Глава 5
23 апреля 2026 г., 23:45
Уилл приходит в сознание. Когда он потягивается, плечи болят – тупая
боль, спускающаяся к основанию позвоночника, видимо, от того, что он провёл ночь, скрючившись в неестественной позе.
Холодный металл обогревателя вдавливается в лопатку, и он сдвигается вперёд.
И тут он чувствует тело, прижимающееся к нему.
Уилл открывает глаза, дыхание сбивается, когда он видит кудрявые чёрные волосы, рассыпавшиеся по подушке, задевающие его лицо. Тёплая спина касается его груди. Знакомый запах. Парень, когда-то друг, а теперь… Ему требуется несколько секунд, чтобы осознать, насколько близко они лежат
друг к другу.
Дерьмо.
Его ступня зажата между икр Майка, его нос утыкается в мягкие локоны на
затылке, улавливая слабый запах того же шампуня, которым пользуется он сам.
Их тела прижаты друг к другу, они ближе, чем прошлой ночью, и теперь в
бледном утреннем свете это кажется неправильным. Кажется невозможным.
Но это и привилегия. Чувствовать щекотание этих чёрных кудрей на своих губах. Головокружение от запаха Майка. У Уилла скручивает живот.
Тихий утренний гул наполняет подвал. Ни шума ветра, ни гудения обогревателя, только дыхание – медленное и ровное. Тело Майка поднимается и опускается на
груди Уилла. Он спит. Он тёплый.
Это как мечта наяву – та, что он придумывал в тринадцать лет, страшась момента, когда ему пришлось бы вынырнуть из неё и вспомнить, что это не реально.
И это тоже не должно быть реальностью. Майк не хотел бы этого, не хотел бы, если бы знал, что это значит для Уилла.
Уилл пытается медленно вытащить ногу из икр Майка, стараясь не разбудить его. Но этого небольшого движения достаточно, чтобы тот зашевелился. Он что-то бормочет во сне и переворачивается на спину, его плечо касается груди Уилла, ноги зажимают его ступню под ними.
Утренний свет, проникающий через окно подвала, озаряет черты его лица.
Уилл смотрит, не в силах пошевелиться или отвести взгляд.
Лицо Майка близко, одна рука закинута за голову. Волосы растрёпаны, лицо полно сна, брови немного сдвинуты, губы слегка приоткрыты, потрескавшиеся.
Уилл впитывает всё это широко раскрытыми глазами, вспоминая, как рисовал эти губы две ночи назад, но теперь, в утреннем свете, они выглядят слишком реальными. Он выглядит слишком мягким. И он слишком близко.
Майк медленно приходит в себя, чувствуя движение рядом. Открыв глаза, он пытается привыкнуть к яркости комнаты, потом чуть поворачивает голову — и замечает Уилла, лежащего совсем рядом, в каких-то дюймах от него.
— Ох.
Майк так резко садится, что Уилл едва не подпрыгивает. Он отдёргивает ногу и сдвигается, пытаясь увеличить расстояние между ними настолько, насколько это возможно, но, оказавшись в ловушке между Майком и обогревателем, он мало что может сделать, поэтому он встаёт, отказываясь и от матраса, и от
тёплого одеяла.
Он не хочет, чтобы Майк подумал, что он наблюдал за ним спящим, но он не
может сказать, что не делал этого – нет способа объясниться, не усугубив
ситуацию.
Майк лихорадочно ищет взглядом что угодно, лишь бы не смотреть на Уилла. Лишь бы не встретиться глазами.
— Э-э, — говорит Уилл. — Я пойду в ванную.
— Ладно, — тихо отвечает Майк, голос ещё не послушный со сна. Он чувствует, как одежда перекрутилась на теле, как кожа там, где нога Уилла перестала прижиматься к его ноге, вдруг стала холодной. Штаны сбились складками на коленях.
Когда Уилл уходит, Майк замечает: у него чуть порозовели щёки — несмотря на то, что воздух в доме по-прежнему арктический.
Оставшись один в постели, где только что было тепло от тела друга, Майк почти сразу начинает мёрзнуть. Зубы стучат, как и в прошлые разы, кожа покрывается мурашками. Отсутствие Уилла оставляет внутри странную, выворачивающую грусть — будто он не выживет, если не будет рядом с Уиллом постоянно.
В конце концов Майк заставляет себя встать и подняться наверх, к семье.
