Глава 3
19 апреля 2026 г., 13:07
Воздух ледяной, когда Майк медленно приходит в себя на следующее утро; простыни настолько холодные, что кажутся почти влажными.
Он переводит взгляд на запасной матрас — и облегчённо выдыхает, увидев Уилла: тот всё ещё крепко спит под горой одеял, глаза плотно закрыты, рот чуть приоткрыт, губы сухие, потрескавшиеся.
Майк одёргивает себя — перестаёт смотреть — и быстро выбирается из комнаты, пока Уилл не успел пошевелиться. Не хотелось снова делать всё неловким, когда они только-только начали хоть куда-то двигаться.
Спускаясь вниз, Майк думает о том, что Уилл ни разу не оставлял ни одеяло, ни подушку, когда просыпался: всегда аккуратно уносил их обратно в подвал, будто предложение Майка могли забрать в любую секунду. Майк не понимал, почему Уилл так прячет их новые ночёвки — будто в этом есть что-то неправильное. Но ведь ничего неправильного нет. Мама вообще-то сама поощряла, чтобы они ночевали в комнате Майка.
Тогда почему Уилл так боится, что его «поймают»?
Майк думает: а вдруг отец что-то сказал Уиллу, пока Майка не было рядом. Что-то достаточно серьёзное, чтобы вбить в него этот страх, этот стыд.
Майк слишком хорошо знает, каким странно-угрожающим бывает его отец. Когда Майк был младше, отец из всех мальчишек Партии больше всего не любил именно Уилла — у него будто была настоящая непереносимость к нему. В те дни, когда Уилл приходил, когда все четверо часами играли в DnD в подвале, отец обязательно заводил разговоры о том, что «правильно» и «неправильно» для двух мальчиков-друзей.
«Знаешь, Майк, этот Уилл — плохие новости. Такие, как он, далеко не уйдут. Я тебе говорю».
Майк никогда до конца не понимал, почему отец говорит такое, но знал одно: с того самого ужина каждый раз, когда он обнимал Уилла при встрече и на прощание, в груди разгорался какой-то стыд.
Майк вздрагивает от воспоминаний — от этих комментариев, от раздражённых шепотков отца.
Пытаясь отвлечься от мыслей, которые становятся всё хуже, он натягивает капюшон и вставляет в ухо один из двух наушников — надеясь утопить голос отца в тексте песни.
***
Уилл ждёт на верху лестницы, прислушиваясь. Из кухни доносится тихое бормотание. В коридоре тишина, нарушаемая лишь медленным и размеренным тиканьем часов. Как и прошлым утром, кровать Майка была пустой, когда Уилл проснулся. И, как и прошлым утром, Уилл тихо, стараясь не издавать ни звука, относит постельное бельё в подвал. Родители Майка нечасто спускаются в подвал, но он не хочет рисковать. Мысль о том, что мистер Уилер забредёт сюда в поисках новых батареек или свечей и обнаружит матрас Уилла без подушки и одеяла, вызывает у него дрожь. Он не хочет, чтобы тот задавал вопросы о том, где Уилл проводит ночь. На кухне Уилеры сидят за столом, лица бледные после очередной холодной ночи. Уилл бросает взгляд на Майка, который, к его удивлению, не отводит глаза. Он не улыбается, но, по крайней мере, замечает его. Это прогресс. — Доброе утро, — говорит Уилл, садясь рядом с братом. — Что-то ты поздно встал, — отвечает мама Майка, чуть удивлённо, но всё равно улыбаясь. — Э-э, да. Уилл тянется за маслом и аккуратно намазывает его на тост. Это правда, обычно он просыпается одним из первых в этом доме, но что-то в том, что он спит в спальне Майка, кажется, выбивает его из колеи каждую ночь. Он бросает ещё один взгляд на Майка, который уже смотрит на него. Оба мальчика быстро отводят глаза. — В подвале очень холодно? Прямо дыхание видно? — вмешивается Холли, совершенно не чувствуя напряжения за столом. Уилл поднимает взгляд. И, возможно, он колеблется на секунду дольше нужного, потому что внезапно все лица за столом поворачиваются к нему – Холли, миссис Уилер, Джонатан, Нэнси и Майк. Он бросает взгляд на мистера Уилера, который впервые с тех пор, как Уилл его узнал, не прячется за газетой. Вместо этого он следит за разговором, приподняв одну бровь, ожидая ответа. — Эм… да, — наконец говорит он, и щёки у него становятся очень розовыми. — Холодно. Но не так уж плохо, и одеяла помогают. Я нормально сплю. Он не знает, почему лжёт. Ведь он и Майк не сделали ничего плохого. Но Тэд Уилер сказал это всего пару дней назад, и теперь эти слова эхом звучат в голове Уилла: «Взрослые мальчики не должны спать в одной комнате». Он сказал это так, как будто это что-то грязное. Как будто Уилл что-то замышляет, или как будто то, что не так с Уиллом, может передаться Майку, если они проведут слишком много ночей за закрытыми дверями. И даже если это всего лишь подтекст, Уилл всю жизнь скрывал эту часть себя. Это как вторая натура, старая привычка, знакомый голос, который говорит: «Не делай ничего странного. Не веди себя подозрительно». И в конце концов, у мистера Уиллера есть власть выгнать его. Это его дом. Он буквально владеет им. Масли Майка путаются. Почему Уилл врёт? Почему враньё