Меж двух огней

Лестница пахла затирочным воском и чужими специями. Шейн поднимался, считая ступени, как считал вдохи под душем час назад, как считал секунды удержания на арене всю свою сознательную жизнь. Цифры успокаивали. Цифры были безопасны — в отличие от того, что ждало его этажом выше. Капюшон давил на лоб, ткань простой одежды казалась колючей и чужой, и каждый раз, когда снизу доносился взрыв смеха из обеденного зала «Золотого Грифона», Шейн вздрагивал, будто пойманный с поличным. Хотя его пока не на чем было ловить. Пока. Он добрался до нужного этажа и остановился в начале коридора. Длинный, устланный алым ковром, тускло освещённый редкими кристаллами-светильниками в форме застывших язычков пламени — всё в этой стране сводилось к огню, даже освещение в гостиницах — коридор уходил вдаль и казался бесконечным. Где-то неподалёку жили его собственные товарищи по команде. Где-то рядом спала Астрид, велевшая ему не делать глупостей в чужой стране. «Здесь у нас нет ни друзей, ни защиты. Только мы сами». Шейн стиснул зубы и пошёл вперёд. Двери проплывали мимо — золочёные цифры на тёмном дереве. 408. 410. 412. Он остановился. Дверь была обыкновенной. Ничем не отличалась от десятков других — то же дерево, та же золочёная фурнитура, та же отполированная ручка. И всё же Шейн смотрел на неё так, будто за ней клубилась сама Буря — концентрированная сила, способная сжечь дотла одним касанием. В каком-то смысле так оно и было. Он поднял руку. Замер. Костяшки остановились в сантиметре от дерева. «Ещё можно уйти, — нашёптывал разумный голос, тот, что говорил голосом отца, голосом долга, голосом пяти поколений Холландеров. — Развернись, спустись, вернись в номер и запри дверь. Утром ты будешь безупречным наследником, который не совершил ничего непоправимого. Никто не узнает о твоём позорном малодушии». Шейн закрыл глаза. И в этот момент — прежде, чем он успел постучать, прежде, чем успел струсить и сбежать, дверь открылась. Илья стоял на пороге. На нём были только тёмные штаны, низко сидящие на бёдрах, и больше ничего. Свет из коридора лёг на голую кожу, на широкие плечи, на грудь, расчерченную золотыми с алым отливом Печатями — теми самыми, что Шейн видел вспыхивающими на арене, но никогда так близко и уж тем более, не на обнажённом теле. Печати спускались по торсу витиеватым узором, ныряли под пояс штанов, обвивали предплечья. Илья носил их открыто, как украшение — полная противоположность тонкой, нарочито сдержанной вязи на бледных руках Шейна. Тёмно-русые волосы были взъерошены, ещё влажные после душа. Янтарные глаза смотрели на Шейна без насмешки, без привычной кривой ухмылки. Серьёзно. Внимательно. С чем-то, похожим на неверие. — Ты пришёл, — тихо произнёс Илья. Не вопрос, констатация — его излюбленная манера. Но голос дрогнул на последнем слоге, выдав то, что лицо пыталось скрыть. — Я… — начал Шейн и обнаружил, что во всём словарном запасе двух языков, которые он знал, не находится ни единого подходящего слова. Он пришёл. Вот он, стоит здесь, на пороге катастрофы, в чужой стране, в логове врага, и сердце колотится так, что эхо его барабанного боя отдаёт в горле. Объяснений у него не было. Оправданий тоже. Илья отступил вглубь комнаты, освобождая проход. — Заходи, — сказал он. — Пока тебя не увидели в коридоре. Это было разумно. Это было единственным разумным замечанием во всей сегодняшней безумной затее. Шейн шагнул внутрь.