***
Наверху он быстро проскальзывает мимо всех и запирается в ванной. Открывает кран и плещет на лицо ледяной водой, тщетно пытаясь вытолкнуть из головы это спутанное чувство от того, как близко он проснулся к Уиллу несколько минут назад. Вода только окончательно его будит — делает мысли чуть менее туманными. Он выходит, забирает из комнаты свежий свитер и спускается на кухню к столу.***
На кухне пахнет горящими дровами и кофе. Уилл помогает миссис Уилер накрыть на стол к завтраку, пока она собирает большую часть художественных принадлежностей Холли, которые каким-то образом заняли половину дома: маркеры, бумагу и невероятное количество восковых карандашей, чему маленький Уилл позавидовал бы. Когда входит мистер Уилер, Уилл встаёт чуть прямее. Но при дневном свете его взгляд кажется менее угрожающим, и затем он начинает рассказывать свои последние теории по поводу отключения электричества, которые настолько откровенно глупы, что Уиллу почти становится его жаль. Похоже, его новый способ справиться с отсутствием энергии – строить теории заговора, обвиняя в этом практически всех. — Эти проклятые военные, — говорит он теперь, стоя у плиты в ожидании своего кофе. — Они следят за Хоукинсом с самого землетрясения, но зачем? Вы когда-нибудь думали об этом? В этот момент на кухню заходит Майк. Майк не может удержаться — бросает взгляд на Уилла и ловит его взгляд в ответ: одинаковое неверие, одинаковое «серьёзно?». Майк с трудом удерживает смешок от отцовской тупости. Теперь, в утреннем свете, то, что Майк сказал вчера, кажется правдой. Может быть, мнение его отца действительно не имеет значения. Может быть, он действительно ничего не знает. Ему просто нравится говорить. Майк падает на стул рядом с ним, и Уилл смотрит на него, в груди что-то сжимается. Он всё ещё чувствует его волосы на лице, тепло их переплетённых ног, жар, который его тело излучало всю ночь, прижимаясь к нему, и кухня больше не кажется такой холодной. Сев, Майк замечает, что Уилл смотрит ему прямо в глаза — как-то слишком глубоко, будто утонул в мыслях. — Что? — шепчет Майк, не понимая этого лица. — Ничего, — отвечает Уилл, понимая, что пялится, но он не в силах отвести взгляд. Майк не успевает дожать, потому что Холли вбегает в комнату, размахивая листами с начатыми рисунками и своими художественными штуками, а мама пытается как-то приручить энергию Холли. Отец продолжает нести чушь, как обычно, не складываясь ни во что связное, пока мама не поднимает глаза к потолку и не выпускает длинный, усталый вздох. И это наконец заставляет отца замолчать. Слава богу. Когда они заканчивают завтрак, они незаметно уходят в комнату Нэнси — связаться с Оди, чтобы узнать, есть ли что-то новое про отключение света и что они с Джойс выяснили. Майк специально ждёт, пока Уилл выберет, куда сесть, и только потом плюхается рядом с ним на кровать Нэнси. Комната Нэнси выглядит непривычно: всегда болезненно аккуратная, теперь она завалена вывернутой одеждой и потрёпанными книгами — наверняка Джонатана, — а на столе валяются кассеты. — Я узнала не так много… — начинает Оди, но её голос почти не разобрать, и Майк крутит колесико частоты, пока слова наконец не становятся яснее. Майк сидит, закинув ногу на ногу, и его ступня болезненно небрежно касается бедра Уилла. Уилл смотрит на их колени, чувствуя покалывание в кончиках пальцев. Когда он поднимает глаза, он встречается взглядом с Джонатаном, который поднимает брови, но ничего не говорит. — Большинство мужиков, за которыми я следила, говорят, что отключение из‑за неизвестной технической неисправности. Они делают длинные, запутанные телефонные звонки. Я пробую следить за рабочими, но это сложнее, потому что у нас нет их фотографий или вещей, которые им принадлежали. Нэнси забирает рацию у Майка из рук, и он тут же становится бесполезным. — Что нам нужно? Типа бутылку воды, ручку? — Всё, к чему они прикасались. — Ты о чём вообще? — вмешивается Джонатан, явно не понимая. — Нам надо туда поехать. Посмотреть, сможем ли мы что-то найти. Мне всё равно скучно, — отвечает Нэнси и открывает шкаф, вытаскивает сумку и ещё несколько вещей, которые считает нужными. Пока Нэнси собирается, рация щёлкает, и голос Оди снова звучит ровно, деловито: — Они говорили про «подстанцию». Туда отправили рабочих — проверить неисправности. — Это за городом, — добавляет Джонатан. — Ладно. Значит, едем. — А нам можно с вами? — вмешивается Уилл, ищет взглядом поддержки у Майка, а Майк втайне надеется, что им придётся остаться вдвоём дома. — Нет. Вы двое остаётесь. Мы не сможем нормально ходить и «не светиться», если нас будет слишком много, — окончательно отрезает Джонатан. Майка накрывает волной облегчения и радостного предвкушения: провести время с Уиллом днём, не ограничиваться короткими часами ночи. Уилл чувствует, как в животе разрастается нервозность. Даже если они пока ничего не нашли, и всё это лишь меры предосторожности, теперь, когда над делом работают не только Оди и Джойс, но и Нэнси с Джонатаном, ощущение, что что-то не так, только укрепляется. Они идут к входной двери. Выйдя в холодный воздух, Уилл говорит: — Будьте осторожны, ладно? — Всегда, — успокаивает Джонатан, и они с Нэнси уезжают. Дом теперь почти пустой. В гостиной, как обычно, торчит только отец Майка — значит, никто не будет мешать тишине. Майк