слетает с его губ так легко — без единого колебания? В детстве Уилл ненавидел ложь настолько, что начинал тихо плакать — слёзы стекали по румяным щекам, — когда Партия устраивала розыгрыш миссис Байерс. Он был таким… правильным. Никогда не хотел, чтобы кто-то чувствовал себя преданным или лишним. Он был хорошим. Слишком хорошим для Майка. Может, поэтому они и перестали быть друзьями — потому что Майк на самом деле слишком резкий, слишком громкий, слишком отстранённый, слишком избегает всего, и вообще его трудно не то что любить — просто терпеть. Мысли Майка прерывает голос мамы: она снова начинает суетиться. — Если тебе что-то нужно, ты скажешь мне, хорошо? — говорит она, переводя ободряющий взгляд с Уилла на Джонатана. — Я пообещала Джойс, что вы будете в тепле и под присмотром. И мне не нравится мысль, что вы мёрзнете в подвале. — Я правда в порядке, — отвечает Джонатан, смущённо. Скорее всего потому, что он тоже — как и Уилл — тайком спит не там, где «должен». Майк всё ещё тонет в жалости к себе, и, подняв наконец глаза, замечает: Уилл смотрит на него. Брови чуть приподняты — вопросительно. Но Майк просто отворачивается, вместо того чтобы как-то его успокоить. Он не хотел, чтобы Уилл думал, будто такое враньё нормально. Майк чувствует себя преданным — и сам не понимает почему. И тут мама переводит взгляд на Майка и спрашивает, почти обвиняюще: — Ты ведь предложил Уиллу свою комнату, да, Майк? Повисает тишина, слишком долгая. Уилл наблюдает, как морщинка на лбу Майка становится всё глубже. Он уже собирается ответить, когда мистер Уилер прочищает горло и бормочет: — Господи, они же мальчишки, а не младенцы. Не в гараже же они спят. — Да, — тут же подхватывает Уилл, будто пытаясь понравиться отцу Майка. — Э-э, да. И мы благодарны. Правда, этого более чем достаточно. Мне нравится спать в подвале, это как… наша комната теперь. Так что я бы не хотел иначе. Опять. Опять он врёт. Что вообще происходит, раз Уилл так не похож на себя прежнего? И почему отец в последнее время стал ещё большим мудаком? — Мне тоже нравится моя комната, — вставляет Холли, вообще не замечая, как в воздухе всё ломается. Всё время завтрака Уилл пытается поймать взгляд Майка, но тот не поднимает головы, размазывая еду по тарелке. Морщинка между его бровями не исчезает. Да пошли они все. Думает Майк. После завтрака Джонатан и Уилл собираются в хижину Хоппера, чтобы встретиться с мамой и Оди. Уилл как раз спускается по лестнице в подвал, чтобы взять чистую одежду из ящика, когда Майк проскальзывает в дверь. — Зачем ты соврал? — Что? Уилл оборачивается. Майк стоит наверху лестницы, на нём капюшон, из-под которого торчат кудри. — Зачем ты соврал? Тон в голосе Майка незнакомый. Не злой, но близкий к этому — брови нахмурены, губы сжаты в тонкую линию. Будто Уилл обидел его лично. Желудок Уилла сжимается, воздух между ними внезапно становится холоднее. — О чём ты вообще, Майк? Уилл продолжает спускаться в подвал и копаться в ящиках. Майк не отстаёт — идёт следом, упирается. — Ты соврал всем, где ты спал этой ночью, и даже не моргнул. Наговорил про то, как тебе нравится спать здесь… Я не понимаю, зачем ты это сделал. Майк чувствует, как горло снова сжимается — как всегда, когда он пытается объяснить, что у него внутри. — Ладно? — конечно, Уилл солгал, но у него есть свои причины, и, возможно, он объяснил бы их Майку, но в том, как Майк просто спустился сюда и напал на него, есть что-то такое, что заставляет его забыть обо всех причинах. Почему его вообще это волнует? Какое ему дело? — И что? Это неправильно. Это нечестно. Злиться должен Майк, а не наоборот. — Ну? — добавляет Уилл. — «И что»? — Майк не верит. — Я не понимаю, почему ты специально позволил моей маме переживать, что ты тут замерзаешь! Голос трещит, он изо всех сил держит слёзы. — И я не знаю… мне просто странно, как легко ты врёшь, когда раньше ты всегда говорил, что врать — плохо. Что ты никому никогда не будешь врать. В чём вообще дело? Джонатан больше года врёт родителям Майка о том же самом. Майк всё время врёт им. Майк лгал ему много раз – о том, что они снова будут лучшими друзьями, о том, что они будут работать в команде, о том, как он сожалеет, что обращался с ним как с дерьмом. — Я не врал тебе, Майк. Ты ведёшь себя так, будто я лично тебя оскорбил. После этих слов у Майка горло будто закрывается окончательно. Это не совсем неправда. Майку и правда кажется нечестным, что Уилл врёт так легко и так много — особенно сейчас, когда они как будто пытаются снова стать ближе. — Наверное, я просто не понял, насколько ты изменился. Желудок Уилла падает. Как из всех людей на свете Майк может говорить об изменениях.. — Ты тоже изменился, Майк. — Ну… значит, мы больше не знаем друг друга. — Наверное, да. Грудь Майка начинает болеть. Возвращается знакомое ощущение: стены подбираются ближе, лёгкие не могут расправиться, вдохи становятся мелкими и неполными, зрение плывёт, и накатывает тошнота. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Только не сейчас. Только не снова. Они пристально смотрят друг на друга, и Уилл тысячу раз представлял себе этот момент – ещё тогда, когда он думал, что они смогут всё обсудить. Поговорить о том, как они изменились, и обо всём, что произошло. Но никогда это не было так. Никогда так холодно. — Мне надо идти, — говорит Уилл. — Так что если у тебя нет ничего, кроме обвинений, отойди. Майк без колебаний отступает в сторону, выражение его лица нечитаемое. И Уилл тоже не колеблется, проталкиваясь мимо него. Он взбегает по лестнице и встречает Джонатана в коридоре. — Мы можем поехать? Сейчас?***
Когда Майк слышит шаги и хлопок входной двери, он срывается наверх, в свою комнату. Захлопывает дверь и бросается на пол — потому что боится упасть в обморок, если окажется слишком высоко над ним. Он уже рыдает. Бесконтрольно, без остановки. Слёзы текут по лицу бесконечной горячей влажной полосой. Он задыхается, хватается за грудь, отчаянно пытается успокоиться. Он пытается «ударить» себя обратно в реальность: сжимает кулаки, бьёт по ногам — что угодно, лишь бы заглушить это чувство внутри. После нескольких провальных попыток он подползает к матрасу, где Уилл спал последние две ночи, и сворачивается там клубком. Если зажмуриться достаточно сильно, матрас ощущается как объятие. И на нём всё ещё есть следы запаха Уилла — достаточно, чтобы Майк сжался ещё сильнее и вдохнул глубоко, цепляясь за знакомое. Это пахнет теплом. Будто одного присутствия Уилла в воздухе хватает, чтобы согреть Майка изнутри. Минут через тридцать рыданий и икоты Майку наконец удаётся немного успокоиться. Он даже проваливается в сон — всё ещё свернувшись там, где лежало тело Уилла. *** Во время поездки на велосипеде Уилл молчит. Его сердце быстро колотится от смеси гнева и замешательства. Вчера вечером у них всё было нормально. Возможно, они даже добились какого-то прогресса. Как всё могло так быстро обостриться? Он бы объяснил Майку, почему солгал, если бы тот просто нормально спросил его. — Хочешь поговорить об этом? — зовёт Джонатан, едущий рядом с ним на велосипеде мимо голых деревьев. — Нет. Уилл даже думать об этом не хочет. Как только они приезжают в хижину, ему почти удаётся отвлечься. Мама не отпускает его, обнимая, словно они не разговаривали месяцами. С горящим камином в хижине уютно, как в настоящем доме. В детстве дом Байерсов всегда был в беспорядке, организованный таким образом, который никто толком не понимал. Теперь, когда его мать живёт с Хоппером, их беспорядки смешались, и, кажется, ничто больше не имеет логичного места. Но это утешающе, разительный контраст с традиционной чистотой дома Уилеров, которая заставляет Уилла чрезмерно заботиться о том, чтобы не оставить ни одной крошки на столе. — Мы тут думали, — говорит Оди, держа Уилла за руку, пока они сидят за журнальным столиком. На столе стоит замороженный торт, который, должно быть, начал оттаивать сразу после выхода из строя холодильника – он выглядит немного размокшим. — Насчёт отключения электричества. Странно, что нам не дают никакой информации, да? Оди берёт папку с пола рядом с диваном – самое подходящее место для неё, да – и открывает её. В ней несколько рукописных листов, набросков и фотографий людей, которых Уилл не узнает. Джойс, сидящая по другую сторону от него, протягивает руку, чтобы взять одну из страниц. — Мы, конечно, не знаем наверняка. Но мы хотели сделать хоть что-то. Просто для подстраховки. — Что это? — спрашивает Джонатан, беря другую страницу. Уилл смотрит, как он прослеживает линии чего-то похожего на ментальную карту, в середине которой слова «ОТКЛЮЧЕНИЕ ЭНЕРГИИ». — Мы подумали, что это может быть как-то связано с вратами. Может быть, чтото сбежало по туннелям и нарушило работу линий электропередач, — объясняет их мать. — Это объяснило бы, почему никто не даёт никаких ответов, — добавляет Хоппер. — Сбежало, — повторяет Уилл, и его сердцебиение учащается. Последние два дня он боялся именно этого, иррациональный страх, которому он старался не поддаваться, – чего-то, скрывающегося где-то внизу, вынюхивающего его, находящего его в холоде. Этого достаточно, чтобы он забыл о ссоре с Майком. — Мы этого не знаем, — говорит Джонатан, сразу заметив перемену в поведении Уилла. — Военные следят за вратами. Ничто не сможет выйти незамеченным, особенно, не вызвав массовую панику. Давайте не будем торопиться с выводами. — Да, конечно. Возможно, просто поломка на линии или перегрев какого-нибудь автоматического рубильника, — говорит Хоппер. — Мы просто хотим убедиться, — Джойс касается руки Уилла, и ему не нравится её взгляд. — Что бы это ни было, — говорит Уилл, впиваясь ногтями в