***

Дверь затворилась за его спиной с тихим щелчком. Несколько секунд они просто стояли. Номер был обставлен в той же кричащей выррийской роскоши, что и весь «Золотой Грифон»: тяжёлые алые портьеры, золочёные канделябры с магическими свечами, широкая кровать под балдахином. Где-то за окном пульсировал Златояр, далёкий и многоголосый. В комнате было тепло — слишком тепло для Шейна, привыкшего к эринорскому морозному воздуху, и это тепло шло не только от светильников. Оно шло от Ильи. Тот стоял в шаге, и от него волнами расходился жар, дымный, пряный, узнаваемый. Шейн стянул капюшон. Открыл рот, чтобы сказать что-нибудь — что угодно, какую-нибудь колкость, чтобы вернуть привычную дистанцию. — Послушай, — начал он, — это не значит, что я… — Знаю, — перебил Илья. Сделал шаг ближе. — Это ничего не значит. — Именно. — Конечно. И всё равно ни один из них не двинулся прочь. Они стояли так близко, что Шейн различал отдельные капли воды, не высохшие на ключицах выррийца. Видел синяк на скуле — память о столкновении в третьем периоде. Видел, как ходит грудь — Илья дышал чаще, чем следовало бы человеку, который просто открыл дверь знакомому из команды соперников. — Ты прочитал записку, — сказал Илья. Его голос упал почти до шёпота. — Значит, мне не показалось. Там, на поле. — Илья… — Скажи, что я ошибся. Шейн молчал. — Скажи, — повторил Илья, и его рука поднялась, зависла в воздухе у щеки Шейна, не касаясь, — скажи, что я ошибся. Я открою дверь, а ты уйдёшь. Мы вернёмся к игре. Будем врагами на арене. Жар его ладони ощущался даже на расстоянии. Шейн чувствовал, как этот жар притягивает его, как лёд тянется к огню — притяжение полюсов, которому он так отчаянно сопротивлялся последний месяц. — Ну? — выдохнул Илья. Шейн не сказал ничего. Вместо этого он подался вперёд — на тот самый последний сантиметр, разделявший их — и поцеловал его. И всё, что копилось целый месяц под слоем дисциплины и самообмана, прорвалось наружу, как магия сквозь перегревшуюся Печать. Этот поцелуй был не таким, как в зале Б-4. Тот был случайным, отчаянным, столкновением. Этот — намеренным. Шейн не вполне понимал, что делает, но делал это, и от осознания собственного выбора у него темнело в глазах. Губы Ильи оказались такими же, какими он их помнил: мягкими, обжигающе горячими, с привкусом чего-то пряного и незнакомого. Илья ответил мгновенно — будто только этого и ждал весь месяц. Руки выррийца легли Шейну на талию, рывком притянули ближе. Горячие ладони обожгли даже сквозь ткань рубашки, и Шейн задохнулся, вцепляясь пальцами в голые плечи Ильи, чувствуя под ладонями жар чужой кожи, твёрдость мускулов, лихорадочный стук сердца. — Подожди, — пробормотал Илья ему в губы, и тут же, противореча самому себе, углубил поцелуй, — твоя одежда… — Что с ней? — Слишком много. Илья потянул вверх край кофты, и Шейн поднял руки, позволяя стащить её через голову. Прохладный воздух — относительно прохладный, в этой-то жаре — коснулся обнажённой кожи, и тут же его сменил жар чужих ладоней, скользнувших по бокам, по спине, по тонкой серебристо-голубой вязи Печатей, покрывавшей руки Шейна от запястий до плеч. Илья замер на мгновение, разглядывая их. — Красивые, — сказал он хрипло, проводя пальцем вдоль одной из линий. — Холодные. Как ты. — Я не… — Холодный. — Илья наклонился, прижался губами к месту, где Печать огибала плечо. — Снаружи. Там, где касались его губы, кожа вспыхивала — не от магии, от чего-то более простого и более опасного. Шейн запрокинул голову, и из горла вырвался звук, которого он от себя не ожидал, — тихий, беспомощный. Серебристая вязь