спрашивает Уилла, хочет ли он чаю, чтобы согреться, и они стоят рядом в комфортной тишине — той, которую они слишком давно не могли себе позволить. — С ними всё будет нормально. Это простое дело. Они не лезут в опасность, — говорит Майк, ломая молчание и глядя в кружку, чувствуя, как тепло медленно пропитывает пальцы. — Да, — отвечает Уилл, но тревога не уходит. — Наверное. Просто… ненавижу сидеть и ждать. Майк смотрит прямо на него — глаза тёмные и серьёзные, как раньше. Уилл узнаёт в нём что-то, маленького мальчика, которого, как он думал, он больше никогда не увидит. — Чем хочешь заняться? — Не знаю, — Уилл нервно теребит нитку на одежде. — Я бы хотел хоть что-то… типа использовать «чутьё», найти Векну или что-то такое. Но я не доверяю себе сейчас. Мне всё время кажется, что он прямо за дверью, и я не понимаю, это реально или я просто… схожу с ума. В голосе у Уилла дрожь. Майку до боли хочется быть полезным. Принести ему хоть какое-то чувство безопасности. — Страх заставляет чувствовать то, чего нет, да? Я понимаю, — говорит Майк. Он правда понимает: из-за своих кошмаров… хотя с тех пор, как Уилл начал спать у него, кошмаров не было. — Но осторожность — это нормально. В этом нет ничего плохого. Голос Майка мягкий, тон, который он раньше использовал только с ним, и он тёплый даже сейчас, когда пальцы рук и ног Уилла холодные, и ему приходится напрягать ноги, чтобы унять дрожь. Он чуть придвигается и осторожно касается Уилла локтем — сам не знает, поможет ли это, но чувствует: надо сократить дистанцию. — И это даже может быть хорошим, понимаешь? — продолжает Майк, сам не уверенный, что звучит связно. — Я имею в виду… тебе же было очень ясно, когда он был рядом. А если сейчас не ясно — может, его и правда нет. Уилл всё так же смотрит в кружку, прячет лицо. — Может быть. — Бояться — нормально, Уилл, — говорит Майк мягче. — Но сейчас мы не в опасности, ладно? — Ладно. — Мы можем держаться вместе, если хочешь, — предлагает Майк и тут же добавляет: — Чтобы ты отвлёкся. Он не хочет, чтобы Уилл чувствовал себя обязанным «терпеть» его. Но Уилл поднимает глаза и возвращает улыбку, которая, оказывается, уже была на лице Майка. — И если ты не хочешь сидеть в гостиной… из‑за моего отца или ещё чего… мы можем побыть у меня в комнате. В мягком полуденном свете Майк выглядит почти как раньше — конечно, он стал выше, а голос — ниже, но он не насторожен, больше не избегает зрительного контакта или прикосновений. Что-то изменилось, действительно изменилось. Надежда, расцветающая в груди Уилла, почти болезненна из-за того, как сильно он этого хочет. — Я бы хотел.***
Остаток дня они проводят в комнате Майка. Уилл рисует, Майк читает комиксы — хотя постоянно поднимает глаза на Уилла и теряет строчку. Уилл предложил включить музыку, но без электричества и колонок Майк просто развернул наушники так, чтобы звук хоть как-то шёл в их сторону, и выкрутил громкость на плеере на максимум. Текст почти не слышно, но всё равно приятно — быть снова вот так, в привычной обстановке, рядом с Уиллом. — Люблю эту песню, — бормочет Уилл, склонившись над столом и рисуя альтернативную обложку для альбома Боуи Aladdin Sane. — М-м, — отвечает Майк, не желая признавать, что включил кассету, которую Уилл когда-то записал ему, и что теперь это почти целиком его любимые песни — потому что Уилл их любил. Ему нравится эта непринуждённость – то, как Майк почти не отрывает взгляда от страницы, словно вообще не сомневается в присутствии Уилла. Это напоминает ему о временах, когда они могли проводить так всё время, тихие вечера вместе, просто сосуществуя рядом. Уилл боится, что снова привыкает к этому. Потом Майк думает: Уилл, наверное, просто истосковался по музыке «на полную», пока несколько дней был без неё. — Можешь забрать плеер, если хочешь, — говорит Майк, стараясь, чтобы это не звучало как «жест». — Я всё равно не слушаю. Уилл, которому так не хватало возможности послушать нормальную музыку, забирает его плеер и надевает наушники. — Круто. Рисовать под музыку в миллион раз веселее. Уилл снова и снова включает песню заново и в конце концов полностью погружается в своё занятие. Что-то внутри него затихает, и он сосредоточивается так, как не был сосредоточен уже несколько месяцев. Когда он делает паузу, чтобы заточить карандаш, его взгляд блуждает по комнате. И он вдруг понимает, что матраса больше нет на полу, он засунут обратно под кровать. Майк просто хотел прибраться или… Ну, последние несколько ночей они делили один матрас. Спустя время Майк просыпается от ощущения чужого взгляда на себе и поднимает глаза: Уилл смотрит на него — заинтересованно, будто изучает. Майк просто приподнимает брови: «Что?» Уилл тут же краснеет и неловко мотает головой, снова утыкаясь в рисунок. Это уже третий раз за сегодня, когда Майк ловит его на том, что он пялится. Он продолжает — теперь обводит линии, делает их чётче. И Майк слышит щелчок: Уилл снова включает кассету на повтор. Майк улыбается про себя — уже третий раз подряд. Боуи, конечно. Минут через десять раздаётся стук в дверь и голос Нэнси: — Эй, мы вернулись. Можешь открыть? Мы расскажем вам, что узнали. Майк замирает. Уилл, видимо, не услышал стук в дверь из-за наушников — продолжает обводить линии, даже не шевельнувшись. Майк не может решить, что делать, и просто