Глава 4
23 апреля 2026 г., 11:21
Как и каждый день до этого, Майк просыпается раньше Уилла. Только на этот раз — с телом Уилла рядом, вплотную. Странно — быть так близко к этому мальчику. К своему самому близкому другу. К тому, кого он думал, что потерял навсегда.
Он такой же уставший, как и во все предыдущие дни с тех пор, как Уилл начал ночевать у него, но при этом ему гораздо теплее и — во что он сам с трудом верит — ему… хорошо. Почти счастливо.
Сердце не ноет от одиночества, а в голове нет этого назойливого жужжания мыслей, которые лезут одна за другой. Но это чувство не держится долго — очень скоро его вытесняет другое. Растерянность. Растерянность от того, что он чувствует. И почему.
Ему легче рядом с Уиллом. Так близко, так тихо, будто мир не кажется таким ужасным, если Уилл у него под боком. Тепло, исходящее от его тела, мягкий запах его волос — всё это выдёргивает Майка из любых… панических моментов. Он слишком хорошо понял это вчера.
Но ведь это нормально для лучших друзей, убеждает себя Майк. В конце концов, в детстве он правда думал, что они с Уиллом когда-нибудь поженятся — ну, как лучшие друзья, конечно. Они даже однажды, шепотом, договорились об этом у Майка в комнате: что торт будет синий и жёлтый — их любимые цвета, — что они будут играть в DnD с Лукасом и Дастином каждый день и никогда не будут приглашать никаких девчонок.
А потом отец Майка случайно подслушал. Ворвался в комнату и устроил им разнос за эти «глупости».
Когда они подросли, они почти никогда не вспоминали тот день. Их общий, молчаливый секрет.
И Майк так и не понял, почему отец тогда разозлился. Ну да, жениться друг на друге — звучит слишком, но они же просто думали, что так выглядит близкая дружба. Они ведь и были такими — просто очень близкими друзьями. Он никогда не чувствовал такой привязанности к кому-то ещё, как к Уиллу, потому что… потому что Уилл — его самый лучший друг.
Ну. Был.
Сейчас они едва ли друзья. И то, что у них появилось за последние несколько дней, очень хрупкое — как стекло, которое можно разбить одним неверным словом. И Майк не позволит этому слову прозвучать от него.
От собственных мыслей у него начинает кружиться голова. Майк осторожно выскальзывает из постели, оставляя Уилла, и идёт вниз, дрожа от холода.
***
Как и в предыдущие дни, когда Уилл просыпается, Майка уже нет. Бледный утренний свет пробивается сквозь занавески. Место рядом с ним на матрасе всё ещё тёплое, и он позволяет своей руке задержаться на нём на минуту, прижимая пальцы к ткани там, где только что лежало тело Майка. На этот раз его конечности не болят. Голова ясная. И ему тепло. Судя по отсутствию цифр на будильнике, электричества всё ещё нет. Уилл ещё какое-то время остаётся под одеялом, зная, что это, вероятно, будет самое тёплое его состояние за весь день. Это одеяло Майка, вспоминает он, они поменялись. Что-то сжимается внизу его живота. Он закрывает глаза, прокручивая в голове их разговор прошлой ночью, настойчивость в голосе Майка, когда он открылся ему. Уилл знает, как это должно было быть тяжело, ведь Майк – это множество разных вещей, но с эмоциями у него не очень хорошо. Уилл борется с желанием, убеждая себя, что он не должен этого делать, действительно не должен, но затем всё же натягивает одеяло на лицо. Он замирает, закрывая глаза, чувствуя ткань на коже. Затем он вдыхает – долго и глубоко. Запах Майка изменился за эти годы – как в тот раз, когда он начал пользоваться другим шампунем, или в тот раз, когда миссис Уилер заинтересовалась новым средством для белья. Теперь в нем чувствуется нотка чего-то более взрослого и мужественного – может быть, отец сказал ему пользоваться лосьоном после бритья, хотя для этого почти нет причин. А под этим всё тот же запах, который всегда был присущ Майку, тот, который он знает с пяти лет, запах тысячи версий их самих, ночёвок, подавленных мыслей и бабочек в животе. Он вдыхал его всю ночь, лицо было всего в нескольких дюймах от ткани. Теперь он прижимает её к лицу, кровь бурлит, сердцебиение отдаётся в ушах, и внезапно он чувствует себя легкомысленным и жадным. Позже он будет притворяться, что не делал этого, но сейчас он позволяет себе. Всего один раз, для той маленькой, глупой его версии, которая думала, что одного желания чего-то достаточно, чтобы сделать это реальным. В конце концов, он заставляет себя встать с кровати. Холод в комнате резко контрастирует с теплом под одеялом. Он двигается тихо, относя одеяло и подушку обратно в подвал, стараясь не скрипеть половицами. Он замечает на столе рисунок с прошлой ночи, лежащий на виду у всех, и теперь, при дневном свете, он кажется слишком интимным, слишком откровенным и раскрывающим.***