на его руках замерцала холодным светом, отзываясь на чувства хозяина, и в воздухе между ними зашипело: лёд встретился с огнём, и поднялось облачко пара. Илья отстранился, посмотрел на свои Печати — те горели золотом, — потом на Печати Шейна. Усмехнулся, и впервые за вечер в этой усмешке мелькнуло что-то от прежнего, нахального Розанова. — Видишь? — сказал он. — Магию не обманешь. — Заткнись, — выдохнул Шейн. — Заставь меня. Те же два слова. Тот же вызов, что месяц назад опрокинул всю его жизнь. Шейн не стал дожидаться повторного приглашения. Он толкнул Илью назад к стене и прижался к нему всем телом, целуя жадно, зло, отчаянно. Илья глухо застонал ему в рот, развернул их одним движением — теперь спина Шейна вжалась в холодную стену, — и это было борьбой, это было дуэлью, как на арене, где каждый рвался вести. Руки Ильи спустились ниже, на ягодицы эринорца, прижали бёдра к бёдрам, и Шейн почувствовал, насколько Илья возбуждён — твёрдый член упирался ему в живот сквозь две тонкие тканевые преграды — и от этого ощущения собственный член Шейна налился такой тяжестью, что стало почти больно. — Кровать, — выдохнул Илья. — Сначала это, — Шейн дёрнул завязку его штанов. Они избавились от остатков одежды торопливо, неловко, мешая друг другу. Штаны Ильи полетели на пол, следом — брюки Шейна, и наконец они стояли друг напротив друга обнажённые, и Шейн позволил себе посмотреть. Илья был великолепен. Широкие плечи, мощный торс, расчерченный золотыми Печатями, спускавшимися по бёдрам. Член — толстый, ровный и длинный, со внушительных размеров головкой — выдавал нетерпение не хуже сбитого дыхания. Шейн сглотнул, чувствуя, как от одного взгляда внутри всё сжимается тугим горячим узлом. — Нравится? — спросил Илья, и в голосе не было привычной насмешки — только хрипота. — Самовлюблённый засранец, — буркнул Шейн, но вспыхнувшие щёки выдали его с потрохами. — Ты всё ещё краснеешь. — Илья шагнул ближе, обхватил ладонью лицо Шейна, провёл большим пальцем по горящей скуле. — Когда злишься. Когда хочешь. Одинаково. Это мило. Шейн хотел ответить, но Илья опустил руку — ниже, по груди, по животу — и обхватил его член горячими пальцами. Вместо слов у Шейна вырвался стон. Жар. Боги, жар. Рука Ильи была обжигающе горячей, и это ощущение, столь чуждое ледяному магу, привыкшему к холоду, оказалось почти невыносимым в своей остроте. Шейн толкнулся вперёд, в это тепло, упёрся лбом в плечо Ильи, тяжело дыша, пока тот двигал ладонью — медленно, изучающе, словно запоминая. — Так? — спросил Илья тихо. — Да, — выдохнул Шейн. — Боги, да. Они добрались до кровати кое-как, не разрывая контакта. Шейн упал на спину, на тяжёлое алое покрывало, и Илья навис над ним — большой, горячий, заслоняющий свет свечей. Несколько секунд он просто смотрел, и под этим взглядом — янтарным, потемневшим, серьёзным — Шейн чувствовал себя обнажённым куда сильнее, чем из-за отсутствия одежды. — Я думал об этом, — сказал Илья. — Целый месяц. — Я думал, ты не умеешь думать так долго, — попытался съязвить Шейн, но голос сорвался, когда Илья опустился ниже и прижался губами к его шее. — Каждую ночь, — продолжил Илья, не обращая внимания на колкость, прокладывая дорожку поцелуев вниз по груди. — После того зала. Думал, какой ты на вкус. Как звучишь. — Он прикусил кожу над соском, и Шейн вздрогнул всем телом. — Хотел узнать. — Тогда чего ты ждёшь? — выдохнул Шейн, и это прозвучало почти как мольба. Илья усмехнулся ему в ключицу. А потом — спустился ещё ниже. Когда горячий рот Розанова сомкнулся вокруг его члена, Шейн ахнул и выгнулся. Звук, который он издал, был