осторожно трясёт Уилла за плечо, стараясь не испортить рисунок. Уилл практически подпрыгивает от неожиданности – он не слышал, как Майк встал – и быстро сбрасывает наушники. — …Дверь. — Что? — Нэнси у двери. Уилл хмурится, взгляд прыгает с Майка на дверь и обратно. — Э-э… — бормочет он, явно не понимая, в чём проблема. — Ты… э-э… ты же хотел, чтобы это оставалось секретом, что ты здесь, — напоминает Майк тихо, чтобы случайно не выдать Уилла. — А. Да. Нет, это… э-э… нормально. Они же не знают, что я сплю тут, — отвечает Уилл. — Ага, ладно, — соглашается Майк. Конечно, всё это кажется священным в каком-то смысле и всё ещё хрупким, и часть Уилла хочет скрыть это от остального мира, защитить от посторонних глаз. Но они ведь не делают ничего плохого. Майк ещё раз дружески сжимает Уиллу плечо и идёт открывать. — Наконец-то, — говорит Нэнси ещё до того, как полностью входит. — Прости. Уснул над комиксом. — Да всё равно. Я просто хотела сказать— она останавливается, заметив Уилла. — О. Привет, Уилл. Уилл отвечает маленькой, почти виноватой волной ладони и слабо добавляет: — Привет. Нэнси задерживает на нём взгляд — слишком внимательный, слишком подозрительный — потом переводит его на Майка и снова на Уилла. Видно, что ей ужасно хочется устроить допрос: почему, как и когда они снова стали проводить время вместе. Но она, к счастью, сдерживается — пока что — и продолжает по делу: — Мы ездили на подстанцию, поговорили с парой рабочих. Они сказали, что проверяют линии на неисправности, но пока ничего не нашли. Не знаю… может, они врали. На этих словах Майк видит, как Уилл напрягается, как по голой шее пробегают мурашки. И Майка самого снова накрывает тревога: мысль о Векне — то, что и так преследует Уилла в кошмарах и в каждом мигающем огоньке. — Могли и правду говорить, — вклинивается Майк, нарочно бодрее, пытаясь разрядить воздух и уменьшить страх у Уилла. — Ну да, конечно, — без особой веры отвечает Нэнси и добавляет: — Мы стащили пару ручек и отдали их Оди. — Круто, спасибо. И теперь, сказав важное, Нэнси наконец спрашивает то, что действительно хотела: — Ну так… что вы тут делаете? Майк бросает осторожный взгляд на Уилла, потом смотрит на сестру и самым небрежным тоном говорит: — Э-э… ничего. Просто тусуемся. — Круто, — говорит Нэнси, но по лицу видно: она не верит ни слову. Когда Нэнси уходит, Уилл смотрит на дверь, уже зная, что Джонатан позже будет допрашивать его об этом.***
Вечером Уилл чистит зубы и умывается. В подвале он торопится переодеться, но этих нескольких минут хватает, чтобы температура тела успела упасть. Он тихо ругается себе под нос, стоя голым на леденящем холоде. Чистая одежда, которую он надевает, кажется жёсткой от того, как долго она лежала нетронутой в шкафу. Он обещал Майку, что прокрадётся мимо мистера Уилера сегодня ночью, но, хотя он провёл большую часть дня в его спальне, теперь он боится этого. Он ждёт у подножия лестницы. В доме наверху слишком тихо, слишком темно, и быть пойманным теперь кажется в миллион раз более рискованным. Он медленно открывает дверь подвала и прислушивается к происходящему в коридоре и гостиной. Вот оно – лёгкий храп мистера Уилера. Уилл ждёт ещё минуту, чтобы убедиться, что он ровный и спокойный, а затем на цыпочках поднимается по лестнице на второй этаж.***
Майк не может не чувствовать лёгкого предвкушения: скоро Уилл снова придёт к его двери. Он пытается занять себя — переодевается в домашнее, забирается под одеяло и берёт те же комиксы, пытаясь реально читать их на этот раз. И тут дверь тихо скрипит, и Уилл наконец заходит. Уилл колеблется, неловко стоя в центре комнаты. Он понимает, что забыл своё одеяло. И, хотя прошлой ночью они делили одно, мысль о том, чтобы просто забраться к Майку, заставляет его чувствовать смущение. — Ты чего стоишь? — спрашивает Майк, стараясь звучать обычно. — Эм… я… ты хочешь, чтобы я спал на полу? — Что? — Майк поднимает глаза и видит, что Уилл говорит совершенно серьёзно. — Нет. Конечно нет. Иди сюда. Стуча зубами, Уилл забирается в кровать. Майк приподнимает одеяло, и Уилл осторожно проскальзывает под него, стараясь не задеть Майка. Даже несмотря на расстояние между ними, Уилл чувствует сквозь ледяную одежду тепло, которое излучает его тело, и ему требуется вся его сила воли, чтобы не придвинуться ближе. Пока Майк читает, Уилл смотрит в потолок. Тишина уютная, но вопрос вертится у него на языке, тяжелый, мешающий дышать. — Э-э, — наконец хрипит Уилл. Майк слышит дрожь даже в этом крошечном звуке и сразу спрашивает: — Ты мёрзнешь? — Да. — Хочешь подвинуться ближе? Уилл кивает, чувствуя себя нелепо — Иди сюда. Майк поднимает одну руку, и Уилл придвигается к нему, его голова ложится ему на бицепс. Он не планировал эту позу, но теперь, когда он в ней оказывается, она кажется ему странно… приятной. Он тут же чувствует себя глупо, но рука Майка ложится ему на плечо, удерживая его на месте, как будто в этом нет ничего странного. Может быть, Уилл слишком много думает и накручивает себя. В конце концов, они просто пытаются согреться. Правила о том, что странно, а что нет, не применимы к подобным ситуациям. Сердце Майка резко дёргается, будто спотыкается. Когда пульс хоть немного выравнивается, Майк вдруг осознаёт: — Подожди. Я теперь не могу страницу переворачивать. — Я могу. Просто скажи, когда. Майк