ладони и стараясь сохранять спокойный голос. — Какой у нас план? Вы хотите пойти проверить линии, врата или... — Уже занимаюсь этим, — Оди протягивает ему фотографии. На них мужчины, которых Уилл никогда раньше не видел. — Мама вырезала их из газет. Тут лица всех важных людей, которые могут что-то знать об отключении электричества. Я шпионю за ними. — И как дела? — Пока безуспешно. После ещё пары предложений за столом повисает тишина. У Уилла глубоко внутри возникает ощущение, что, если бы не он, все бы уже делились своими теориями, но вместо этого они сдерживаются. Он ненавидит это – когда вокруг него ходят на цыпочках. — Это просто чтобы убедиться, — снова говорит Джойс. — Кто хочет ещё торта? Позже Уилл наблюдает, как Оди, их мама и Хоппер притворно спорят на кухне. Они передвигаются по домику так естественно, словно нашли здесь своё место и приспособились к жизни в своей маленькой семье. — Я тоже завидую, — вздыхает Джонатан, опускаясь рядом с ним. — Знаешь, это жутко, когда ты так читаешь мысли людей. Джонатан смеётся. — Я могу делать это только с тобой. Уилл улыбается и оглядывается на троих людей. — Мне немного надоело жить в доме Уилеров. Джонатан мягко толкает его локтем. — Уверен, вы с Майком сможете всё уладить. Уилл закатывает глаза. — Уйди из моей головы, пожалуйста. — Прости. Когда солнце садится и они вспоминают, что уличные фонари не работают, Джойс заставляет их поторопиться. На обратном пути Уилл принимает решение: сегодня ночью он не пойдёт в комнату Майка. Честно говоря, он лучше замёрзнет насмерть На этот раз Уилл готовится к холоду. Он греет воду на походной плитке и наливает её в кружку, бросая в кипяток чайный пакетик. Внизу он зажигает несколько свечей на столе, надеясь, что их слабое пламя повысит температуру в комнате. Сорок восемь часов без электричества делают воздух тяжёлым, холод проникает под одежду и остаётся там, грызя кожу, проникая в кости. Дыхание Уилла наполняет воздух туманом в тусклом свете. Он кутается в два одеяла, дрожа, садится за стол, скрещивая ноги, и пьёт чай, который остывает слишком быстро, на его вкус, свет свечей ловит пар от кружки. Перед ним лежит раскрытый альбом для рисования – жалкая попытка отвлечься как от ссоры с Майком, так и, что более важно, от того, что сказали Оди и их мать ранее. Если они думают, что что-то вырвалось из врат, то насколько это на самом деле иррационально? Думать, что что-то хочет добраться до него? И, хотя Уилл не хочет признавать этого прямо сейчас, то, что он провёл последние две ночи с Майком, помогало. Потому что теперь, когда он один в холодной, тёмной комнате, страх возвращается. Это глупо. Он не хочет зависеть от Майка. Он ничего не хочет от него. Он сжимает кружку в одной руке, чтобы согреться, и рисует всё, что приходит в голову. Сейчас он делает набросок дома. Через каждые несколько линий он останавливается, чтобы потереть пальцы о ладони. Карандаш кажется жёстким в руке. Сначала он рисует формы, линии, затем детали: дверь, оконные рамы, рёбра крыши. Когда ему было тринадцать, Уилл перестал рисовать на несколько месяцев. Это было как раз перед Снежным Балом, когда он нашёл стопку рисунков в гостиной. Он спросил об этом маму, и она рассказала ему, как он лихорадочно зарисовывал все эти прожилки и ветки, создавая карту Хоукинса, о которой он не должен был знать. Он вздыхает, вырывает страницу и начинает заново. Это ужасающее ощущение — знать, что кто-то взял контроль над твоим телом. Это то, что Уилл больше никогда не хочет испытывать.***
Спустя примерно четыре часа Майка резко будит шум снизу — кто-то ходит по дому. Он трет опухшие глаза и понимает, где уснул. Быстро вскакивает и запихивает матрас обратно под кровать, не понимая, почему вообще туда залез. Он просто устал. Он плохо спит. Это холод, вот и всё. Он смотрит на часы — снова вечер. И реальность утренней ссоры бьёт по нему заново. Он снова начинает «гореть»: футболка под свитером липнет к коже. Нет. Он не может пройти через это ещё раз. Уилл может вернуться в любую минуту и увидеть эту сторону Майка — эту тайную, которую Майк до сих пор держал под замком. И он не собирается выпускать её наружу. Чтобы отвлечься, он снова включает плеер. В наушниках играет *Boys Don’t Cry* группы The Cure — довольно иронично, учитывая, в каком состоянии он был утром. Майк берёт старый комикс, который, наверное, читал раз двадцать. Ему нужна привычность. Что-то, что не меняется. На улице темнеет. Сил спуститься на ужин у него так и не нашлось, он пропускает его и съедает какой-то батончик, валявшийся на столе уже неделю. И, дожёвывая последний кусок, слышит, как открывается и закрывается входная дверь. Уилл вернулся. Сердце начинает биться быстрее. Майк вскакивает и вытаскивает матрас из-под кровати. Несмотря на ссору, часть его всё ещё надеется, что Уилл поднимется