Make love and war

      — Чаю?       — Вина.       Ксено хмыкнул: Шнайдер явно не хотел мелочиться и не намеривался уйти спать прямо с порога. Выдержка военных поистине удивительна. Не желая растягивать кухонную возню, Уигнифлд быстро поставил букет в заранее подготовленную большую вазу и собрал все необходимое. Войдя в комнату с двумя бокалами и бутылкой, Ксено застал почти библейскую картину: Стенли лежал на животе, поставив голову на раскрытую ладонь согнутой в локте руки и выдувая струю дыма в потолок. В качестве пепельницы рядом валялось какое-то блюдце. Заметив появление Ксено, Стенли одарил того таким красноречивым взглядом в комбинации с выдохом кольца дыма, что Уингфилд почувствовал себя мишенью. За один этот взгляд можно было бежать каяться святому отцу, только вот незадача — Ксено в бога не верил. Придется остаться на месте и пить вино с крайне элегантным мужчиной. Какая жалость.       — Знаешь, а мне ведь правда интересно, — проговорил Ксено, разливая вино по бокалам.       — М-м?       — Что сподвигло тебя на смену имиджа?       — Не нравится?       Разговор с таким Стенли сродни издевательству: не курить в комнате он отказался, сел нормально только в обмен на бокал вина и абсолютно глупо лыбился. Кажется, Шнайдер ни за что не хотел проиграть в «кто первый не выдержит и просто набросится на другого». Что ж, Ксено принимал вызов.       — Отвечать вопросом на вопрос — дурной тон, мой дорогой Стенли. Я был первым.       — А я еще два часа назад просил снять это. И? — Стенли указал бокалом в сторону кофты. Еще пара таких замечаний, и Ксено был готов показательно ее сжечь, лишь бы угодить Шнайдеру.       — Хорошо, но сначала рассказ. Это все же моя территория, — в глазах Стенли промелькнула вспышка. Ему хотелось поиграть во власть? О, этого у Ксено припасено достаточно.       — Все не так и интересно. Форму я попросил другую, потому что от камуфляжа тошнило. А помада… ну, у нас редко, но все же бывали девушки: из соседних корпусов или чьи-то любовницы. Один раз выронили журнал с рекламой, ну и мне уже стало интересно. Попросил одолжить косметику, потом обзавелся своей.       — И сменил парфюм со школьных лет?       — Ты помнишь такие мелочи? — хмыкнул Стенли. — Да.       — И много у тебя их было? — Ксено сам не знал, как позволил этому вопросу сформироваться и вылезти наружу. Приступы ревности постфактум — не самое элегантное направление диалога. Однако Уингфилд простил себе эту мелочность, отпивая вино и сгорая от нетерпения в ожидании ответа.       — Парфюмов? Нет. Штук пять сейчас, и не отказался бы от нового. А помады три…       — Я не про них, — отрезал Ксено.       — Подводки? — в недоумении вскинул бровь Стенли.       — Любовники, — Ксено пристально посмотрел на Шнайдера. Тот выглядел озадаченно, и, возможно закатил бы глаза, не встреть столько серьезности во взгляде Уингфилда. Что ж, чувствовать без слов, конечно, приятно, но Ксено — ученый. Им всегда необходимы данные, подтверждения гипотез.       — Ни одного. А вот подводки я пробовал разные и…       — Я не верю, я же не дурак. Ты выглядишь как порнозвезда, а в корпусах заперты молодые люди, изнывающие от тактильного голода. За тобой должен был увиваться каждый, — Ксено знал, что прав, и даже не возражал против того, чтобы Стенли восхищались. С одним условием — смотреть, завидовать, но руками не трогать и вернуть Ксено.       — Да, — теперь Стенли все же не отказал себе в удовольствии закатить глаза от всей души. — Меня больше удивляли те, кто не проявлял ко мне сексуального интереса. Такова реальность, если ты молод и красив. И если все привыкли считать, что за этим нет души.       Да, многие видели в солдатах лишь машины, пушечное мясо, исполнителей приказов, но Ксено не мог быть из них. Не когда ты читаешь целые лекции по физике человеку, который также далек от науки, как и ты от выступления на олимпиаде по плаванию, и не когда этот человек со временем начинает задавать вопросы. У Стенли определенно была душа. С неровностями, шероховатостями и анизотропией; черная с вкраплениями цветного, как бесконечный космос. И Ксено в первую очередь хотел не тело Шнайдера. Он хотел его душу.       — И ты отказал им всем?       — Да, — снова прямо, снова уверенно глядя в глаза. С таким выражением лица невозможно лгать.       — Неужели они не были молоды и красивы?       — Кто-то был, кто-то нет. Мне всегда было наплевать.       — Почему? — пытливо всмотрелся Ксено, словно пытаясь взять на себя роль детектора лжи.       — Нравится прикидываться дебилом, да? — Стенли снова затягивается, затем неторопливо и до одури соблазнительно выдыхает ядовитый дым. — Я всегда хотел только тебя.       По телу Ксено разошлась шаровая молния, электризуя и зажигая каждую клетку. Уингфилд чувствовал себя так, словно после месяцев работы на износ наконец получил верный результат: все данные выстроились в стройный ряд, превосходя самые смелые ожидания. Сейчас он может разглядывать Стенли дольше пяти часов, говорить с ним без посторонних, не видеть в его глазах надрыва и тоски, позволять ему курить в своей квартире и сидеть на диване в уличной одежде. Смотреть, как губы оставляют на бокале след дорогой помады, делая вид, что его это не заводит до дрожи. И, черт возьми, который час, день и год сдерживать желание поцеловать Стенли. Но сейчас Ксено делал это не вынужденно, а только чтобы растянуть удовольствие.       — Окей, думаю, ответ был исчерпывающим. Теперь ты.       Скорее, теперь твоя очередь закатить глаза. Ксено двумя движениями избавился от принтованного худи: вышло почти элегантно, но застрявшая на секунду голова подвела. С показательным пренебрежением несчастная кофта отправилась на пол. Уигфилд посмотрел прямо, с вызовом, и ухмыльнулся: — Полегчало?       — Да, спасибо, — Шнайдер отложил сигарету. Ого, ну надо же, Ксено теперь вызывает больше интереса, чем два грамма табака в бумаге. Он правда польщен. Стенли придвинулся и стал осматривать торс с лицом эксперта. Если он хотел оценить уровень физической подготовки новобранца Ксено Хьюстона Уингфилда, то зря тратил время на столь тщательный анализ. Хватило бы секундного взгляда, чтобы вынести вердикт «Извините, вы нам пока не подходите. Мы обязательно перезвоним». Хотя, тут даже из вежливости такое говорить неуместно: Ксено был в этом плане стереотипным молодым учёным — тощим, с минимальной мышечной массой. Он не выглядел болезненно или как-то неправильно, просто не выдерживал никакого сравнения с тем, что видел Шнайдер каждый день.       — Если ты ожидал увидеть образец армейской подготовки, то это — очень глупо с твоей стороны, мой дорогой Стенли. Я не пренебрегаю здравой физической нагрузкой, но все же занят своими извилинами. Прости, но соответствовать твоим боевым товарищам я не смогу при всем желании.       — Scheiß auf sie alle, — четко, со смесью злобы и веселья. Стенли потянулся за новой сигаретой.       Он издевался? Где его хваленые полчаса перерыва? Неужели он постоянно так трясется за куревом, даже на миссиях? Или же наоборот, так он отдыхает и отрывается за все лишения? В любом случае, картина просто уморительная.       — Ой, да хватит тебе. Ты выкинул сигарету, чтобы разглядывать меня. Не отвлекайся.       Чем тупее провокация, тем приятнее, когда на неё ведутся. Шнайдер продолжил пялиться после того, как закатил глаза и вернул их на место. Уингфилд заметил, как у того дёрнулась рука, и на этом телодвижения кончились. Ксено и Стенли сидели на диване близко, смотря друг на друга в упор и не соприкасаясь ни одной точкой тела. Хотелось говорить, хотелось касаться, хотелось повышать напряжение и хотелось его сбросить. Хотелось всего и сразу, но Ксено довольствовался уже тем, что сейчас мог просто лицезреть Шнайдера, рассматривающего его в упор. Мог лицезреть он и то, как в глазах напротив плескалось желание: медленно, тягуче, словно масло в лава-лампе. Пока Стенли не дергался, Ксено не собирался тоже.       — И что с ними не так? Ты никогда не жаловался на своих товарищей.       — Я никогда не жаловался ни на что.       Это правда: Стенли предпочитал разговаривать повествовательно и содержательно, от него нельзя было услышать об усталости, болезни, проблеме. Даже если он говорил, что что-то идёт не так, то это — лишь задача, решением которой уже занимались.       — Ты прав. Расскажи.       — Что ты хочешь услышать?       — Почему ты разозлился. Кого ты послал. Пожалуйся мне.       О да, Стенли, докажи что ты человек. Покажи свои эмоции, свою голую душу. Это звучало почти как пошлость. Жаль, что Шнайдер никогда их не стеснялся.       — Ваши вкусы весьма специфичны, доктор Уингфилд, — Ксено передёрнуло от такого обращения. Да, он получит этот статус, это лишь вопрос времени, но сейчас... Месть за капитана Шнайдера? Крайне элегантно. — Ой, да не криви рожу. Ты же станешь этим доктором, даже если придётся выебать мозг каждого живого существа планеты. И если оживить пару трупов с этой целью тоже, — если бы Стенли курил сейчас, то определённо показательно выдохнул бы дым, опустив глаза, а затем поднял их на Ксено. — Без вариантов.        — Ты знаешь меня как никто другой, мой дорогой Стенли.       — Ещё бы, — Шнайдер улыбнулся, но изменился в лице, когда начал рассказывать дальше — ему явно неприятно было вспоминать. — Наш главный... Генерал Важный Хер, как ты его обозначил. Недолюбливал меня. — Ксено вопросительно изогнул бровь. — Считал выскочкой, хотя я делал только свою работу, только то, что мне поручено. Я не виноват, что выходило лучше, чем у остальных.       Только факты, только по существу и обстоятельно. Если можно было различить гордость, то лишь на уровне подтона:       — И его раздражало примерно все, что со мной связано. Но когда он увидел тебя в тот день... О, он был просто в бешенстве, — Ксено ждал пояснений.       — Я мог звонить тебе потому что заебал его. На территории был запрет на звонки всем, кроме самых близких родственников. Я сказал, что ты мой брат, но он не поверил. Тогда я ткнул ему в рожу договором, в котором об этом ни слова. Да и запрет на круг собеседников для лиц, которым он не назначен судом и у которых нет доступа к гостайне — херня. Хватало и ограничения количества звонков. В итоге там с друзьями созванивались многие, и на это закрывали глаза. Для детей общение со сверстниками — способ повышения стабильности, а она, в свою очередь, повышает результаты. Поэтому, сколько бы он не бесился, звонки у меня не отбирал — нерационально.       — Подожди, но в чем смысл этого запрета, если его так просто обойти? И если нарушения спускали с рук?       — Это своего рода проверка. Кто-то не осмеливался прощупывать границы этих правил: нет — значит нет. На остальных смотрели с большим интересом. Что они сделают ради своих людей? Будут лгать? Настаивать? Аргументировать? Скандалить? В общем, тест характера, да и знание о чужих привязанностях им тоже помогало.       — Да, я понял. Шантажировать детей их друзьями…чистое зло. Я бы одобрил, не будь в этом деле пострадавшим. Продолжай.       — В тот раз... Когда он увидел, что твоя рожа сияет сильнее его начищенных запонок при виде меня, рациональность не спасла. Еще и цветы… Он счёл все это наглостью. Поэтому от нас в тот день и не отлипали — он распорядился ошиваться рядом, к выпуску уже мало кто решался с ним спорить. Приди ты к кому другому, а не ко мне, всем было бы срать. Впрочем, оставить одного меня неинформированным он решил еще до прибытия: сказал всем про самолет почти сразу, мне же только перед выходом. И я... я был в бешенстве. Хотел выйти и кинуться тебе на шею, а потом недолго думая потащиться на хату, вот как сейчас. Или в ближайший хостел. Лав отель. Наплевать. Думаю, у тебя были схожие ожидания. Видимо, я плохо скрыл раздражение, раз ты его заметил, — Стенли шумно выдохнул. — Ну а дальше ты знаешь, что было.       — Скажи, я поступил правильно тогда? — Ты о чем? — Что не стал раздувать тирады о чувствах. Что не пытался целовать тебя, не просил быть моим. Что мы целых два года не говорили о подобном.       — Ксено… Нам приходилось созваниваться через моего отца, в последние полгода — так вообще письмами обмениваться. Я просил не спрашивать, какая на то причина. Теперь ты знаешь, что это просто прихоть одного завистливого вояки, ворчливого старикана. Это... не располагало. Главный распорядился, чтобы тебя исключили из списка контактов. Ну, знаешь, потому что я уже не ребенок, на поводу таких капризов которого нужно идти, чтобы он не свихнулся при дрессировке. Да, там появлялись дополнительные строгости, учитывая возраст и гостайну: у других могли слушать разговоры. Но запрещали контакты только мне. Потому что он ненавидел меня, напоминаю. Ну и сказал, что не приемлет подобное, — Стенли вложил в это слово показную неприязнь. — Arschloch. В общем, я еще два года после терпел его закидоны. Но этого ебучего седьмого июля я хотел пустить ему пулю в башку, и попал бы даже с большого расстояния. Я был так зол, что мне почти застилало глаза. И если бы ты сказал что-то из разряда: «Как они посмели разлучить нас снова, они ответят за это», или «Моя тоска по тебе безмерна», или что-то еще такое, в твоем духе, пафосно-чувственное-тупое… Я бы сорвался. Сбежал бы, или начал драться, может, даже убил кого-то. Или полез бы к тебе целоваться на глазах у этого урода. А ты просто сказал мне забить. В своей манере, но повел себя так, будто ничего не случилось. Сказал, что дождешься.        Стенли сейчас представлял собой нечто легендарное: уставший, подвыпивший, все еще невероятно элегантный и потрясающе красивый. Приходящий в себя после стольких лет выдержки и дисциплины, признающий, что у него есть чувства, и так открыто говорящий о них:       — Мне больше и не нужно было.        Ксено чувствовал, что градус их разговора падает, переходя с отметки «чертовски горячо» до «невыносимо тепло». Уингфилда наполняло столько нежности, что ее некуда было деть. Он в очередной раз убедился, что все сделал правильно, что опять понял без слов. Ксено ведь всегда чувствовал, знал, ощущал, что Стенли никуда не денется, что на него не нужно давить пафосными речами, чтобы вызвать отклик. Что его не нужно даже просить быть рядом. Окажись он на другом конце планеты или галактики — в голове Стенли всегда будет место для Ксено Хьюстона Уингфилда. В голове и сердце.       — Ну и вот, потом генерал Важный Хер, — Стенли определенно понравилось прозвище, и Ксено уже начинал верить в подлинность этого имени. — Ходил, все также меня недолюбливал. Хотя нет, еще больше прежнего. Оно и ясно, его такие красивые ученые не встречали с самолета с цветами. — от внимания Ксено ускользнул момент, когда Стенли взял сигарету, и заметил тот ее уже на этапе поджигания.       Зажечь, затянуться, прикрывая глаза, выдохнуть, смотря из-под полуоткрытых глаз или широко их распахнув. Медиативный процесс. Ксено рисковал заделаться пассивным курильщиком, причем пассивнее некуда — он просто смотрел бы, как Стенли курит. Это было бы в сто раз лучше, чем курить самому, хоть второе он даже не пробовал. Спонтанный комплимент поднял настроение не только Ксено, которому он, собственно, адресовался, но и самому Шнайдеру, судя по появившейся на лице довольной улыбочке:       — Но я не особо не обращал внимания. Я просто делал то, что должен, и пообещал, что вместе с этим контрактом наше сотрудничество закончится. А, ну и оставил пару жалоб, — выдох струи дыма, глаза вбок, затем прямо. — Коллективных.       — Ты такой мелочный, мой дорогой Стенли. Так не элегантно. Но тебе прощаю.       — Ой, больно надо. Обойдусь и без твоей индульгенции.       — К тому же, должен отметить, твой командир и вправду форменный мудила. Если выражаться более научным языком, я б сказал, что он хуесос, — этот пассаж откровенно развеселил Стенли. Ну да, конечно. Что в этом мире может быть смешнее мата и упоминаний секса? Правильно — все вместе.       — Уже не командир. Я ж сказал, больше не работаю на него.       — Сколько будет длиться отпуск? — о, а вот сейчас Стенли выдал новую эмоцию за вечер. Он явно растерялся, ведь Ксено понял то, чего, в идеале, не должен был. — Да ладно тебе, у меня крайне высокий коэффициент интеллекта и достаточно свежие воспоминания. Что в сумме помогает понять — тебя просто не могли отпустить на все четыре стороны после первого короткого контракта. Пару лет назад тебе не дали даже перевести дыхание, а сейчас сказали бы бежать к своему дружку, если так хочется? Бессрочно? Так не бывает, Стенли, — Шнайдер выдохнул под нос какое-то ругательство вместе с дымом.       — Тебе не холодно? — Шнайдер сигаретой указал в направлении голого торса Ксено.       — У меня все замечательно, спасибо за беспокойство. Не переводи тему, — то, какой дешевой манипуляцией его пытались подковырнуть, знатно повеселило Ксено. О нет, любимый. Тебе ли не знать, что если доктор Уигнфилд взялся за какую-то идею, то у нее есть только один шанс на забытие из миллиарда. И тот исчезал, когда Ксено был так близок к сути.       — Три месяца могу сидеть на заднице ровно и параллельно искать новый контракт. Если только…       — Если только ты не захочешь резко сменить сферу и стать сотрудником ближайшего Макдональдса?       — Какая высокая оценка моих талантов, Ксено. Я польщен. Я хотел сказать, если только он не найдет меня сам. Все же мои результаты выше средних, значительно. Ну и есть некоторые связи, в NASA, например.       — Правда? И какие же? — Ксено искренне интересовался тем, что же ответит Шнайдер. Он был так пьян и влюблен, что каждое даже условно положительное слово в свой адрес било прицельной иглой по центрам удовольствия. Уингфилд явно проживал лучший день его жизни, этот разговор перебьет только вручение нобелевки. А, ну и захват мира, как только Ксено мог про него забыть.       — Родственные. У меня там брат. Ученый.       — Тебе не поверили в эту хрень восемь лет назад, на что ты сейчас рассчитываешь?       — Я сильно не рассчитывал. Просто так сказал, на дурака.       — Что ж, очередное доказательство, что ученые из NASA ими не являются, — лицо Шнайдера снова стало непонятно серьезным. Он будто что-то складывал, нет, даже интегрировал в уме, по частям. А потом улыбнулся своим мыслям, видимо, на этапе добавления константы. Ксено решил временно проигнорировать эти изменения и продолжить речь. — К тому же, это гражданская организация. Хотя, сотрудничество с минобороны довольно тесное. Возможно, у них есть какие-то гибридные контракты, я не изучал данный вопрос.       — Это правда было бы полезно. Чтоб ты был мне родственником.       — Ради звонков?       — Например. Если где-то снова захотят выебать мне мозги на эту тему. Ну, или чтобы тебе не пришлось на меня свидетельствовать.       — Собрался на зону?       — Ага. За военные преступления. А если меня пристрелят раньше, то тебя пустят поглазеть в реанимацию. А потом отдадут труп.       — Знай, если ты такое допустишь, это будет крайне неэлегантно. И что ты хочешь? Подделать документы и объявить, что нашел потерянного брата?       — Конечно, нет. Я подчиняюсь законам нашего государства и не собираюсь их нарушать. К счастью, у нас такое можно организовать без всяких подделок. — Стенли выглядел и звучал так, будто перечислял список покупок в продуктовом. Его непосредственность даже слегка раздражала.       — К чему ты клонишь? — Ксено не верил в то, что сейчас ему выдаст Шнайдер, столь абсурдно это выглядело. Но Уингфилд — ученый, и именно поэтому он не верил. Он просто знал.       — Нам надо пожениться, — как Стенли умудряется говорить это, но выглядеть более заинтересованным в сигарете, чем в будущем муже, Ксено не понимал. Да, Шнайдер отказался от ужина и почти всей закуски к алкоголю, да, после нескольких часов в дороге он сидел тут, вел тарантиновские диалоги и ни на что не жаловался, а также ловко подливал себе алкоголь по мере опустошения бокала. И курил, курил уже черт знает какую сигарету за вечер. В общем, все предпосылки для того, чтобы иметь измененное состояние сознания и бредить.       — Ты пьян, Стенли.       — Ага.       — И не понимаешь, что говоришь.       — Понимаю. Я серьёзно.       — Я не хочу в это верить.       — Мы любим друг друга. В чем проблема? — Стенли смотрел с выражением, которое можно трактовать только как: «Я объясняю очевидное для долбаебов». Его прямолинейность в очередной раз вызвала восторг: ни слова мимо сути, никакого хождения вокруг да около. Точно в цель, как и положено снайперу. Ксено даже обрадовался, что его подростковое непонимание собственных чувств, пусть и кончившееся довольно быстро, осталось за кадром их взаимоотношений.       Он мог поставить крупную сумму на то, что Стенли такой хуйней никогда не страдал.        — Это самое неэлегантное предложение руки и сердца в мире. Ты словно хочешь заключить пакт, а не союз, благословленный небесами.              Шнайдер не отказал себе в закатывании глаз:       — Мне встать на одно колено?       — На оба, желательно.       — Ого, да ты и вправду романтик, — Стенли нагло подмигнул. — Окей. Сделай так, как ты хочешь.              О, Ксено это ни о чем не говорило. Какой из сотен подпунктов пункта три плана по захвату мира он имеет в виду?       — Что именно?       — Толкни речь, как ты собирался два года назад. Вот с этим своим пафосом и остальным, — Стенли выглядел взбудораженно, показывая, что хотел это все услышать. — Ты ведь всегда был… оратором, если выражаться литературно.       — А если не литературно?       — Ты и сам все знаешь.       — И ты даже не станешь затыкать меня на середине? Никаких: «Окей, я понял, ближе к сути?»       — Никаких. Суть мне ясна, можно уделить внимание и форме, — Стенли нагло ухмыльнулся. — В качестве исключения. И если у тебя есть еще вино.       Ксено сдержался от остроумных ответов. После короткого рейда на кухню он застал Стенли, разлегшегося на весь диван. Тот курил, смотря точно прямо над головой, и выдыхал так, словно пытался довести поток дыма до потолка. На лице Шнайдера отражалось такое блаженство, что Ксено почувствовал подобие зависти. Как же мало зависимым нужно для счастья — всего-то пять минут получения дозы, каждые полчаса или меньше.       Стенли согласился окончить перфоманс и сесть нормально в обмен на бутылку вина и тарелку сыра. Он смерил Ксено взглядом, полным предвкушения. Очевидно, Шнайдер ожидал шоу.       В глазах Стенли блеснуло что-то недоброе, когда он потянулся к своим предположительно декоративным ремням.       — Кстати, о форме. Думаю, тебе не помешает немного мотивации.       Не помешает, но и не поможет, ведь Ксено давно уже мотивирован до предела. Он мог часами говорить о Стенли и том, что тот для него значит. В своей манере, не скупясь на метафоры, гиберболы, гротескно, но не скатываясь в алогизм. Чувственно, но не в жалком смысле. Величественно. Элегантно.       Так что этот акт спонтанного стриптиза являлся не необходимостью, а прихотью, самым искренним желанием.       Взгляд Ксено намертво вцепился в длинные пальцы, перехватывающие застежку. Мысли выбило из головы, разум призывал просто смотреть. То есть нет, не просто смотреть, а впитывать, не упуская детали. Это сродни наблюдению за чувствительным экспериментом — шаг в сторону равен неудаче, упущенная мелочь ведет к провалу. Вообще, Ксено не мог припомнить ни одного варианта формы в мире, где портупея выглядела бы так сексуально. Но, в конце концов, кто он такой, чтобы разбираться, тут ведь Шнайдер профессионал.       Профессионал прекратил движение, как только расстегнул первую пряжку. Несколько секунд тишина просто заполняла пространство, а затем Шнайдер подал голос:       — Говори, — не просьба, но и не приказ. Что-то иное, такое, что Ксено захотелось вытянуться в струну и подчиниться. Не из страха или чувства долга, а из побуждения, что томилось внутри годами.       — Одним чудесным осенним днем, двадцать лет назад, я был рожден на этот свет. Погода стояла поистине элегантная: мягкая прохлада нежно обвивала прохожих, легкий ветер подгонял листопад… — Стенли явно впечатлился: на его лице читалось неподдельное и шикарное недоумение. «Я жалею, что обещал не затыкать» — вот что это значило.       Ксено улыбнулся, довольный своей выходкой. Такое брезгливое выражение лица шло Стенли не меньше остальных. Уступало оно, пожалуй, только выражению расслабленной эйфории от затяжки. На которую Шнайдер как раз поспешил прерваться, услышав задел на многочасовое эссе.       — Хотел бы я сказать, что уже тогда знал об особенном человеке, что появился месяц назад и был мне предназначен, но это неправда. Неправда и то, что с рождения я был как остальные дети. Уже в раннем возрасте проявлялось то, что видно по сей день. Я всегда был другим: умнее, амбициознее, любопытнее, жаднее. Злее. И ты был другим, Стенли. Нормальные дети не держат оружия в руках с малолетства, не собирают со своими дворовыми приятелями пушки с характеристиками, близкими к боевым. Не стреляют из них по мячам на стадионе. Не получают привод в отдел по делам несовершеннолетних за это. И не выбивают место в элитной военной академии в двенадцать лет, несмотря на предыдущий пункт.       На лице Шнайдера отразилось облегчение. Выдохнув дым, Стенли продолжил расстегивать ремень портупеи. Ксено не мог точно сказать, решил тот раздеваться параллельно рассказу потому, что это возбуждало или же просто чтобы занять себя. Они оба знали, что при необходимости Стенли способен избавиться от всей амуниции менее, чем за минуту. На службе Шнайдер научился делать все, что требуется — выполнять задачу за секунды или же проводить в ожидании неделями. Но в свободное время он, видимо, предпочитал не спешить.       — Мы оба были непохожими, и оба смогли понять друг друга. Мы хотели достичь одного, пусть и разными путями. И я всегда знал, что ты…мой человек. Мой друг, моя родственная душа. Ты всегда меня внимательно слушал. Хоть и просил быть ближе к делу и не разглагольствовать, я знаю, ты делал так только если сам все понимал. И когда ты уехал… Прости, Стенли, я обещал не плакать, но моя детская душа рвалась на части. Я ненавидел те рамки, в которые нас загнали тогда, и загоняли после. Да и пытаются сейчас — политикой, моралью, кодексом. Контрактом. Мне хотелось быть свободным, но я не мог быть таковым без тебя. Поняв это, я загнал себя сильнее: учился столько, сколько позволяло количество часов в сутках. Столько, чтобы мозг не смог производить лишние мысли. Но моя душа все равно стремилась к тебе. Я любил представлять тебя: как ты просыпаешься, как ты несешь службу, как учишься. Как ты звонишь мне, как ты думаешь обо мне, скучаешь. Не было ничего естественнее, чем любить тебя. Всю мою жизнь.        