На кухне он замечает, что за столом только Холли и отец. И ещё он замечает: отец впервые не прячется за газетой — очевидно, потому что новых газет нет с тех пор, как вырубило свет. Отец смотрит куда-то мимо Майка — на лестницу — выжидающе, будто ждёт, что там кто-то появится. — Э-э… доброе утро. — Доброе утро, Майк, — голос отца звучит странно, будто он что-то выискивает. Хотя он делает одно — смотрит в пустоту. — Привет, Майк! — бодро вставляет Холли, раскрашивая новый рисунок. — Э-э… пап, ты в порядке? Ты что— — Странно, да? — перебивает отец. — Что Уилл всегда встаёт позже тебя. Минут на тридцать позже. Майк замирает. Он знает? Майк изо всех сил старается не подать виду и отвечает ровно: — Э-э, да… наверное, он сильнее устаёт от холода… ну, из-за подвала. Он делает вид, что занят хлопьями и молоком, но чувствует на себе взгляд отца — тяжёлый, липкий, будто тот пытается вытащить из Майка правду одним только молчанием. Но Майк не сдастся так легко. Он знает, как Уилл боится «мешать» его родителям. И Майк не собирается разрушать то, что у них только начало появляться. Их новую, хрупкую, особенную штуку. Следующие полчаса Майк медленно возит ложкой размокшие хлопья, всё ещё прокручивая в голове слова отца. И ровно так, как отец и сказал, примерно через полчаса в дверном проёме кухни появляется Уилл. В Майке закипает маленький пузырь раздражения на отца — Майк ненавидит, когда тот оказывается прав хоть в чём-то. Когда Уилл поднимает взгляд, Майк уже смотрит на него, его волосы взъерошены, и Уилл ждет, что он отведет взгляд, но он этого не делает. Взгляд Уилла скользит по фигуре Майка, вспоминая, как тот сидел неподвижно ради него прошлой ночью, несмотря на дрожь в плечах. — Утро, — бормочет Уилл и садится… рядом с Майком. Это ново. До этого Уилл всегда оставлял между ними столько расстояния, сколько вообще возможно, даже когда они делили одну комнату. А сейчас он сел сбоку. В этот момент Уилл поднимает глаза, и их взгляды встречаются. А потом взгляд Уилла начинает как будто «перебирать» лицо Майка по частям: задерживается на глазах, скользит по щекам к носу, задерживается на губах — и медленно опускается к шее и плечам. — Доброе, — наконец выдыхает Майк, пытаясь понять, что Уилл делает, и одновременно пытаясь «предупредить» его взглядом: не надо. Не сейчас. Не при отце. Уилл чувствует на своем лице еще одну пару глаз. Он смотрит через стол и встречает взгляд мистера Уилера — газеты не видно, один локоть на столе, глаза острые, губы сжаты, кружка с кофе у лица. Странно видеть его таким. Видеть, что он здесь. Это заставляет холодок пробежать по спине Уилла. На другой стороне стола Холли кладёт кусок хлеба на тарелку Уилла и подталкивает к нему джем, её пальцы оставляют липкий след на стекле. Уилл позволяет ей решить, что он будет есть на завтрак, он всё равно не мог выбирать. Когда он открывает крышку, она улыбается ему. После этого Майк несколько раз пытается поймать взгляд Уилла, но Уилл будто заставляет себя больше не смотреть на него — вероятно, чтобы не вызвать лишних вопросов у отца после этого немого предупреждения.***
Остаток утра тянется медленно. Майку отчаянно хочется остаться с Уиллом наедине — использовать эту тонкую, новую близость, пока она есть, потому что свет может вернуться в любой момент, и всё это оборвётся. Но он не пытается увести Уилла в сторону, потому что видит: отец стал слишком наблюдательным. Без телевизора и газет он, кажется, просто не выдерживает — и его способ бороться со скукой теперь в том, чтобы угрожающе разглядывать то Уилла, то Майка, то Холли, пока та рисует, то Нэнси. К обеду, из-за всё ещё отсутствующего электричества, они снова едят жидкий мутный суп. Майк без энтузиазма мешает в тарелке эту «воду со вкусом грязи», когда слышит шаги Нэнси: она спускается вниз к входной двери, шуршит курткой. Майк переводит взгляд на отца — тот прочищает горло и спрашивает Нэнси: — Нэнси, — говорит он после обеда , пока Уилл кипятит воду на походной плитке. Нэнси уже на полпути к двери, в полурасстегнутом пальто. — Чем ты, собственно, занимаешься весь день? Нэнси бросает быстрый взгляд на Майка, словно беспокоясь о психическом состоянии отца. Тот факт, что она несколько лет встречается с Джонатаном, держится в секрете не только потому, что мистер Уилер ненавидит Байерсов, но и потому, что он мог бы легко выгнать их из дома, если бы узнал об этом. Именно поэтому Нэнси и Джонатан обычно находятся где угодно, только не дома. Она колеблется, ещё раз смотрит на Майка широко раскрытыми глазами и отвечает: — Просто… гуляю. С друзьями. — Я знаю этих девочек? — Эм, да. Ты помнишь Эми? Майк точно знает, что Нэнси и Эми не дружат уже месяцы — если не годы — после какой-то глупой девчачьей ссоры. Но отец, естественно, об этом не в курсе и больше не цепляется. Нэнси быстро добавляет какие-то выдуманные «колледжные» дела, чтобы было чем прикрыться, и уходит — скорее всего, к Джонатану.***