фыркает от смеха, и Уилл чувствует вибрации от этого на своем плече. Он ничего не знает об этой серии комиксов, но от нечего делать начинает читать вместе с ним. С самого детства они всегда читали в одном темпе, поэтому ритм перелистывания страниц подбирается легко. Майк лишь иногда останавливает его («Подожди, я ещё не закончил – всё, сейчас»). Вскоре Уилл полностью погружается в историю, его тело расслабляется рядом с Майком. — О боже. Почему они закончили вот здесь? — Там есть продолжение, — отвечает Майк, и в груди у него распускается радость от того, что Уилл снова увлечён тем же комиксом, как раньше. — Но я уже вырубаюсь. Почитаем завтра? Завтра. Как будто теперь они будут проводить так каждый вечер. — Да, — Уилл делает паузу. — Если свет вернётся. Майк на секунду замирает — ему так хотелось забыть, что всё это может закончиться сразу, как только включат электричество. — То есть… даже если вернётся, мы же всё равно можем читать вместе, да? Или ты не— — Нет. То есть… да, хочу. Было бы… здорово. Внутри него всё ещё есть маленькая часть, предполагающая, что всё это временно, что они снова стали друзьями только для того, чтобы пережить ненормальную ситуацию, в которой они сейчас находятся. Если они должны делить комнату, они могут и поладить. Но, возможно, это совсем не так. Майк чуть двигается, пытаясь устроиться удобнее, и чувствует, как холодная кожа Уилла задевает его ногу. По спине бегут мурашки. — Эй. У меня рука затекла. — Ой, извини, — Уилл поднимает голову, чтобы Майк мог высвободить руку. Они остаются рядом. Пламя свечи мерцает на потолке, и Уилл какое-то время рассматривает оранжевые узоры. Майк колеблется, не желая заставлять Уилла делать то, чего он не хочет, и наконец говорит: — Ты всё ещё холодный. — Да, — признаёт Уилл. — Хочешь, я… эм… И Майк делает то, чего сам от себя не ожидал: тянется и обхватывает Уилла за талию. И тут же находит пальцами участок голой кожи, где одежда чуть задралась, — и по кончикам пальцев пробегает странное покалывание. Майк вздрагивает и каменеет. — Прости, — быстро говорит он, в панике. — У меня рука холодная? — Нет… ты тёплый. Я просто… удивился. Уилл хочет придвинуться ближе, полностью погрузиться в это тепло, запутаться в руках, ногах и теле Майка, пока сам не станет тёплым и расслабленным. Но он уже чувствует себя слишком жадным, поэтому остаётся неподвижным, принимая только то, что Майк готов предложить. — Эм… — Майк переносит ладонь на спину Уилла, надеясь, что не сделал ему странно. — Так нормально? — Да. Больше тоже было бы нормально. Думает Уилл. Майк тянет его так мягко, что Уилл мог бы легко сопротивляться, если бы захотел. Но он не сопротивляется, вместо этого позволяет себе быть притянутым, его рука неуверенно парит над спиной Майка, боясь прикоснуться. Его щека прижимается к мягкой ткани свитера Майка. Даже в детстве они никогда так не обнимались. Иногда Майк касался его руки или кисти, но лишь на мгновение. С подросткового возраста у них почти не было физического контакта. Сейчас, лёжа здесь, Уилл чувствует боль в груди от осознания того, что это единственная ситуация, в которой их тела могут быть так близко друг к другу. Потому что, когда электричество вернётся, может быть, завтра или послезавтра, у него больше не будет возможности почувствовать его так. Может быть, они снова будут друзьями. Но они не будут… такими. И Уилл не должен быть жадным. Но он всего лишь мальчик, и это чувство так чертовски старо. Майк бы не признался вслух, но он счастливее, чем был за очень долгое время. Он хочет быть ещё ближе. Хочет притянуть Уилла к груди и держать — может, ближе, чем им «следует». Хочет впитать его, пока может. Лежа так, два мальчика с пульсом, который бьётся чуть быстрее, чем должен бы «просто у друзей», Майк представляет, как они остаются так навсегда. Не выходят из этой комнаты. Не отпускают друг друга. Держат эту близость, как будто это можно удержать. Но он знает, что нельзя. И пытается выбросить эти мысли — они не нормальные, даже если ситуация нормальная. Уилл просто мёрзнет. Ему просто нужно тепло. Это мог бы сделать кто угодно. Уилл позволяет себе сделать глубокий вдох, пытаясь запомнить это ощущение, сохранить его на потом, сохранить на всю оставшуюся жизнь. Для таких парней, как Уилл, любовь безнадежна – это тоска, предназначенная лишь причинять боль и никогда ни к чему не приводить. — Лучше? — спрашивает Майк. — Да. Майк изо всех сил старается не давить на Уилла рукой — не напугать его опять. Но постепенно его начинает клонить в сон, и у него просто не остаётся сил продолжать быть осторожным. Он позволяет себе полностью «упасть» в Уилла: щёка Уилла прижата к его груди, волосы касаются лица Майка. И он чувствует, как Уилл тоже медленно расслабляется и прижимается ближе. Их расстояние сокращается ещё чуть-чуть. — Как ты такой тёплый? — спрашивает Уилл. Майк тихо смеётся: — Я весь день в кровати. И, наверное… я вообще обычно тёплый. Он смеётся потому, что эта фраза вдруг возвращает его в детство: как Уилл находил его во дворе зимой и просил согреть ему руки. Выставлял ладони — ожидающе, как всегда, — и Майк брал их в свои, тёр, пока они не становились тёплыми. Уилл просил об этом часто… а потом однажды перестал — резко и внезапно. Это было вскоре после того, как он пришёл в школу с синяком под