наверх и они снова окажутся вдвоём. Проходит сорок минут — Уилла нет. Сорок минут превращаются в час. И Майк, собрав всё своё мужество и проглотив гордость, тихо идёт вниз — в подвал. Он проходит мимо храпящего отца, который, как обычно, валяется в своём тупом кресле у дивана. Но у двери подвала его накрывает понимание: это же так тупо. Уилл очевидно избегает его специально. И спускаться сюда, чтобы уговаривать его спать в комнате Майка, — худшая идея на свете. Уилл уже собирается снова прижать карандаш к бумаге, когда слышит тихий удар. Настолько тихий, что он не может точно сказать, откуда он доносится, может быть, это треск половиц наверху или скрип деревянной мебели. Уилл смотрит в темноту лестницы. Или это от двери? Может быть, это Джонатан хочет составить ему компанию. — Войдите, — наконец доносится дрожащий голос. Майк поворачивает ручку и спускается в ледяную комнату. Здесь так холодно, что кожа покрывается мурашками. Он обхватывает себя руками, подходя ближе к Уиллу. — Господи… Уилл смотрит на него, сжимая карандаш. Слова, которые они сказали друг другу всего несколько часов назад, внезапно всплывают в его памяти. «Наверное, я просто не осознавал, как сильно ты изменился». — Тут как на улице. Ледник. Тишина. Майк удерживает себя от ещё одной бесполезной фразы, которая ничего не исправит. Вместо этого он опускает взгляд на руки Уилла и замечает открытый скетчбук. Уилл наблюдает за ним, ожидая объяснений, почему он здесь. Ответ не приходит. — Ты рисуешь? — спрашивает он, с надеждой, потому что так хочется снова увидеть Уилла таким, каким он был раньше. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Уилл напрямую. Голос злой, готовый вцепиться. Майк решает быть спокойнее. Не отвечать злостью на злость. Он пожимает плечами и снова смотрит на скетчбук. — Я думал, ты поднимешься ко мне сегодня. — Он делает шаг ближе и показывает на страницу. — Это… правда круто. Уилл раздражён. — Ты даже не знаешь, на что смотришь. — Знаю. Это дом. — Это... Уилл останавливается. Вчера вечером он показал себя уязвимым перед Майком, и в тот момент это показалось правильным – Майк помог ему справиться с этим, он был рядом. Но после сегодняшнего Уилл не понимает, зачем они вообще пытаются. И почему вдруг разговаривать снова стало нормальным теперь, когда на улице стемнело. Майк, кажется, замечает его нерешительность. Он берёт стул и медленно садится за стол напротив Уилла. Он подтягивает ноги к груди, неуклюже из-за их длины, и обнимает их одной рукой, слегка дрожа. — Это что? — спрашивает Майк, стараясь, чтобы голос не звучал злым. — Зачем ты пришёл? — Я просто спросил. Прости. Не хочешь — не говори. — Нет, ты ведёшь себя так, будто утром ничего не было. У Майка пересыхает во рту. Он не хочет говорить о том, что чувствовал. Слишком свежо. Слишком больно. — Эм… да. Наверное, я… перегнул. Прости. Он понимает, что это паршивое извинение. Но больше он не выдавит — иначе снова расплачется. Уилл смотрит на него с явным изумлением, но молчит. — Так что ты рисуешь? — пробует Майк снова, пытаясь сменить тему. — А тебе какое дело? — Что? — непонимание на лице Майка заставляет что-то в Уилле щёлкнуть. — Мы не особо-то разговариваем, Майк, — Уилл начинает рисовать в блокноте какие-то фигуры, зигзагообразные линии и бесконечные круги. — Я имею в виду, мы же не разговаривали месяцами. И, видимо, мы больше не знаем друг друга. Так что я не понимаю, почему ты здесь. От этой фразы Майка пробирает дрожь. «Мы больше не знаем друг друга». В том, как Уилл это сказал, будто есть что-то ещё. Будто это сообщение, которое Майк не умеет расшифровать. — Эм… да, — Майк делает паузу, чтобы сглотнуть: горло совсем сухое. — Ты прав. Мне не стоило так говорить. Прости, что сорвался. Просто… после вчерашнего. После того, что ты мне сказал… Я подумал, что ты не хочешь быть один сегодня. На самом деле Майк и сам не хочет быть один. Он спал хуже, когда Уилл ночевал у него, но чувствовал себя куда менее одиноким. Одного присутствия Уилла хватало, чтобы заглушить часть ненависти к себе. Уилл медленно качает головой. Это не совсем тот ответ, который он хотел получить, но это потому, что он не задал правильный вопрос. Правильный вопрос не: «Почему ты здесь?» Правильный вопрос: «Где ты был весь последний год?» — Мне не нужна компания, — сухо говорит Уилл, снова сосредоточиваясь на своих набросках. Его карандаш бесцельно движется, рисуя бессмысленные формы, которые ему трудно контролировать из-за дрожи в руке. Ему надоело быть озлобленным другом, тем, кто разочарован, тем, кто вечно ждёт, ждёт, ждёт, когда Майк протянет руку. На самом деле, было проще, когда Майк просто избегал его. — Прости, — снова говорит Майк. Очень тихо. На мгновение Уилл не уверен, за что именно тот извиняется. За то, что пришёл сюда? Или за то, что не приходил так