За ужином очередь Майка отвечать на вопросы. — Ну что, Майкл. Как школа? Вот уж да. От человека, которому не было дела до жизни Майка столько, сколько Майк себя помнит. — С каких пор тебе не плевать? — С каких это пор тебя это волнует? — бормочет он, и Уилл с Холли переглядываются, стараясь не рассмеяться. Уилла всегда поражало, как легко Майк мог возражать отцу, потому что для Уилла мистер Уилер всегда был немного пугающим, даже если он ничего не делал и не говорил. — Мне не плевать, сын. Враньё. Чистое враньё. Ему было насрать всегда. Он даже не пытался утешить Майка, когда Уилла нашли «мертвым», а вместо этого отчитал Майка — сказал, что это «последствие», если не вести себя правильно. Что бы это ни значило. — Есть симпатичные девочки в классе? — О господи, пап… — стонет Майк, всё сильнее раздражаясь от этой новой игры. — Это нормально для мальчиков твоего возраста — интересоваться девочками. Я вот в шестнадцать одно-другое сердце разбил. Это уже начинает ощущаться хуже, чем мысль о том, что тебя сожрёт демогоргон, думает Майк. Это действительно иронично. Когда он допрашивает Нэнси, худшее, в чём она может признаться, — это то, что она проводит время с парнями, в то время как от Майка он ждёт, что тот будет ходить на свидания, будет мужчиной и будет разбивать сердца. — Конечно, — отвечает мама вместо Майка, пытаясь мягко сменить тему. — Я кипячу воду для чая. Кому сделать?***
Остаток раннего вечера Майк, его семья и Уилл проводят в гостиной, пытаясь согреться у камина. Уилл читает книгу, и Майк приносит свой комикс и плюхается рядом. Колено Майка слегка задевает колено Уилла — и по Майку проходит разряд, как будто током. Он старается не показать, что это что-то значит. Это же мелочь. Случайность. Он не должен радоваться такой ерунде. Просто они наконец снова… друзья. Уилл сдерживает улыбку, прячась за книгой. И Майк не может не радоваться любому маленькому моменту, который у них получается. Когда Майк дочитывает длинную страницу текста, он наконец замечает отца: тот сидит прямо напротив них с Уиллом — с видом скучающего маньяка — и судорожно щёлкает ручкой радио, переключая станции. Майк не уверен, начинает ли отец реально сходить с ума. Шипение — несколько секунд музыки или болтовни — снова шипение. Майк пытается читать дальше и чуть сдвигается ближе к Уиллу — и снова случайно задевает его колено. И от этого внутри у него вспыхивает глупое, тёплое удовольствие. Холли напевает себе под нос и раскрашивает рисунок, как всегда в своём мире. — …новой информации об отключении электричества нет. Жителям рекомендуется оставаться дома и согреваться. Тем, кому тяжело переносить холод, доступны общественные места— Помехи, затем музыка. Уилл пытается абстрагироваться, сосредоточившись на словах на странице, но его слишком отвлекает то, как близко колено Майка находится к его собственному. — …и мы возвращаемся с топ-40 этого месяца— Снова переключение. Снова другой мотив. Майк уже перечитал одну и ту же страницу три раза и почти сдаётся. Уилл бросает взгляд на Майка, склонившегося над своим комиксом, чёлка падает ему на лицо. Он вспоминает, как рисовал его прошлым вечером, намечая изгиб его носа, и теперь, при дневном свете, он видит столько деталей, которых не было вчера. Руки чешутся нарисовать его снова, рисовать его, пока он не запомнит каждую деталь, до последней веснушки. Майк уже даже не пытается читать — просто смотрит на картинки, когда чувствует короткий укол статического электричества под тканью штанов. Уилл слегка сдвигается, чтобы их колени снова задели друг друга, прикосновение такое лёгкое, что могло бы быть случайным. — …разве это не лучшая песня года?— Снова обрыв. Снова смена. Но теперь Майку всё равно. Его мысли уже не здесь. Он думает о прошлой ночи — о том, как отчаянно хотел обнять Уилла, будто без этого его тело не сможет нормально существовать. Он хотел быть ближе, проводить рядом каждую возможную секунду, наверстать всё время, которое они потеряли за эти месяцы. — …гомосексуальные активисты в Сан-Франциско— Голос обрывается, но на этот раз отец вдруг проявляет интерес: он переключает обратно — на ту станцию, где это прозвучало. Уилл смотрит на Майка растерянно, а у Майка взгляд мечется между отцом и Уиллом. Внутри поднимается тревога — пузырится, непонятно откуда. Потом лицо Уилла меняется: из растерянности — в страх, будто в его голове что-то сложилось. — …они говорят, что это не «болезнь геев», но вы видели хоть одного прихожанина, который этим заболел? Бог посылает нам знаки, и этот знак яснее некуда. Внезапно комната