глазом. От Лонни. Теперь каждый вдох Уилла несёт запах Майка — успокаивающий, знакомый — и это немного пугает: как хорошо быть так близко. Как легко хотеть быть ещё ближе. — Так тепло, — шепчет Уилл сонно, голос мягкий и хрипловатый. От этого сонного голоса Майк начинает медленно гладить его по спине — чтобы Уилл согрелся и наконец смог уснуть. Своим утомлённым сознанием Уилл понимает, что его никогда раньше так не обнимали. И, возможно, никогда больше не обнимут. Возможно, это всё, что он когда-либо получит. Затем он чувствует, как что-то глубоко внутри него сдаётся. Его тело движется, прежде чем разум успевает это понять, придвигаясь ближе к Майку, и где-то в глубине души он понимает, что слишком жаден, что переходит черту, но он ничего не может с собой поделать, когда Майк такой тёплый, а ему так холодно. С тихим вздохом Уилл прижимается ближе, поднимает голову, ища тепла и находя его на коже шеи Майка, мягкой и горячей. Майк вздрагивает. Уилл тут же просыпается и отшатывается. — Прости— прости, — заикается он. — Прости. Он знает, что напортачил, перешёл черту, сделал всё странным, и он готов уже полностью отстраниться, свернуться калачиком и исчезнуть, но рука Майка крепче сжимает его спину, прижимая к себе. — Нет-нет, всё нормально, — быстро говорит Майк, стараясь звучать убедительно, и мягко притягивает Уилла обратно ладонью на спине. — Я просто удивился. У тебя нос очень холодный. — А… — Уилл сглатывает. — Ладно. Майк чувствует, как Уилл старается дышать тише, чтобы не мешать. Майк слишком хорошо слышит собственный пульс в горле — он бьётся слишком быстро и слишком громко у щеки Уилла. Но Майк слишком устал и слишком уютно лежит, чтобы сейчас думать о «нормально» и «не нормально». Он просто закидывает ногу на ногу Уилла, пытаясь найти ещё больше тепла. Дыхание Уилла становится ровнее — глубже, медленнее. Но Майк всё ещё не спит. В горле всё ещё жжёт вопрос — просится наружу, но страх держит его слишком долго. — Уилл? — наконец вырывается у Майка. Уиллу требуется секунда, чтобы напомнить его рту, как говорить. — А? — Ой, ты спишь. Прости. Забей. — Нет. Скажи. — Это не важно. — Просто скажи. — Э-э… — Майк запинается, не желая звучать навязчиво — или, хуже того, отчаянно. — Я просто подумал… приятно, что мы снова вместе тусуемся. Сегодня было… хорошо. Уилл улыбается, стараясь не коснуться губами тёплой кожи шеи Майка. — Да, — и в голосе будто улыбка. — Было… одиноко. В этом году, — говорит Майк и сам не понимает, откуда у него берётся смелость говорить вслух то, что он так долго держал в себе. В комнате тихо. И, возможно, именно ночь – и темнота – побуждает Майка говорить, ведь они провели весь день почти в тишине, но теперь слова словно снова льются рекой. Уилл хотел бы видеть его лицо, но он слишком близко для этого. — Да, — соглашается он. А затем, чувствуя прилив смелости, — я скучал по тебе. Сердце Майка ускоряется. — Я тоже по тебе скучал. Через пару секунд Майк шепчет: — Знаешь… мне даже нравится это. — Что? — Ну… вот это. Что холодно и мы вынуждены спать вот так. Уилл чувствует, как его лицо начинает гореть. Майку нравится... что? Быть рядом с ним? Обниматься? Чувствовать, как каждая часть его тела прижимается к нему? Потому что Уиллу это не просто нравится, он любит это, но Майк… — Знаю, это звучит глупо, — говорит Майк. — Но это даёт мне ощущение, что у меня есть цель, понимаешь? Уилл всё ещё молчит, и Майк продолжает, потому что уже не может остановиться: — В этом году мне казалось, что я тебе вообще не нужен. А теперь мы буквально нужны друг другу, чтобы не замёрзнуть. И это… приятно. Уилл выдыхает, игнорируя боль в груди. — Ты не должен быть всегда полезным, Майк. Иногда достаточно просто быть рядом, понимаешь? Просто для компании или разговора. Ты мне всё ещё нужен, Майк. Даже когда я не мёрзну. Ты был нужен мне весь год. Он не произносит это вслух, но слова тяжело застревают в горле. И вот так он снова чувствует себя запертым в том фургоне, пытаясь сказать Майку о своих чувствах, скрывая правду за какими-то общими фразами. — Да? — шепчет Майк. — Да. — Странно, да? Что мы целый год не разговаривали. Иногда я просто… — Майк делает паузу, понимая, куда это ведёт. — Я… я не понимаю, что случилось. Уиллу требуется пара секунд, чтобы осознать происходящее. Он столько раз представлял себе этот разговор, но давно уже потерял всякую надежду на то, что он когда-нибудь состоится. Даже если бы они снова стали друзьями, Уилл всегда думал, что они просто сделают вид, что никогда и не переставали ими быть, и вообще не будут об этом говорить. — Наверное, мы изменились, — тихо говорит Уилл. — Даже до того, как я переехал, мы уже не были такими близкими. — Я не хотел меняться, — шепчет Майк, и в этом есть настоящая боль: мысль, что он больше не тот человек, которым был всегда. — У тебя было на это право, — Уилл не уверен, когда всё это началось – их отдаление друг от друга. Может быть, тем летом, когда открылся торговый центр, и Майк говорил только об Оди. Уилл помнит их ссору под дождём. Взрослеть отстойно, и то, что Майк взрослел на бешеной скорости, оставляя Уилла на задворках, причиняло боль.