долго? За их ссору? Или за что-то ещё? Он почти сдаётся, чувствуя поражение. Он заслужил эту холодность — после всех этих месяцев, что они избегали друг друга. Но вдруг он замечает: Уилл откидывается назад, отрывает взгляд от страницы и бросает на Майка короткий взгляд. — Я пытался делать наброски. Просто… случайные штуки. Но это… тяжело. У Майка внутри вспыхивает интерес. Ему хочется понять. — Почему? Горло Уилла сжимается. — Это глупо. Помнишь, когда мне было тринадцать, я почти перестал рисовать на несколько месяцев? Долго казалось, будто это не я контролирую руку. А сейчас, из-за холода, я просто… И Майк вдруг понимает. Всё вместе: отключение света, ледяной дом, этот подвал, желание рисовать — это напоминает Уиллу про корни и тоннели. Про то, как Векна использовал его как шпиона. — Как тогда, когда ты рисовал тоннели. Ты же не понимал, что рисуешь, пока оно уже не было на бумаге. — Да. Смотри. — Уилл листает назад, перелистывая вспышки графитовых линий и форм. — Я знаю, технически это просто случайные вещи, которые выдумал мой мозг. Но… а если это не просто фонарь, который я помню, а он пытается показать мне место, куда надо идти, или типа того? Майк смотрит на рисунки — и понимает, что узнаёт всё. — Это фонарь у моего дома. А это кружка мамы — с этими тупыми цветочками. А это… кажется, это уродливая расчёска Холли. — Да-да, ладно, я понял, — Уилл даже смеётся — по-настоящему, — но тут же как будто запрещает себе улыбаться слишком сильно, подняв глаза на Майка. Они оба, кажется, осознают: это впервые за недели — а может, и за месяцы — у них есть нормальный момент. Настоящий. Смешной. Глаза Майка скользят по его лицу. — Это просто наброски вещей в доме. Вещей, которые ты знаешь, — добавляет Майк, пытаясь успокоить. — Да, но почему я выбрал именно их? Он уже однажды контролировал моё тело, наши мысли были… перепутаны, и я просто… я не знаю, как быть уверенным, понимаешь? Майк думает. Ищет хоть какое-то решение — что угодно, что снимет с Уилла страх хотя бы на вечер, хотя бы на пару часов. И у него появляется идея. Рискованная, но он всё равно говорит: — Я могу сказать тебе, что рисовать. — Что? — Тогда ты будешь знать, что это не ты… и не он… это придумал. Уилл прищуривается, но ему нравится то, как Майк смотрит на него сейчас – с застенчиво-робким лицом, которое он так хорошо знает. В этом тусклом свете он выглядит почти так же, как четыре года назад, когда они были вдвое ниже ростом и вдвое ближе. Всё его негодование, которое он испытывал ранее, растворяется в холодном воздухе. Майку немного стыдно за это. Но Уилл смотрит ему в глаза — и в них есть знакомое тепло. И Майку вдруг хочется обнять его так сильно, что это почти больно. — Тогда что мне рисовать? — спрашивает Уилл, потирая пальцы, разминая их перед рисованием. — Свечу? — Я уже нарисовал эту тупую свечу семь раз сегодня, — Уилл листает и показывает несколько набросков свечи под разными углами. Майк отчаянно оглядывается, пытаясь найти хоть что-то интересное, одновременно борясь с холодом, который лезет в кости. — Тут темно как в жопе, так что рисовать особо нечего. — Вот именно. Майк продолжает сканировать комнату — и вдруг мысль приходит сама. Он колеблется, боясь, что это прозвучит неправильно. — Ты… можешь нарисовать меня. Уилл моргает — Тебя? — Ну да. Я же здесь. Я посижу спокойно. — Я не думаю, что ты вообще способен сидеть спокойно, — говорит Уилл, и в голосе слышится намёк на улыбку. — Проверь. Уилл втягивает нижнюю губу в рот, глядя на него. Было время, когда он всё время рисовал Майка в секретных альбомах, которые прятал на дне ящика. Ему было всего восемь лет, когда он начал запоминать форму бровей Майка или узор его кудрей, украдкой поглядывая на него в течение дня, чтобы вечером перенести всё это на бумагу. Глупый мальчик, не имеющий представления о том, насколько опасны эти чувства могут быть. Он хотел бы, чтобы он остановил себя прямо тогда и там, чтобы никогда не развлекать этих упрямых бабочек, гнездящихся в его животе. Но теперь уже слишком поздно. Печальная история, которая становится всё печальнее с каждым годом, когда у него не получается разлюбить Майка. Он понимает, что всё ещё смотрит на него, и моргает. — Я не знаю, — медленно говорит Уилл, но Майк уже видит, как тот берёт карандаш, и в груди вспыхивает гордость: сработало. — Ну, мне нравятся твои рисунки. И у меня есть время, — говорит Майк. Он выглядит искренним, а Уилл думает об альтернативе — о решении, где сегодня ночевать. — Ладно. Суть создания портрета в том, что тебе нужно внимательно рассматривать объект, который рисуешь. С первых нескольких линий Уилл слишком остро осознаёт, что его глаза постоянно поглядывают на Майка. Он старается как можно реже поднимать взгляд, но затем, сосредоточившись на изгибе его носа, забывает о неловкости и просто