кажется маленькой, и Уилл слишком остро осознаёт собственное тело, сидящее на ковре с чужой семьей, рядом с парнем, в которого он тайно влюблен. И внезапно ему кажется, что все знают. Мистер Уилер вернулся на этот канал специально для него? Чтобы дать ему понять, что он знает? Это его способ сказать Уиллу, чтобы он держался подальше от его сына? Чтобы он перестал на него смотреть? — Может, пора начать говорить об ответственности, — продолжает голос. — Вместо того чтобы раздавать государственные подачки на «профилактику». Детям не нужно знать обо всём этом — по крайней мере нормальным. Глаза Уилла стекленеют. Ещё немного — и он заплачет. Слова громкие и грубые, и Уилл моргает, его взгляд прикован к нахмуренным бровям Майка. Он чувствует, как кровь приливает к ушам. Но затем Майк отводит взгляд, снова смотрит вниз на страницу. Уилл ёрзает на ковре, отодвигая колено на несколько дюймов от Майка, словно прикосновение вдруг становится чем-то, чего нужно избегать. Его дыхание поверхностное, воздуха не хватает, и он хочет уйти из комнаты, но это только выдаст его. Майк пытается понять, почему Уилл так испугался — и почему сам Майк вдруг почувствовал эту вязкую тревогу. И вспоминает то время, когда Уилл пропал в Изнанке, и в школе пошли слухи. Слухи, что Уилл не пропал — что он сбежал, потому что «какой-то там». Что он ушёл в лес к другому мальчику и исчез с ним — туда, где «такие» встречаются. Потом Майк вспоминает буллинг. Месяцы буллинга — ему, Лукасу, Дастину. Их называли мерзкими словами. Но Лукас и Дастин, казалось, не принимали это так близко к сердцу. А Майк — принимал. Он часами прокручивал в голове эти слова. *Квир*. *Педик*. *Гей*. Почему именно эти слова? Они же не… такие. Даже его отец рассказывал другим родителям «поучительные истории» — предупреждал, что именно так и заканчивают «такие дети». Майк возвращается в реальность и чувствует, как горят щёки. И как поднимается стыд — липкий, горячий. Ему до боли хочется схватить Уилла за руку и утащить наверх, к себе в комнату, подальше от отца. Но пока Майк думает о том, как притянуть Уилла ближе, Уилл наоборот — отстраняется. Снова создаёт дистанцию. И всё равно продолжает смотреть на Майка, как будто ищет в нём спасение. А Майк изо всех сил пытается не смотреть в ответ. Делает вид, что его нет. Что они не сидят вот так. Что всё это не имеет смысла. Наконец этот выпуск заканчивается, и в радио включается какая-то евангелистская песня. Майк чувствует, как Уилл рядом физически расслабляется и выпускает воздух, который, оказывается, задерживал. Отец снова начинает лениво щёлкать станции — ему опять скучно.***
Остаток вечера ощущается странно: будто воздух стал гуще, как будто тяжесть мыслей Майка теперь висит прямо в комнате. Майк поднимается наверх почти сразу после этого радио-момента — не хочет жить в режиме осторожности, взвешивая каждое слово и движение при отце. Он не может перестать вспоминать буллинг — отрытые, незакопанные воспоминания. Снова и снова в голове звучат школьные слова. С Лукасом и Дастином это не было таким… точечным. Им тоже доставалось, да. Но именно Майк чаще всего получал самые конкретные оскорбления. Те, где его называли «педиком». Почему именно его? Что в нём таком было, что людям легче всего приходило в голову именно это? Что заставляло их выбирать именно это как оружие? Да, он и Уилл были ближе, чем другие дети — вот почему отец давным-давно задавил любую «двусмысленность», пока она не стала «слишком». Но это же было просто детское. Просто нежность. Ничего больше. Он же не один из «таких». И Уилл тоже — он же танцевал с девочкой на школьных танцах. И целое лето рисовал для какой-то секретной девочки, которой, видимо, восхищался. Майк всегда надеялся хотя бы увидеть ту картину, даже если Уилл никогда не говорил о девочке ему. Он видел только картину, которую Уилл сделал для него, и ни одной из более поздних работ. У Майка до сих пор есть папка с рисунками Уилла — он начал её собирать, когда им было по восемь. И тут Майк понимает: уже поздно, а Уилл так и не пришёл к его двери. Может, он снова избегает его после того, что случилось сегодня. Не хочет возвращаться в неловкость. Майк решает проверить Уилла — хотя бы успокоить.***
