтрак команды начинался в семь тридцать, почти через полтора часа. В целом, спать смысла уже не имело. Шейн сел в кресло у окна. Небо над Порт-Аврелием светлело, начиная окрашиваться робкой пастельной палитрой занимающегося рассвета. Умиротворяюще спокойное утро прокрадывалось в город на побережье. Шейн закрыл глаза. «Заставь меня». Два слова. Ровных, тихих. Сказанных голосом человека, который знал, что провокация сработает и ждал, пока это случится. Но ожидал ли он такого результата? Судя по взгляду, Розанов был так же потрясён, как и Шейн. Лицо выррийца выглядело ошеломлённым всего несколько мгновений, перед тем, как он снова нацепил привычную маску, но их хватило, чтобы Шейн разглядел, как… Хватит. Шейн открыл глаза. Порт-Аврелий просыпался. Где-то внизу прогремел проехавший по мостовой экипаж. Раздался гортанный и протяжный возглас чайки на крыше. Начиналось нормальное утро. В нормальном мире. Через полтора часа он спустится на завтрак, сядет рядом с Астрид. Улыбнётся. Скажет что-нибудь о вчерашнем матче — о тактике, о конфигурациях, о работе Марлин в центре. Будет Шейном Холландером — сдержанным, остроумным, безупречным. Наследником. Ловцом. Никто не узнает. Никто не догадается. Потому что нечего узнавать. Нечего — скрывать. Случился одноразовый сбой. Это больше не повторится, потому что Шейн не позволит, потому что он — воплощение самоконтроля, этому его учили с пяти лет, с первой Печати, с первых слов отца. «Не опозорь род». Он не опозорит. Он забудет. Это просто — нужно только время и дисциплина, а дисциплины у него хватит на троих. Шейн встал. Заправил кровать — быстро, по-военному, как учил тренер Ледников на сборах. Повесил куртку на крючок у входа. Проверил печати в зеркале: те встретили его ровным серебристым мерцанием. Глубоко вдохнул. Выдохнул. Контроль восстановлен. Через несколько мгновений в дверь раздался стук — три коротких удара. Астрид. Шейн надел самое безупречное из возможных утренних выражений лица. Убедился, что маска села привычно, как и всегда, словно вторая кожа. А затем открыл дверь.

***

Ожидания не обманули Шейна: на пороге стояла капитан и внимательно осматривала свою новоявленную звезду. — Доброе утро, — задумчиво произнесла она, изучая лицо Холландера. — Бурная ночка, да? — Э-э… Да, вроде того, — скомканно ответил Шейн. — Толком не смог уснуть. — Перевозбуждение от первой победы на большом турнире? Понимаю, — Астрид улыбнулась. — Сама после первой серьёзной игры не могла сомкнуть глаз. — Да, это точно. Сна ни в одном глазу, — Шейн натянуто рассмеялся. — Но… Всё в порядке? — уточнила капитан, сопроводив это вкрадчивым взглядом. — Да… Да, конечно! В полном! — заверил её Шейн. — Готов к завтраку и к новому дню! — Чудесно! Тогда можешь спускаться, а я пока пройдусь по остальным. С этими словами Астрид пошла дальше по коридору, стучась в двери крыла, полностью арендованного для «Серебряных Стражей». Через некоторое время на первом этаже в отдельном зале собралась вся эринорская команда, и воздух наполнился сначала сонным, а затем по нарастающей — всё более громким и весёлым гомоном. Команда прибывала в прекрасном расположении духа. Игроки увлечённо обсуждали детали прошедшего матча, шутили и в целом прекрасно проводили время. Шейна, конечно, вниманием тоже не обошли. Он участвовал в обсуждении и с удовольствием поглощал завтрак, шутя и обмениваясь репликами с остальными. Теперь им предстояла обратная дорога в Сильверхолм, а позже, когда станет известен следующий противник — новая поездка. Шейну, который большую часть времени провёл в родном королевстве, наконец выдалась прекрасная возможность посмотреть мир, и он планировал воспользоваться ею сполна. Слава, золото, матчи в Штормовую Сферу, признание и любовь публики — всё это наконец распростёрлось у его ног многообещающей палитрой перспектив. Как он и мечтал. Шейн улыбнулся. А затем его взгляд упал на первую полосу газеты, лежащей на столе напротив одного из его товарищей по команде. Огромный заголовок гласил:

«ХОЛЛАНДЕР ПРОТИВ РОЗАНОВА: ВЕЛИКОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ!»

Улыбка сползла с лица Шейна, а взгляд по инерции опустился ниже по странице, где была размещена фотография. Он с Ильёй крупным планом, сталкиваются за Бурю во время матча. Их лица, нахмуренные, сосредоточенные и полные решимости, находились в нескольких сантиметрах друг от друга. В голову снова полезли непрошенные ассоциации и образы: жар тела выррийца, его мягкие губы, пронзительный обжигающий взгляд, сильные руки, перебирающие его волосы… Шейн отвёл взгляд и подключил всё самообладание, на которое был способен, чтобы вымести проклятые воспоминания из головы. Он усердно и сосредоточенно рассматривал пейзаж за окном, пока один из товарищей по команде не тронул его за руку. Шейн перевёл на него взор. Наткнувшись на вопросительное выражение лица. Несколько мгновений спустя он понял, что пропустил какой-то вопрос, на который собеседник ждал ответа. Одарив того одной из своих мягких улыбок, тот извинился, что отвлёкся и попросил повторить, снова включаясь в беседу. Аппетит, правда, к этому моменту совершенно пропал. Некоторое время спустя, команда, позавтракавшая и собравшаяся, уже стояла во внутреннем дворе и загружала вещи в командный левитационный экипаж, призванный доставить их домой. Шейн разместился возле окна, наблюдая как они медленно начинают движение. Пока возница разворачивался, Шейн увидел, как во внутренний двор стали выходить спортсмены в ало-золотой походной форме. Шейн было собрался отвести взгляд, стараясь не наткнуться им на того, кого желал видеть сейчас меньше всего на свете… Но опоздал. Розанова сложно было не заметить, он возвышался почти над всеми товарищами по команде. И смотрел точно на Шейна. Внутренности Холландера сделали кувырок назад. Розанов смотрел на него с непроницаемым выражением лица. Оно напоминало внушительный фолиант, в котором сокрыто многое, но прочесть который невозможно, так как написан он на диковинном неизвестном языке. Вырриец внимательно проводил глазами набирающий скорость эринорский экипаж, и в конце концов силуэт выррийца скрылся за поворотом. А Шейн провёл остаток дороги в безуспешных попытках выдворить образ противника из головы, вместе с мрачными и тревожными думами — как о случившемся прошедшей ночью, так и тому, с чем ему предстоит столкнуться в будущем. Думать об этом решительно не хотелось, но у разума Шейна имелись собственные представления о том, чему следует уделить внимание. «Знаешь, в чём твоя проблема, Холландер? Ты выиграл. Но не победил» Вкус триумфа от дебютного матча был однозначно и бесповоротно подпорчен.