смотрит. Он знает это лицо как свои пять пальцев. Это та же копна кудрей, которую он всегда использовал в качестве образца для практики рисования волос. Это те же тёмные глаза, которые помогли ему изучить отражения света. Это те же губы, о которых он мечтал наяву, хотя прекрасно понимал, что это неправильно, но это было единственным, что помогало ему сохранить рассудок в самые тяжёлые времена. Майк становится очень тепло от взгляда Уилла. — Ну и как прошло у тебя с мамой и Оди? Вопрос безобидный. И всё же каждое слово между ними теперь кажется непрописанным, незапланированным. Будто они не знают своих реплик и просто импровизируют. — Эм. Нормально. Они… проверяют кое-что. — Проверяют? — Они думают, что отключение связано с Вратами. Оди следит за какими-то мужиками, чтобы узнать больше. — Ясно… Ну. Лучше перестраховаться, наверное. Уилл старается не сделать слишком очевидным то, что он пялится на губы Майка. По правде говоря, он так часто смотрел на них за последние десять лет, что, пожалуй, мог бы нарисовать их с закрытыми глазами. Однако теперь, при пламени свечей, свет падает иначе. Тени темнее, глубже, блики резче. Ему приходится полностью сосредоточиться – настолько, что он забывает о том, какие ледяные у него пальцы или как слегка стучат зубы. За последние годы Уиллу не раз приходилось корректировать свои знания о лице Майка – с каждым изменением в Майке ему приходилось учиться чему-то новому. Майк рос, его лицо становилось резче, углы заменяли мягкие изгибы. Теперь, смотря на Майка, он обнаруживает что-то новое, чего не было в прошлый раз, когда он его рисовал. Его лицо выросло пропорциональным, брови темные и выразительные, скулы острые, губы пухлые. Когда Уилл снова поднимает взгляд, Майк неподвижен, его дыхание заметно в воздухе. Уилл чувствует свой собственный пульс в горле. Только заметив дрожь в плечах Майка, он останавливается. — Ты замёрз. — Ты тоже. — Тебе надо спать. Майк не хочет, чтобы этот момент закончился — не сейчас, когда они только начали снова нормально быть рядом. — Ты не пойдёшь наверх со мной? — Я— Майк понимает, что сейчас будет «нет», и резко меняет тему. — Я хочу посмотреть рисунок. Уилл смотрит на набросок, будто проверяет, достаточно ли он хороший, чтобы показать Майку, — и отдаёт скетчбук. Майк видит, как Уилл собирает подушку и одеяло и направляется к лестнице. Майк не может удержаться — он улыбается: они стали чуть ближе. Потом он смотрит на рисунок. Он потрясающий. Лицо Майка выглядит более тонким, более детальным, чем в жизни; глаза полны чего-то живого; нижняя губа чуть приоткрыта. Он выглядит почти… красивым. Уилл волнуется. Заметно ли это по изгибу линий? Видно ли это по всему листу? То, как сильно он любит это прекрасное лицо. — Можешь задуть свечи, когда будешь уходить? Я пойду наверх первым. Храп мистера Уилера заполняет коридор. Уилл крадётся наверх и входит в пустую комнату Майка. Свеча на тумбочке догорает. Комиксы разбросаны по незастеленной кровати. Уилл ложится на матрас, всё ещё оставшийся на полу, плотно завернувшись в одеяло. Он прислушивается. Минуту спустя доносятся приближающиеся шаги. Скрип кровати. Шорох ткани. А потом… — Мне правда нравится рисунок, — говорит он. А потом добавляет: — Я не знал, что ты стал настолько круто рисовать. То есть… та последняя картина, которую ты сделал для меня, была потрясающей, но… Уилл вдруг становится неподвижным — будто упоминание картины поднимает что-то плохое. Что-то, о чём не говорят. Он закрывает глаза и остаётся так на несколько секунд, а потом медленно открывает. Уилл ненавидит думать о ней. Она словно обобщает все его неудачи в одном всплеске краски. Он помнит, как делал все эти мазки кистью, как постыдно долго прорабатывал детали, а потом торопился, чтобы краска высохла до того, как Майк прибудет в аэропорт. Он всё представлял себе выражение лица Майка, когда они снова увидят друг друга – честно говоря, поразительно, насколько он был наивен. — Если честно… — говорит он. — Я никогда не понимал, зачем ты вообще сделал ту картину. Уилл избегает взгляда, уставившись в точку на стене. — И я знаю, что ты соврал про неё. По правде говоря, он поднимает эту тему не в первый раз. Когда Оди рассталась с Майком, он пытался поговорить об этом с Уиллом. Он обвинил его во лжи насчет картины, а Уилл стал так защищаться, и… это был, пожалуй, их последний настоящий разговор. После этого всё стало холодным и отстранённым. — Я злился какое-то время, понимаешь, — продолжает Майк. — Я открылся тебе. Рассказал о своих комплексах, а ты… как будто играл с моими чувствами, говорил то, что, как тебе казалось, я хотел услышать. Но от этого мне стало только хуже. Ты заставил меня поверить, что Оди сказала тебе эти вещи, но она не говорила. Она вообще так не думала. Мне было больно. Уилл осознаёт, что затаил дыхание, в животе