— Я хотел, чтобы мы навсегда остались детьми. И я знаю, что это нечестно. Ты мог взрослеть. — Да, но я всё равно вёл себя как мудак, — признаётся Майк, тихо смеясь, и запах волос Уилла заполняет воздух. Он чувствует, как Уилл хихикает ему в грудь. — Я так и не извинился, — голос Майка снова становится серьёзным. — За то, что сказал тогда. Под дождём. Уилл чувствует, как в груди сжимается узел. — Да, — коротко отвечает Уилл. Голос сиплый. — Прости, Уилл. Я не… я не это имел в виду. Тогда что же ты имел в виду? В тот день они ближе всего подошли к тому, чтобы заговорить о слоне в комнате. С того дня Уилл задавался вопросом, как много Майк знает о том, что ему не нравятся девушки. И чья это вина. Что, на самом деле, глупо. Потому что, конечно, это не вина Майка, но если бы это не был Майк, Уиллу, вероятно, потребовалось бы гораздо больше времени, чтобы смириться с этим. Горло у Майка сжимается, но он продолжает — решает наконец сделать то, что давно должно было быть сказано. — Этот год был просто… тупым. Мы должны были поговорить, а не избегать друг друга. Это было по-детски. — Ну, мы всё ещё взрослеем, — отвечает Уилл. И на этих словах Майк чувствует, как Уилл улыбается ему в шею, и суховатые губы на секунду касаются открытой кожи. Всего на секунду — но этого хватает, чтобы Майк больше не знал, где у него заканчивается тело. Уилл закрывает глаза и позволяет себе раствориться в нём, его напряжённые мышцы расслабляются одна за другой. Тепло и запах Майка окружают его. Но сердце всё ещё колотится от веса слов, произнесённых между ними. Майк не знает, что ещё сказать, и просто продолжает медленно гладить Уилла по спине большим пальцем, будто выводит «М» и «W». Уилл снова расслабляется, тяжелеет, дыхание становится ровнее. — Ты засыпаешь? — спрашивает Майк в тишине. — Нет. — Хорошо. Майк собирает остатки смелости. Сердце всё ещё бьётся быстро, дыхание сбито — в отличие от Уилла. — Хм, я не хотел снова поднимать эту тему, — Майк слегка ёрзает, задевая коленом Уилла. — Но, наверное, я просто не могу не поднять её. Такое ощущение, будто это как бы… стоит между нами, понимаешь? У Уилла перехватывает дыхание. — Что? Но он уже знает, что сейчас произойдет. В конце концов, именно из-за этого начался весь этот бардак. Именно это и заставило Майка перестать с ним разговаривать. — Раз уж мы честные… можешь объяснить, почему ты соврал про картину? Это невинный вопрос, почти вежливый. И всё же это самый сложный вопрос на свете. Уилл смотрит на впадинку на шее Майка, чувствуя, как его кудри щекочут лоб. Все эти разговоры, вся эта честность, и лишь для того, чтобы снова солгать. Лишь для того, чтобы снова устыдиться. Его грудь сжимается, и рука на спине вдруг кажется ему чем-то, чего он не заслуживает – прикосновением парня, которому он будет лгать всю оставшуюся жизнь. Он должен сказать что-то. — Уилл? — Да, прости. Я… э-э… я… я, наверное, не знаю. — Ты не знаешь, почему соврал? — Нет, знаю. Я просто не знаю, как это объяснить. Что? Это не должно быть сложно. Майк давно знал, что история про картину — враньё, ещё с тех пор, как они с Оди обсуждали это в той странной ссоре много месяцев назад. Но он не думал, что за этим может скрываться что-то серьёзное. Уилл не такой. — Это что-то плохое? Ладонь Майка останавливается, и его рука кажется немного напряжённой на боку Уилла. Это что-то плохое? В каком-то смысле, влюбиться в Майка Уиллера легко может быть худшим, что когда-либо делал Уилл. — Наверное… э-э… можно и так сказать. Майк убирает руку с его спины — теперь он не уверен, имеет ли право быть настолько близко. — Прости, Майк. Я не хочу снова врать, так что… я просто не знаю, что тебе сказать. Я не могу тебе сказать. — Но почему? Я выдержу. Я уверен, это не так страшно, как тебе кажется. Он чувствует, как губы Уилла приоткрываются, потом снова сжимаются, потом снова открываются. — Это секрет. И я хочу, чтобы он им и остался. Тишина, которая следует за этим, настолько долгая, что его подташнивает. Неужели это всё? Неужели это всё, что требуется, чтобы снова потерять Майка? Инстинктивно он ёрзает, пытаясь отодвинуться, создать между ними хоть какое-то расстояние, но как только он это делает, рука Майка на его спине напрягается. Майк чувствует, как Уилл полностью отодвигается, разрывая контакт. И не подумав, Майк сжимает руку вокруг него крепче — жалкая попытка удержать рядом. — Я хочу это принять, — говорит Майк, его голос звучит так, будто он за миллион миль отсюда, хотя он прямо здесь. — Но это… это кажется несправедливым. Потому что это касается меня. Ты солгал о моих отношениях. Думаю, я просто чувствую, что имею право знать, почему ты сказал мне, что моя девушка так сильно нуждается во мне, что она заказала у тебя картину, когда она совсем не нуждалась во мне. Я не понимаю, Уилл. Ты боялся, что я сочту это странным? Тебе было неловко, потому что мне это могло не понравиться? Потому что я не понимаю, ты же постоянно меня рисовал. Пожалуйста, просто объясни мне. Во время монолога Майка пульс Уилла учащается, он чувствует, что ему слишком жарко, что он слишком близко, что он в ловушке, но рука Майка держит его на месте. Он дёргает за неё, пытаясь освободиться. — Майк, — голос Уилла хриплый, сломанный. — Отпусти меня, пожалуйста. Этот звук — панический, на грани слёз — заставляет Майка мгновенно разжать руку. Он отстраняется, смотрит на Уилла: тот лежит на боку, глаза полны слёз, и одна слеза уже срывается и медленно катится по щеке. — Мне правда жаль. Я сделал