Около десяти вечера большинство уже легли спать, и Уилл забирает подушку и одеяло из подвала. На лестнице он ведет себя очень тихо. Он знает, как это будет выглядеть. После исчезновения Уилла ходили слухи. Теории о том, что Уилл, которому было всего двенадцать лет, встречался в лесу с каким-то «другим квиром», прежде чем его убили и бросили в озеро. Никто не говорил Уиллу об этом в лицо, но слухи в школе распространились достаточно далеко, чтобы дойти до него. Кто-то сказал, что мистер Уилер был одним из тех, кто обсуждал это с другими родителями. До сих пор от одной этой мысли Уиллу становится тошно. Он думает об этом сейчас, тихо закрывая дверь в подвал, задерживая дыхание в коридоре, сжимая пальцами одеяло. Когда Уилла нашли той осенью, мистер Уилер запретил ему спать в комнате Майка. Уилл оставался в подвале, а Майк пробирался вниз ночью под шум телевизора, громко работающего в гостиной. Но теперь телевизора нет. Храпа нет. Радио выключено. Есть только тишина. Когда половицы скрипят под его ногами, Уилл замирает. — Кто там? Он затаивает дыхание. Подушка и одеяло в руках кажутся тяжёлыми и жёсткими. — Э-э, — выдавливает он из себя. — Только я. Тишина. Уилл смотрит на лестницу, ведущую в спальню Майка прямо перед ним. Ему следовало подождать подольше. Ему следовало убедиться, что мистер Уилер уже спит или отвлечён радио, прежде чем прокрадываться. — Зайди сюда на минуту. Желудок Уилла скручивает. Задержав дыхание, он кладёт постельное бельё на пол и бесшумно входит в гостиную. Мистер Уилер сидит в кресле, молчащее радио в его руке, но непонятно, что именно он делает. Наверное, просто впадает в дрёму и просыпается. Одинокая свеча горит на столе, её мерцающий свет скользит по комнате, отбрасывая тени, превращающие мебель в жуткие фигуры. — Почему ты здесь наверху? — спрашивает он. — Эм, мне просто нужна была вода, — лицо Уилла горит. В подвале есть ванная, где он может набрать воды. — В смысле, мне нужен был стакан. Взгляд мистера Уилера медленно скользит по Уиллу с головы до ног. Дело даже не в том, что он говорит, а в том, что ему и не нужно этого делать. Голос из радио, который он слышал ранее, эхом отдаётся в голове Уилла. И, возможно, мистер Уилер не хотел его пугать. Но в нём есть что-то, что-то отцовское, что заставляет Уилла чувствовать себя увиденным самым худшим из возможных способов. Даже в детстве у него всегда было это ощущение от мистера Уилера – будто тот знает, кто он такой. Как будто он может учуять это от него – то, какой беспорядок у него в голове, будто его мозг поражён каким-то заразным вирусом, и он должен убедиться, что его собственный сын не подхватит его. Это то, что всегда говорил его собственный отец, — что Уилл, должно быть, заразился этим от какого-то другого мальчика. Волосы на затылке Уилла встают дыбом, воздуха в лёгких не хватает. Наконец, мистер Уилер хмыкает и отводит взгляд. — Ладно, — бормочет он, отпуская его. Уилл тихо отступает, горло сжато. На кухне он наполняет стакан водой, хватает одеяло и подушку из коридора и торопится вниз. Неважно, насколько тут холодно. Он забирается под одеяло, крепко закрывает глаза, пытаясь оторваться от своего разума и тела в надежде полностью перестать осознавать леденящий холод вокруг него, или его мысли, или выворачивающее наизнанку чувство от того, что его не только считают уродом, но он и в правду им является. Потому что они правы – мистер Уилер и его собственный отец. Они всегда были правы. Это странно, потому что последние несколько ночей Уилл боялся не того, что внутри дома, а того, что таилось снаружи. Конечно, гомофобный отец твоего лучшего друга не страшнее монстров из другого измерения, пытающихся тебя найти. Но тьма не смотрела на него так. Он чувствовал себя в безопасности наверху, прижимаясь коленом к Майку у теплого камина. Но, может быть, это было иллюзией, возможной только благодаря всей лжи, которую говорит Уилл, тому, что он держит всё это в себе. И, может быть это и неправильно, то, что он делает, то, что он пробирается в спальню Майка. Может быть, он не должен был вызывать столько жалости, из-за которой Майк почувствовал, что ему нужно разделить с ним постель... нет. Нет, Уилл заставил себя перестать так думать много лет назад. Он не собирается возвращаться к этому сейчас. Он не вернётся. Он сворачивается калачиком, поджимая ноги к груди и натягивая одеяло на голову, надеясь, что дыхание согреет воздух внутри. Одежда задубела от холода, и мысли не помогают. Мистер Уилер знает, кто он. Знает уже много лет. Сегодня он напомнил ему, что это его дом, его сын, и что он может выгнать Уилла так же легко, как позволил ему остаться. И, может быть, это неправда — может быть, мистер Уилер на самом деле не выгонит его. Но Лонни говорил это постоянно, когда Уиллу было всего шесть лет, и они все еще жили вместе. Продолжай в том же духе, и тебе придётся искать другое место для ночлега. Уилл зажмуривает глаза. Подвал кажется маленьким и пустым. Он снова там, где всегда оказывается, – в холоде, напуганный, прячущийся.***