у него всё сжимается. Майку не свойственно так открываться. И, в каком-то смысле, Уилл всегда жаждал такой честности, но теперь он чувствует себя раздавленным её тяжестью. Майк понимает, что назад уже не свернуть. — И дело даже не в Оди. Я имею в виду… у нас с ней всё и так уже не работало, и это нормально. Она полгода врала мне в письмах, и я просто… я думал, единственный человек, которому я могу доверять и который точно не станет мне врать, — это ты. Я думаю… или я надеюсь… что это был первый раз, когда ты мне врал в лицо. И ты так и не объяснил. Я до сих пор не понимаю. Наверное, поэтому я сегодня сорвался. Это выглядело так легко, и я начал думать, что ещё ты мне не договариваешь. Уилл всё ещё ничего не говорит. Может, Майк снова зашёл слишком далеко. — В общем… я хотел сказать, что мне правда нравится этот набросок. Ты всегда делаешь меня… не знаю. Красивым. Ты очень добрый, когда рисуешь. — Прости, — наконец выдыхает Уилл. Голос сбитый, дрожащий. В его голове всё как в тумане. Прежний гнев исчез, уступив место чувству вины. Всё, что он помнит из прошлого года, — это то, что Майк был отстранённым. Уилл всегда думал, что он был разбит из-за Оди и каким-то образом винил во всём этом его. Майк не понимает такую реакцию, и от этого внутри снова поднимается тяжесть. Он пытается разрядить. — Я не злюсь. Я ценю, что ты сделал меня таким красавчиком. Уилл молчит пару секунд, а потом всё-таки смеётся. Майк присоединяется. Они снова смеются над чем-то вместе — впервые за долгое время. — Прости за ложь, Майк, — говорит Уилл, надеясь, что по его голосу слышно, что он говорит серьёзно. — Раньше я просто… твой отец вызывает у меня дрожь, и я не хотел, чтобы он задавал вопросы о том, где я спал, поэтому я подумал, что будет проще солгать. Но ты прав, я… наверное, я уже не так честен, как раньше. И прости, что солгал про картину. Правда, я серьёзно Майку хочется отпустить это. Но ему нужен ответ. Нормальный, ясный. — Но ты всё равно не объяснишь, — шепчет Майк И это правда. Уилл никогда не сможет объяснить Майку, почему он сказал то, что сказал в том фургоне. Так что он ничего не говорит. Он слышит шорох одеяла, и он может поклясться, что чувствует взгляд Майка на затылке, как будто тот всё ещё ждёт ответа. Но его нет. Потому что, как бы отчаянно Уилл ни хотел быть честен с Майком, он не может быть честен в этом. И каким-то образом это постоянно возвращается к нему – стыд за всё это. Эти чувства были причиной каждой лжи, которую он говорил, — лжи о картине и лжи за завтраком сегодня утром, — и сколько бы лет ни прошло, он, похоже, не может избавиться от них. Спустя несколько часов Майк всё ещё не спит, когда вдруг слышит, как у Уилла стучат зубы. Майк вскакивает. Касается его кожи — лёд. Паника ударяет в грудь, и он осторожно трясёт Уилла, пытаясь разбудить. — Уилл, проснись. Ты совсем холодный. Уилл медленно шевелится, глаза мутные, волосы взъерошены. — Что? — Ты разбудил меня… зубами, — говорит Майк, зная, что это не совсем правда. Но он не видит смысла говорить, что не спал часами. Уилл поворачивается в кровати, и Майк кладёт ладонь ему на лоб, снова чувствуя ледяную кожу. Уилл удивляется этому внезапному прикосновению. — Почему у тебя рука такая тёплая? — бормочет он, ещё не до конца проснувшись. — Не знаю. Давай. Перелезай сюда. — Что? Майк может придумать только одно. — На полу слишком холодно. Ты не согреваешься. Нам не стоило столько времени торчать в подвале. Уилл явно не до конца понимает, что происходит, пока Майк аккуратно вытягивает его с матраса и тянет к своей кровати. — Майк, нет. Это не нужно. — Почему ты такой сложный? — Тут узко— — Это кровать на двоих. Места хватит. — Нет, правда, не нужно. Майк чувствует отчаяние — у него только одно желание: чтобы мальчик, которого он держит, лёг рядом. — Уилл, пожалуйста. Уилл сдаётся, позволяя уложить себя в кровать. Когда они забираются под одеяло, холод той стороны, где никто не спал, ползёт по спине Майка, и кожа покрывается мурашками. — Давай поменяемся одеялами. Моё тёплое. Вот. В тот момент, когда он чувствует одеяло Майка на своем дрожащем теле, Уиллу хочется плакать – оно такое тёплое. Майк поднимает с пола подушку и одеяло Уилла и скользит на другую сторону кровати. Натянув одеяло Майка до подбородка, Уилл прерывисто выдыхает. Его тело начинает оттаивать, мышцы расслабляются одна за другой. Он не может выразить словами, как хорошо ощущается быть в тепле. — Это… правда приятно. Майк тихо смеётся — смесь усталости и облегчения. Потому что Уилл в порядке. — Ну что… никакой «внутренний голос» не говорит тебе держать тело холодным? — Нет, — тихо отвечает Уилл, уже проваливаясь в сон. — Думаю… я в безопасности. Майк чувствует, как в глазах собираются слёзы. Он делает дрожащий вдох и отвечает: — Ты в безопасности. И на этот раз Уилл ему верит.