громким, постыдным, и он зажал себе рот ладонью — стены в гостинице тонкие, а за ними спят товарищи по команде, — но Илья отвёл его руку. — Хочу слышать, — сказал он, оторвавшись на секунду, и тут же вернулся к делу. Шейн старался сдерживаться, но у него не получалось. Он зарылся пальцами в густые волосы Ильи, чувствуя, как жар чужого рта окутывает его, как умелый язык сводит его с ума, и постанывал, не узнавая собственный голос. Печати на его руках вспыхивали и гасли неровными всполохами, по коже пробегала ледяная крошка, тут же тающая от жара Ильи, и где их магия соприкасалась — там шипел пар, оседал капельками конденсата на разгорячённой коже. — Розанов, — выдохнул он, чувствуя, как подступает край, — Розанов, если ты не остановишься… Тот отстранился. Поднялся, навис над Шейном, и его губы были влажными, припухшими, а глаза — почти чёрными от расширившихся зрачков. — Я хочу больше, — сказал Илья. — Хочу тебя всего. Можно? И в этом коротком вопросе — «можно?» — было столько неожиданной осторожности под обычной нахальной бронёй, что у Шейна перехватило дыхание. — Да, — сказал он. — Да. Только… я никогда… — Знаю. — Илья наклонился, поцеловал его — медленно, почти нежно, так непохоже на всё остальное. — Я осторожно. Скажешь стоп — остановлюсь. Договорились? Шейн кивнул, не доверяя голосу. Илья потянулся к прикроватной тумбе, достал флакон с густым снадобьем-смазкой — приготовил заранее, понял Шейн, и от этой мысли — что Илья всё это представлял, готовился, ждал — внутри вспыхнуло что-то жаркое и отчаянное. То, что было дальше, Шейн запомнил обрывками, вспышками ощущений. Скользкие горячие пальцы, осторожно подготавливающие его — сначала непривычно, странно, потом всё лучше, пока он сам не начал подаваться навстречу. Голос Ильи, низкий, успокаивающий, шепчущий что-то на смеси двух языков. Жар, везде жар — чужого тела, чужого дыхания, чужих губ на его шее, на плече, на виске. — Готов? — спросил Илья, устроившись между его разведённых бёдер. — Да, — выдохнул Шейн. — Давай уже. И Илья вошёл — медленно, дюйм за дюймом, давая привыкнуть. Шейн застонал сквозь зубы, вцепившись в плечи Ильи, чувствуя растяжение, жар, заполненность — слишком много ощущений сразу, и все незнакомые. — Всё в порядке? — прошептал Илья, замерев, дрожа от усилия не двигаться. — Да… — порывисто ответил Шейн. Просто… Дай мне минутку. Шейн сделал глубокий вдох. Расслабился. И боль от непривычного натяжения отступила, сменяясь чем-то другим, тягучим и горячим. — Теперь можно, — сказал он. Илья начал двигаться — сначала медленно, осторожно, потом, когда Шейн начал стонать и подаваться навстречу, всё увереннее. И это было — Шейн не находил слов. Это было слишком: жар Ильи внутри и снаружи, его тяжесть, его руки, переплетённые с руками Шейна, прижатые к покрывалу. Их Печати соприкасались — серебро и золото, лёд и пламя, — и магия искрила между ними, оставляя на коже Шейна красноватые отметины от жара, на коже Ильи — белёсые следы инея, тут же тающие. — Смотри на меня, — потребовал Илья, и Шейн открыл глаза, которых не помнил, когда зажмурил. Они смотрели друг на друга, пока Илья двигался в нём, и в янтарных глазах Шейн видел отражение собственного безумия, собственного отчаяния, собственного — он не позволял себе слова, но оно всё равно было здесь, в комнате, между ними, неназванное и оттого ещё более огромное. Илья сменил угол, и Шейн вскрикнул — что-то внутри вспыхнуло ослепительной волной удовольствия. Илья усмехнулся, повторил движение, ещё и ещё, и Шейн уже не сдерживал стонов, стараясь утопить их в подушке и цепляясь за него, царапая