Майк встаёт и на цыпочках идёт вниз, мимо храпящего отца, и снова стучит в дверь подвала. Тишина. Майк не отступает. Он сам приоткрывает дверь и осторожно спускается по ступенькам. Прошло, должно быть, не меньше часа, когда какой-то звук вырывает Уилла из бегущих мыслей. Свеча догорела, в комнате кромешная темнота. Уилл слишком глубоко зарылся в одеяло и замёрз, чтобы заставить себя ответить на стук. Через несколько секунд дверь со скрипом открывается, и раздаются тихие шаги, шаркающие по ступеням. — Уилл? Снова тишина. Но теперь Майк видит, где лежит Уилл: тот медленно выглядывает из-под одеяла и поднимает глаза — прямо в глаза Майку, будто цепляясь за них. — Ты в порядке? — шепчет Майк, стараясь, чтобы голос звучал мягко, хотя губы чуть дрожат. Уилл колеблется — видно, что в голове у него что-то важное, — но он всё же выбирает не говорить. — Да. — Где ты был? Я ждал. Уилл сглатывает ком в горле, надеясь, что не сильно заметно, насколько он жалок. Он приподнимается на локте. — Твой папа… э-э… — голос полный страха. — Мне пришлось вернуться. — Почему? — Майк опускается на колени и обнимает себя руками, пытаясь сохранить хоть какое-то тепло. — Что он сказал? — Ничего. Просто… — Уилл не договаривает. Майк думает: он про радио. Про тот момент, который Майк не может выкинуть из головы. — Тебе надо было просто подняться. — Я же сказал тебе вчера. Он не хочет, чтобы я спал в твоей комнате, Майк. — Он бы не позволил тебе мёрзнуть здесь, если бы знал, насколько тут холодно. — Он позволил бы, — Уилл вдруг чувствует себя глупо, словно он всё это выдумывает. Он чувствует себя слишком слабым, чтобы спорить. — Он был таким же, когда мы были детьми, помнишь? И он буквально сказал это три дня назад, сказал, что мальчики нашего возраста не должны спать в одной... — Да он нихрена не знает, — перебивает Майк, не давая Уиллу закончить. — И мне плевать, что он думает. — Я не могу возражать ему так, как ты, Майк, — усталость от необходимости объясняться давит на Уилла. — Он может выгнать меня из дома. Это не… я не могу делать всё, что захочу. И Майка накрывает чистой, горячей жалостью. Он вдруг видит, насколько Уилл загнан. Майк может огрызнуться отцу и отстоять себя — Уилл не может. И даже не станет. Он не будет спорить со взрослым. Не рискнёт. Взгляд Майка скользит по лицу Уилла, смягчаясь. — Ладно. Тогда… давай пойдём наверх, и если он услышит, я скажу ему заняться своими делами. Уилл тихо качает головой. Ничто на свете не убедит его снова подняться туда. Не сегодня ночью. — Всё будет нормально, Уилл. Он только что храпел. — Нет. Не стоит. Майк пытается придумать способ убедить его — не давя, не раздражая. Потом он встаёт, подходит к «кровати» Джонатана и забирает оттуда все одеяла и подушку. Возвращается и снова опускается рядом с Уиллом. — Ладно. Подвинься тогда. — Что? Майк, нет, тут холодно... — Именно поэтому я остаюсь, — Майк уже приседает рядом с ним, его колени касаются бедра Уилла, и Уилл быстро отодвигается к неработающему обогревателю. Он смотрит, как Майк ложится рядом с ним, поправляет подушку Джонатана и натягивает на себя одеяло. — Чувак, — бормочет он, сильная дрожь слышна в его голосе. — Это одеяло как ледяной кирпич. — Вот почему тебе не стоит спать здесь. — То же самое можно сказать про тебя, — отвечает Майк с попыткой поддеть, чтобы хоть чуть-чуть поднять Уиллу настроение — даже если они сейчас реально замёрзнут тут к чёрту. Он ворочается под одеялами, пытаясь устроиться хоть как-то, и очень остро осознаёт, насколько сейчас он ближе к Уиллу, чем когда они лежали в его кровати. Ему это нравится. Это ощущается правильным — как лекарство, которое наконец прописали после долгой болезни. Когда Майк устраивается в небольшом пространстве рядом с ним, Уилл не может не напрячься. Здесь всё иначе, чем наверху — матрас узкий, пространство тесное. Даже прижавшись к обогревателю, с одеялами и одеждой между ними, он чувствует, как плечо и рука Майка касаются его. Это настолько отвлекает, что он забывает о том, как ему было страшно совсем недавно. — Отлично, — бормочет Уилл небрежным голосом, чтобы не выдать, как у него сбивается дыхание. — Теперь мы оба можем замерзнуть насмерть. Майк тихо смеётся — и слышит собственные стучащие зубы. Слишком громко. Он быстро растирает руки, пытаясь согреться, и тайком думает, как сильно ему хочется просто обнять Уилла — крепко, для тепла. — Знаешь, мне больше нравилось, когда моему отцу было плевать, — говорит Майк через паузу, ломая тишину. Уилл даже смеётся. — Да. — Он весь день лез в наши дела. Типа, кем он себя возомнил? — в голосе Майка слышится ухмылка, и Уилл слегка поворачивает голову, чтобы не пропустить её. Майк совсем рядом, его взгляд устремлён в потолок. Лёгкая улыбка, губы слегка дрожат. — Отстой, когда твоему отцу вдруг не насрать на тебя. — Вот именно. Это была их старая шутка — что у них обоих паршивые отцы. Хотя отец Майка и близко не такой, как