Стенли прикрыл глаза, полностью обостряя слух. Формально, этого не требовалось, ведь они сидели друг к другу почти вплотную, но так он явно давал Ксено понять, что хотел слышать. Третью застежку Шнайдер расстегнул наощупь. Портупею он вальяжно стянул с себя и неспеша опустил на пол. Открыв глаза, он уставился на Ксено, как бы говоря: «Продолжай».       — Итак, я привык любить тебя. Но, признаюсь, пубертат внес в это абсолютно новые грани. Я был озадачен своими мыслями и реакциями, даже пытался их игнорировать. Выходило неэффективно, и довольно быстро я сдался и признал, что влюблен в тебя. Возможно, так было всегда, просто я не мог этого разобрать в силу возраста. Ты снился мне. Я не видел ни одного твоего актуального фото годами, но мой мозг рисовал тебя. В разных… видах и ситуациях. После этого не хотелось просыпаться.       Стенли перешел к расстегиванию ремней на ногах. Ксено продолжил, ну упуская ни единого движения сильных пальцев:       — Мне было тяжело сдерживать себя от того, чтобы выплескивать это все на тебя. Но я знал — пока мы не рядом, пока эти стремления не могут найти выхода, не стоит дразнить тебя и себя тоже. Думаю, тебя тоже посещали подобные мысли. И гнал их ты эффективно, ведь ты можешь быть сдержанным и умеешь ждать, Стенли. Мешать тебе не входило в мои планы.        Стенли сбросил портупею с ноги. Что дальше, ремень на брюках? У него явно имелся пункт на изделия из кожи, и Ксено нравилась это новая деталь в картине представлений о Стенли Шнайдере. Довольствуясь этой мыслью, Уингфилд продолжил рассказ:       — Подобная этой сцена должна была произойти раньше, как минимум, на пару лет. Того седьмого июля я ощутил весь известный науке спектр чувств, возможно, и пару еще не имеющих названия эмоций. Я понимал, что происходящее необходимо для тебя, для нас. Но если бы мне предложили отдать всех твоих сопровождающих под пытки, чтобы забрать тебя — я бы не колебался. Тогда я понял, что мы все еще обычные люди, на которых могут надавить обстоятельства, руководство, те, что сверху. Я больше не хочу переживать подобное и сделаю все, чтобы достичь этой вершины сам. Если мне нужно захватить мир, чтобы быть с тобой — я это сделаю.       Ксено молчал всего секунду, а затем на одном дыхании продолжил:       — Я заключил бы любой контракт, привязывающий тебя ко мне. С богом ли, с дьяволом ли, в обмен на мою кровь или душу — неважно. Но я никогда бы не хотел, чтобы это стало бременем для тебя. Поэтому мы обсуждаем это сейчас — когда ты условно, но свободен от своих военных господ. Я никогда не верил в то, что ты предпочтешь мне кого-то другого. Но я ученый, и брать в расчет все варианты — мой долг. Учитывать побочные процессы, даже если они ничтожны и вероятность их протекания близка к нулю. И если бы ты сказал мне, что действительно нашел утешение в объятьях кого-то из вашего гарнизона… Я не знаю, что именно произошло бы в моей голове. Как минимум, взрыв сверхновой, — Ксено, кажется, сам не заметил, что после этих слов вскочил на ноги.       Он уставился в потолок, развел руки в стороны. Выглядел как настоящий псих: кричащий посреди комнаты несуразицу, с выраженной ажитацией в теле, нетрезвый, стоящий в одних джинсах и домашних тапочках.        — Мне захотелось бы сжечь того, кто посмел украсть тебя у меня и все, что его окружает. Я бы сходил с ума от того, как рушатся мои стройные планы, как подвергается сомнению каждая деталь моего мироощущения, как все, что я знал ранее, перестает быть правдой. Я кричал бы, бил посуду. Возможно, навредил бы кому-то непричастному. Возможно, я бы счел тебя предателем, и мысленно отвел для тебя место рядом с Иудой, Кассием и Брутом на девятом круге ада… Я пережил бы катарсис масштабной глубины, извлек бы мудрость, близкую к библейской. И… не показал бы этого тебе, Стенли. Потому что я хочу, чтобы не просто принадлежал мне. Я хочу, чтобы это было и твоим желанием. Чтобы каждый день ты делал этот выбор: быть со мной, быть только моим. И я хочу дать тебе за этот выбор все, что смогу сам, всего себя, даже больше, чем я есть. Понимаешь, я жесток. За глаза меня уже прозвали доктором Зло… Не скажу, что это неправда. Но моя жестокость не слепа, я просто не боюсь обнажить ее при необходимости, чтобы вывести человечество на другой уровень. Так или иначе, но моя жестокость никогда не была и не будет обращена на тебя, Стенли. Я хочу тебе счастья. Я желаю, чтобы человек, имеющий столько таланта, ценности и достоинства, имел все блага этой жизни. А когда придет время, то и загробной. Или жил вечно. Тысячи лет пребывания на Земле, тысячи лет правления ней, со мной. И, в конце концов, если бы ты решил, что тебе для такого счастья нужен кто-то другой… Я бы утратил рассудок на неопределенное время и лишился бы части себя, но не стал бы спорить с тобой. Ведь ты все же не подписывался на то, чтобы быть со мной. И я отпустил бы тебя, Стенли, дал бы место тебе и твоему похитителю в этом и моем новом мирах. Но не уверен, что я был бы счастлив тогда хоть еще один день своей жизни.       