спину, чувствуя, как стремительно несётся к краю. — Розанов, — выдохнул он, — я сейчас… — Давай, — прошептал тот, обхватывая его член рукой, двигая в такт толчкам. — Давай, я с тобой, давай… Шейн кончил с приглушённым криком, выгибаясь, и весь мир на мгновение стал белым — как в момент удержания, как золотая вспышка победы, только во сто крат сильнее. Печати на его руках вспыхнули ярким серебром, по всему телу прошла ледяная волна, и стекло в окне покрылось узором инея. Илья последовал за ним через несколько толчков, замерев, уткнувшись лицом в шею Шейна, и его Печати вспыхнули золотом, и Шейн почувствовал волну жара, прокатившуюся по телу, столкнувшуюся с его собственным холодом. Пар поднялся над ними облаком, окутывая, скрывая, и где-то на грани сознания Шейн ощутил — не головой, а чем-то под рёбрами — чужие чувства, перелившиеся к нему через этот контакт, через эмпатию крови, которую Илья, кажется, не сумел сдержать в момент пика. Восторг. Желание. Облегчение. И — нежность. Такая огромная, такая отчаянная, что у Шейна защипало в глазах. Он зажмурился. Сделал вид, что не почувствовал. Они лежали рядом в тишине, пока выравнивалось дыхание. Илья перебрался на спину, не касаясь Шейна, но и не отодвигаясь — между их телами оставалась узкая полоса горячего воздуха. За окном Златояр продолжал жить своей шумной ночной жизнью, равнодушный к двум магам, нарушившим все мыслимые правила в комнате 412. Иней на стекле медленно таял, стекая крупными каплями. — Это ничего не значит, — сказал Шейн в потолок. Собственный хриплый голос показался ему странно чужим. — Конечно, — отозвался Илья. Тоже хрипло. — Просто выпустили пар. — Именно. Молчание. Долгое, тяжёлое, пронизанное всем тем, что ни один из них не осмеливался произнести. Шейн смотрел в потолок — выррийский, расписанный золотыми завитками, такой непохожий на белую гладь его собственной спальни — и пытался убедить себя, что разумный голос был прав. Что это была ошибка. Что утром он встанет, оденется, спустится к команде и снова станет безупречным наследником Холландеров. Вот только тело его помнило всё слишком свежо. И, что хуже — помнило то, что прорвалось от Ильи в момент, когда между ними обрушились все стены. — В следующем месяце, — сказал Илья тихо, не поворачивая головы, — матч в Вестморе. Нейтральная территория. Шейн не ответил. Но и не отказался. Рука Ильи нашла его руку в полумраке — осторожно, будто проверяя, не отдёрнется ли. Шейн не отдёрнул. Их пальцы переплелись — серебристые Печати рядом с золотыми, — и так, не глядя друг на друга, не произнося ни слова, Шейн и сам не заметил, как они провалились в сон. Шейн проснулся на рассвете — сработала привычка, выработанная годами тренировок. Несколько секунд он не понимал, где находится. Чужой потолок, чужие запахи — дым, пряности, пот, что-то неуловимо принадлежащее только Илье. Чужое тепло у бока. Потом память вернулась разом, окатив горячей волной стыда. Илья спал рядом. Во сне его лицо разгладилось, лишилось привычной нахальной маски, и выглядел он почти беззащитным — большой, тёплый, опасный человек, которому Шейн только что отдал больше, чем кому-либо за всю жизнь. Шейн осторожно высвободил руку из его пальцев. Илья что-то пророкотал во сне на выррийском, но не проснулся. Шейн выскользнул из кровати, морщась от непривычной ломоты в теле — приятной и постыдной одновременно. Оделся в полумраке, торопливо, подбирая разбросанную по полу одежду. Натянул капюшон. Бросил последний взгляд на спящего Илью — всего один, короткий, который он позволил себе как преступную роскошь, — и шагнул к двери.