у Уилла. Отец Уилла бил его. Говорил ему страшные, грязные вещи. От этой мысли по спине Майка пробегает холодок. — Я знаю, мой отец может быть мудаком, но он не как твой, — говорит Майк. — Он слишком ленивый, чтобы реально причинять вред. Он просто хочет пугать людей. Обычно это блеф. Сегодня он, скорее всего, просто скучал. Тебе не нужно воспринимать его всерьёз. Уилл вспоминает радиопередачу и то, как мистер Уилер оглядел его с ног до головы. Возможно, это правда, что ни то, ни другое ничего не значило, но это всё равно заставило Уилла почувствовать себя невероятно ничтожным. — Это его дом. Его правила. — Это тупое правило. Почему нам нельзя спать в одной комнате? Это же… бред. Уилл смотрит на профиль Майка, подсвеченный оранжевым. Неужели он действительно не знает? Неужели откровенные гомофобные комментарии, которые его отец бормотал все предыдущие годы, просто… прошли мимо него? — Он считает, что я… оказываю плохое влияние, — наконец произносит он и запинается, будто выбирает слово, которым можно назвать самого себя. Майк фыркает, узнавая в этом Уилла — его вечную привычку унижать себя. — Ты? Ты самый невинный человек, которого я знаю. Ты даже на Новый год не пьёшь. — Не в этом дело, Майк. Майк поворачивает голову, брови нахмурены в искреннем недоумении. Они лежат так близко, что Уилл может разглядеть веснушки на его лице. — А в чём тогда? — Майк поворачивается на бок. Лицо близко к лицу Уилла. Он смотрит прямо ему в глаза, ищет подсказку. Только не это. Только не то, о чём он думал раньше сегодня вечером. Пожалуйста, пусть это будет что-то другое. — Ты же знаешь, что он обо мне думает, — Уилл смотрит так, будто Майк должен прочитать это между строк. Майк хмурится всё сильнее. Его взгляд исследует лицо Уилла. Уилл смотрит в ответ, глаза мечутся между глазами Майка. Точно так же, как раньше, на том ковре, когда они оба слушали жестокие слова по радио. Уилл видит, как на лице Майка проступает намёк на понимание, но оно осторожное и нерешительное. — Ты имеешь в виду… он думает, что ты… э-э… — чёрт, Майк не знает, как сказать это, не произнося. — Что ты… Уилл обрывает его, прежде чем Майк успевает сказать слово, которое ни один из них не сможет взять обратно. — Он думает, что я слабый. Тихий. И не интересуюсь «правильными» вещами. Его лицо горит, и какая-то часть его хочет, чтобы он не перебивал Майка. Часть его хочет услышать это – запретное слово из трёх букв, которое их отцы любят использовать как оскорбление. — Да, — говорит Майк. — Но это не важно, что он думает, Уилл. Он тебя не знает. Он не знает тебя. Уилл думает только одно "он знает мой секрет". И повторяет, уже жёстче: — Он не знает тебя. Уилл молчит. Мысли давят на него. — Даже если бы ты был… ну, таким, — начинает Майк и пробегается взглядом по лицу Уилла, а потом заставляет себя смотреть в потолок. — То есть, даже если бы ты был… тихим или слабым — а ты не такой, — Майк начинает говорить слишком быстро и сам слышит, как это звучит, — и даже если бы тебе нравились вещи, которые мой отец не понимает… он всё равно не знает о тебе ничего. Он не знает, что тебе нравится. О чём ты думаешь. Через что ты прошёл. Он едва с тобой разговаривал. Его мнение ничего не значит. Ничего. Майк краем глаза видит: Уилл тоже смотрит в потолок, и взгляд у него чуть стеклянный. Между ними повисает тишина. Сердцебиение Уилла учащается, глаза расширяются. Взгляд Майка быстро скользит по лицу Уилла, затем он снова — Да. Наверное. — Завтра ты снова поднимешься в мою комнату, ладно? — говорит Майк. — Неважно, что там мой отец думает. Потому что здесь… это, блядь, ужасное место для сна. Уилл тихо смеётся — по-доброму. После паузы Майк пытается понять, дрожит ли Уилл всё ещё, и осторожно просовывает ногу под его одеяла, прижимая колено к его бедру. — Ты всё ещё дрожишь. — Ты тоже. — Да, это не работает, — Майк выдыхает дрожаще и начинает собирать одеяла вместе. — Может, нам… — он неловко жестикулирует, пытаясь подобрать слова. — Может, нам делить одно одеяло? Ну… можно сложить два. Для тепла. Так в армии делали. Или делают. Не знаю. И Майк тут же жалеет о последних словах — звучит куда страннее, чем просто «давай под одним одеялом». Уилл смотрит на него с вопросом, а потом с усмешкой: — В армии? — Да. Для тепла. Ладно, забей. — Нет, вообще… это, наверное, хорошая идея. Твоему отцу бы это не понравилось, — добавляет Уилл. Майк смеётся, и его заливает облегчением: Уилл не считает его придурком. С ним снова можно шутить — про дурацкие семьи, про всё на свете, как раньше. Майк забирает часть одеяла, которым Уилл уже укрылся, и подныривает под него полностью, устраиваясь вплотную рядом. Потом накрывает их сверху вторым — своим. Под двумя слоями становится чуть уютнее. — Так