картину сам. — Тогда почему ты просто не сказал мне? Уилл что-то скрывает. То, что он не хочет, чтобы Майк знал. И Майк снова чувствует эту предательскую боль — мысль, что его лучший друг ему врёт, даже сейчас. — Наверное, я хотел тебя утешить… или… дать тебе смелости перед тем, что будет. Ты так переживал из-за Оди, и я подумал, что картина будет значить больше, если она как будто от неё, а не от меня. Снова ложь. Или, по крайней мере, не вся правда. — Это херня. — Я знаю, — срывается Уилл. — И я не планировал так, клянусь. Когда я рисовал, я хотел сказать, что это от меня. Уилл хотел сказать ему гораздо больше. Вся та весна теперь кажется размытой — Уилл только-только смирился с тем, что влюблён в Майка. Но Майку на самом деле нужен был друг, а не кто-то, влюблённый в него. Но, с другой стороны, Майк и сам не вёл себя как друг. — Но потом ты избегал меня в аэропорту. Ты почти не разговаривал со мной на катке. И мне казалось, что тебе на меня вообще плевать. И я не знаю… просто в какой-то момент мне показалось, что единственный способ сделать эту картину хоть чем-то — это сказать, что она от человека, который тебе не безразличен. Глаза Майка жгёт. Он слышит: это только половина. В этой истории всё равно не хватает чего-то. И от этого ощущение предательства становится ещё острее. — Но сейчас я понимаю, что это было жестоко. И мне правда жаль, что я сделал тебе больно, Майк. Морщина между бровями Майка всё ещё есть, но лицо становится мягче. Уиллу хочется коснуться складки, разгладить её. Он хочет провести пальцами по лицу Майка и сказать ему правду, рассказать всё, что он скрывает, сказать ему: «Прости, мне жаль, я люблю тебя, прости». Майк ждёт секунду, пытаясь, чтобы голос не дрожал. Глотает гордость. — Ты же понимаешь, что это не правда, да? Что мне не плевать на тебя. Уилл сглатывает. Он так хорошо помнит это чувство, всё это ощущение себя третьим лишним, разочарование после того, как он шесть месяцев скучал по Майку каждую минуту каждого дня. — Да… думаю, теперь понимаю. Тогда просто… я не знаю. Всё, о чём ты говорил, была Оди, — Уилл сглатывает. — Ты не спросил меня ни о чём. Про новую жизнь. Про школу. Про друзей. Ты просто— — Я спрашивал про картину, — вырывается у Майка прежде, чем он успевает себя остановить. — В аэропорту. А ты ушёл от ответа. Уилл моргает. Он не может поверить, что Майк всё ещё это помнит. — Потому что ты вёл себя странно. Ты едва смог меня обнять — а мы так долго не виделись. — Да, ну… — Майк хочет сказать ему всё. Что всё лето пытался дозвониться. Что писал письма и рвал их, выбрасывал, снова писал. Что ждал хоть открытку — хоть клочок бумаги с «я скучаю», среди писем от Оди. Но он останавливает себя и выдыхает только: — Не важно. Я просто… я никогда не хотел переставать быть твоим другом. — Я тоже никогда не хотел переставать быть твоим другом. Минуту — или вечность — они молчат. Потом Майк снова начинает: — Ладно. Я всё равно не понимаю, почему ты не можешь сказать правду. Потому что я уверен: что бы это ни было, мы разберёмся. Но… я больше не буду спрашивать. И почему-то от этих слов у Уилла сжимается сердце. Он давно решил, что никогда не расскажет Майку правду. Но какая-то часть его хочет, чтобы он настоял. Заставил выдавить из себя правду, чтобы он мог перестать нести этот груз в одиночку. — Нет, — слышит Уилл свой голос, уже зная, что пожалеет об этом. — Ты можешь спросить ещё раз. В груди Майка вспыхивает надежда — на будущее, где он всё-таки узнает правду. — То есть ты скажешь мне через пять лет? Уилл делает задумчивое лицо: — Может быть. Майк смеётся, сдаваясь на время, зная, что всё равно попробует снова. — Ненавижу это, но ладно. Я спрошу ещё раз. Может, завтра. — Можешь попытаться. — О господи, — Майк театрально вздыхает и хихикает. Ему смешно, что Уилл всё такой же упрямый, как в детстве, когда они планировали кампании. — Иди сюда. Холодно. Они снова сокращают расстояние между телами. Тепло мгновенно возвращается к коже Майка, поднимается выше — к сердцу, заливает его целиком. Это кажется почти церемонией. Как будто объятие скрепляет будущее их дружбы. Сжимание руки Майка на спине Уилла словно говорит: «Прости меня, мне жаль». Сжимание руки Уилла словно отвечает: «И ты меня». Немая взаимная просьба простить. Их дружба всегда была такой — с недосказанностями. С первого дня, когда они встретились у качелей, и Уилл кивнул, когда Майк спросил, хочет ли он дружить. Так у них и работало. Пламя свечи мерцает. Уилл закрывает глаза. Дыхание Майка, пахнущее зубной пастой, равномерно обдаёт его лоб. В какой-то момент, сам не осознавая, Майк чуть приближает лицо к Уиллу — его вдруг накрывает желание поцеловать Уилла в лоб, по‑дружески, ласково. Но он сдерживается и просто зарывается лицом в волосы Уилла, вдыхая его запах. В конце концов веки Уилла наконец тяжелеют. Несмотря на то, что они оба уже тёплые, Майк не пытается вырваться из объятий, как и Уилл. Это одновременно и успокаивает, и согревает, и пугает. Уиллу требуется некоторое время, чтобы заснуть, и, судя по дыханию Майка, тот тоже лежит без сна. Пока их вдохи не становятся одинаково ровными, замедляясь. Уилл погружается в сон, позволяя ощущению руки Майка, его груди и головы, его ног, переплетённых с ногами Уилла, успокаивать его и дарить ему комфорт, а не вызывать чувство вины.