нормально? — спрашивает Майк, его голос теперь ближе. — Да, — голос Уилла теперь гораздо ближе к лицу Майка. Майк ворочается под общим одеялом и поворачивается на бок спиной к Уиллу. Уилл тоже поворачивается — так, что они оказываются спина к спине. Майк осторожно подвигается ближе, пока их спины не соприкасаются полностью, и он чувствует, как под его лопатками поднимается и опускается дыхание Уилла. Когда они были детьми, они делали это сотни раз – делили одеяла и спальные мешки, хихикали, пытаясь не спать всю ночь, только чтобы заснуть всего через двадцать минут. — Наверное… лучше держаться ближе, — бормочет Майк, чтобы это не прозвучало странно. — Ага. Как солдаты, — шепчет Уилл, дразня. — Заткнись. В комнате воцаряется тишина. Уилл слишком остро ощущает всё вокруг – своё дыхание, дыхание Майка, шорох движений Майка, самого Майка, слегка прижимающегося к его спине. Как бы сейчас себя чувствовал кто-то нормальный? Кто-то, не влюблённый в Майка Уилера? Он не знает. Ему трудно это представить, ведь он уже так долго не этот «кто-то»... Затем он слышит мягкий голос, тихое: — Спокойной ночи, — шепчет он. И Уилл вспоминает. Это Майк. Он может выглядеть не так, как десять лет назад, но это всё ещё он. И дышать становится легче. — Спокойной, — отвечает Уилл. Уилл позволяет себе расслабиться, закрывая глаза и мягко прижимаясь к нему, просто чтобы почувствовать его рядом – твёрдого, тёплого и слишком знакомого, ритм его дыхания тихий за его спиной. Очень скоро дыхание Уилла замедляется, спина расслабляется и тяжелеет, прижимаясь к Майку. Он уже уснул. Майк ему завидует — этой способности засыпать так быстро. У Майка так не получается. Следующие два часа он крутится рядом, пытаясь найти положение, которое будет удобным и не разбудит Уилла. После целой вечности попыток уснуть — включая моменты, когда Майк просто представляет, как обнимает Уилла *для тепла*, чтобы убаюкать себя, — свеча уже давно погасла. Майк снова сдвигается… и на этот раз будит Уилла. Когда Уилл просыпается, свеча не горит. В комнате кромешная темнота. — Что ты делаешь? — шепчет Уилл, ещё сонный. — Прости. Не могу найти удобное положение, — отвечает Майк и тут же паникует: темнота может пугать Уилла. — Хочешь, я зажгу ещё одну свечу? Уилл думает секунду и отвечает уверенно: — Всё нормально. Майк всё ещё ерзает, пытаясь проглотить вопрос, который жжёт горло, но в итоге сдаётся: — Можно я… обниму тебя? Я просто не знаю, куда девать руку. — Э-э, ладно, — Уилл замирает, чувствуя руку Майка на своём боку. Он старается не касаться Уилла кистью. Когда Майк вздыхает, он чувствует его дыхание на шее. Майк осторожно кладёт руку ему на бок, стараясь не задеть грудь — не хочется сделать ему неловко от этой новой близости. Он выдыхает и чувствует, как тёплый воздух ударяется о шею Уилла и возвращается обратно, а волосы Уилла слегка щекочут ему щёку. Уилл пахнет так же, как раньше. Так же, как пахли простыни. Мягко. Тепло. Знакомо. Майк медленно прижимается лицом к его шее, впитывая тепло кожи. — У тебя нос холодный, — почти неслышно говорит Уилл. — Прости… просто у тебя шея тёплая. Это приятно. — Рад быть полезным, — отвечает Уилл и выпускает медленный выдох, который, оказывается, держал. Майк тихо смеётся от этого явного поддразнивания, и его лицо задевает волосы Уилла ещё сильнее. Они оба чуть напряжены. Ноги соприкасаются. Дыхание поверхностное. Никто из них не решается пошевелиться лишний раз. — Тебе нормально? — спрашивает Майк, всё ещё боясь перегнуть и сделать Уиллу некомфортно своей потребностью в тепле. — Да. И от этого слова Майк будто физически «распускается». Рука ложится на Уилла всем весом — больше не висит над ним, не «бережёт дистанцию». Ноги переплетаются чуть сильнее, бедро Майка прижимается к бедру Уилла. Ему тепло. Ему правильно. Тело больше не кажется голодным до прикосновений, как было весь день. В голове больше нет тревожных бурь. Он медленно проваливается в сон, и последняя чёткая мысль — что мизинец Уилла касается его мизинца, и никто из них не пытается отодвинуть руку. Теперь Уилл – тот, кто лежит без сна, глядя в темноту, чувствуя, как тёплое дыхание Майка обволакивает его. Его сердцебиение неровное. Но постепенно его тело нагревается. Он лежит без сна, пока нос Майка не становится тёплым, и он не чувствует тепло, исходящее от тела рядом с ним. Он забывает о мистере Уилере, о Векне, о своём внутреннем голосе, говорящем ему, что он должен стыдиться и бояться. Когда его веки тяжелеют, он расслабляется, прижимаясь к Майку, и всё, что остаётся, — это чувство безопасности здесь, на этой кровати, в темноте, где никто не может быть свидетелем того, как Майк прижимается к нему и как его сердце бьётся слишком громко в груди.