Ксено взглянул на Шнайдера. Тот смотрел внимательно и когда-то успел снова закурить. Намертво прикипая к этому зрелищу, Уингфилд продолжил:       — Но сейчас ты предлагаешь мне заключить тот самый контракт, то, что некоторые считают лишь формальностью, а некоторые превозносят как высшее благо. Древнейший способ привязать человека к себе, показать, что он твой. Это ли не доказательство того, что обладание для нас естественно? Что человечество всегда стремилось к нему? Ведь мне даже не нужно ставить на кон свою душу, чтобы я мог сказать: «Стенли Шнайдер принадлежит мне». Мне всего лишь нужно поставить подпись и надеть кольцо. Элегантно, не правда ли, дорогой Стенли? — на этой ноте Шнайдер решил, что пора переходить к следующему акту этой трагикомедии. Ксено показалось, что все дальнейшие действия заняли меньше секунды. В хронологическом порядке: Стенли затушил сигарету, потянул молнию своей кофты и избавился от нее. Откинулся на спинку дивана и посмотрел на Ксено с такими вызовом и похотью, что у того на секунду помутнело в глазах.       Это выдернуло Уингфилда из потока его эмоционального монолога. Он понял, что все это время стоял посреди комнаты и вещал, закатив глаза к потолку. Жуткое зрелище, но только вот Стенли, кажется, оно не пугало. Оно его возбуждало. Ксено оглядел открывшийся ему вид пристально, как осматривал бы образец нового вещества и составлял алгоритм изучения. Но типичное «сначала посмотреть в микроскоп, затем провести элементный, рентгеноструктурный анализы и спектроскопию» не годилось. Здесь необходима дотошная органолептика, начиная с осмотра. Внешний вид: линии пресса четкие, рельефные, идеально очерченные симметричные кубики. Элегантное сочетание физической силы и эстетики тела. Никаких сомнений: в свои армейские годы Стенли и правда был одним из лучших. Его боевая подготовка отражалась в крепости мышц и их красоте. Ксено понимал, что тот чертовски силен, и рукопашным боем владеет наверняка также отлично, как и оружием. Далее по списку органолептического анализа шли тактильные ощущения, затем запах, вкус и звук. От предвкушения сводило живот. Ксено мог бы написать так целый трактат на тему Стенли Шнайдера и феномена его сексуальности. О да, это был бы определенно труд его жизни. Магнум опус.       Улыбаясь эти мыслям, Ксено сел на диван, близко к Шнайдеру, но не вплотную. Посмотрел прямо в глаза.       — Так что, Стенли, я хочу быть твоим мужем. Всегда хотел. Больше, чем владеть всем миром, я мечтаю только владеть тобой, — наблюдать, как с каждой секундой взгляд Шнайдера все больше мутнел и плавился, бесценно. Ксено чувствовал: скоро Стенли дойдет до точки кипения. — А чего хочешь ты?       — Я хочу тебя, — вот и весь ответ.       Нормальный коэффициент размера ответа Стенли — одно его слово на пятьдесят от Ксено, это в диалоге. В случае лекций он снижался и составлял одно к паре сотен. Естественно, эти приблизительные цифры колебались в пределах широких доверительных интервалов. Но вот на такие тирады их всегда было всего три. Раньше — одна коронная фраза: «Ага, без вариантов». Сейчас в арсенале Стенли появилась новая. Ксено чувствовал, знал и видел по глазам: Шнайдер вкладывает в эти слова все смыслы, которые только могут быть вложены. Возможно, еще пару своих.       Уигфилд абсолютно наслаждался простым рассматриванием этого лица — тени, пляшущие вокруг полыхающих в глазах Стенли костров, не поддавались описанию. Ксено знал, что причина их возникновения не только в поглощенном вине и никотине. Впрочем, долго пялиться у него не получилось. Снова движение, происходящее ровно секунду — Стенли обхватил подбородок Ксено ладонью. Молниеносно, властно, почти жестко. Большим пальцем он дотронулся до нижней губы, очертил ее медленно, не переставая следить за Уигфилдом, словно ища что-то в его реакции. Уголки губ Стенли поползли вверх, когда Ксено широко распахнул глаза и дразняще дотронулся до пальца языком.       Вот оно. Нашел.       Теперь и Шнайдер отпустил себя. Секунда на то, чтобы переместить ладонь с подбородка на шею, вторая, чтобы положить другую руку на грудь. Микросекунда, чтобы наконец поцеловать Ксено Хьюстона Унгфилда, будущего доктора наук, обладателя нобелевки, правителя мира, колонизатора планет и еще невесть кого. Своего будущего мужа.       Ксено нравилось чувствовать тот контраст скорости движений, на который способен Стенли, все же Шнайдер идеально контролировал свое тело. Но, кажется, сейчас он этим навыком не пользовался. В игре вступали только интуиция и чутье, только первобытные, обостренные чувства. Ксено имел несколько гипотез на тему того, как же именно Стенли нравится целоваться, и он был бы рад подтверждению любой из них или разгромному опровержению каждой. Уингфилд так давно мечтал поставить эксперимент, что сейчас его тело напитывалось восторгом.       Для Ксено наконец-то совершилось самое великое научное открытие.       Стенли целовал медленно, но настойчиво. Ощутимо, весомо, то проникая языком внутрь, то облизывая чужие губы. Ксено положил руки ему на плечи и отвечал охотно, так, как только мог. Уингфилд привык компенсировать недостаток опыта теоретической подкованностью. Шнайдер же предпочитал восполнять его энтузиазмом.       — Теперь ты будешь только моим. Теперь только я имею право видеть тебя таким. Только я могу прикасаться к тебе вот так, — Ксено начал говорить это, как только Стенли отстранился. Руками он провел по крепким плечам, затем переместил ладони на грудь, пресс. Пункт второй: тактильные ощущения. Кожа горячая, упругая и мягкая, твердые мыщцы и их изгибы ощущаются даже когда Шнайдер расслаблен.       — Halt die Klappe, — Ксено на секунду растерялся из-за услышанного, ведь в его мечтах команды привык отдавать он, а Стенли за все эти годы привык исполнять их в реальности. Но сейчас это звучало… безапелляционно. Абсолютно. Ксено не особо думал о том, что будет, если позволить Стенли вести, давать указания, приказывать. Сейчас он понимал, что очень даже зря. Если позволить капитану Шнайдеру командовать, то произойдет нечто восхитительное.       Абсолютно элегантное.       Надо отдать Стенли должное: заветное «заткнись» прозвучало настолько позже обычного, что явно уходило за пределы градуированной шкалы. За это стоило его отблагодарить, для начала, своей исполнительностью: Ксено заткнулся, физически лишив себя способности говорить. Уперевшись руками в бедра Шнайдера, он впился в его губы. Вложить в этот поцелуй больше напора, чем в прошлый, казалось делом принципа. Ксено на пробу прикусил губу Стенли и чуть не завыл от того, насколько ему самому это понравилось. Реакция Шнайдера была сочтена положительной, ведь он ответил тем же.       Когда Ксено оторвался от рта напротив, то заметил, что помада Стенли распределилась по нижней части лица почти равномерно. И если с идеально ровным макияжем тот выглядел как олицетворение слова «соблазн», то с размазанным… Как минимум — «разврат». Как максимум — «блядство». Стало любопытно: выглядел ли также сам Ксено? Покрывали ли его лицо следы чужой, явно дорогой помады, имеющей небольшой масляный привкус, постепенно стирающийся из поля ощущений с каждым поцелуем? Черт, раньше Ксено честно мог назвать косметику последней из всех вещей мира, что его интересовали. Сейчас он нащупывал новый фетиш.       Ксено прикоснулся губами к чужой шее и глубоко втянул исходящий запах. Предвкушая дальнейшую возню, Стенли откинул голову, лениво пристроил руки на заднице Уингфилда и позволил делать все, что тому вздумается. Третий пункт: запах. Парфюмерный вишневый дым никуда не исчез и отчетливо бил в нос, но теперь он оттенялся вином, несинтетическим табаком, запах которого однажды станет естественным для Шнайдера на молекулярном уровне. И самое главное — за всей мишурой чувствовался запах кожи, настоящий, не поддающийся внятному описанию и имитации. Существует теория, которая гласит: если вам нравится чей-то натуральный запах, то данный человек подходит вам как половой партнер. Что ж, пока у Ксено не было повода в ней усомниться.       От аромата кожи Стенли он просто сходил с ума.       Ксено Хьюстон Уингфилд — несчастный задрот, который даже в такой момент не может расслабиться и не думать алгоритмами, теориями. Или же для него это и есть расслабленный способ мысли? Ментальный Стенли Шнайдер ответил емким: «Какая нахуй разница?», чем исчерпывающе закрыл дискуссию. Ксено улыбнулся своим мыслям и широко облизнул чужую шею. На вкус кожа оказалась соленой — чувствовалось, что пот с нее не смывали, как минимум, сутки. Ксено не заметил привкуса духов — видимо, Шнайдер наносит их под самую челюсть. Уингфилд занес наблюдения в четвертый пункт органолептического анализа. Оставалось еще пятое чувство: ему нужно было услышать, как Стенли отреагирует на укус. Тот лишь зашипел на грани слышимости — реакция слабая, неудовлетворительная. Слишком мягкие условия проведения эксперимента. Ксено почувствовал острую необходимость оставить Шнайдеру стройные ряды засосов. Или же наоброт, неупорядоченные и хаотичные пятна. Он понимал, что к его возрасту пора уже перерасти романтизацию выставления своей личной жизни напоказ таким образом, но, знаете ли, у него не было возможности реализовать это ранее.       Придется наверстывать упущенное. Простая механика — приложиться губами, создать вакуум, затем еще добавить зубы и получить на выходе цветное изображение. Облизнуть и перейти к следующему. Ксено был доволен тем, что метки приобретают фиолетовый цвет. На них он видел и слабый след помады Шнайдера, который перешел уже с губ самого Ксено.       Сердце готово было вырваться из груди от ошеломительности удовольствия.       Интенсивность издаваемого звука находилась в линейной зависимости от силы, прилагаемой Ксено. Он счел оптимальным тот вариант, который заставил Шнайдера застонать — коротко, но столь несдержанно и пошло, что это вызвало восторг. Стенли всегда вызывал его, тут нечему было удивляться, и все же этот раз был явно чем-то особенным. В качестве ответных действий Шнайдер сильнее сжал задницу Ксено:       — Не понимаю, и как это у хилого ученого получилось сделать ее такой шикарной, — Ксено лишь мурлыкнул в ответ, не желая отрываться от своего занятия.       Стенли жестко взял его за голову и отстранил от себя:       — Ты так живого места на мне не оставишь.       В глазах Уигнфилда гармонично мешались бешенство и сосредоточенность. Он придумал себе план и четко следовал ему, ожидая от Стенли содействия, ведь тот не нарушал ни планов, ни тактических решений, ни указаний и приказов. Шнайдер дал Ксено секунду на вдох и грубо поцеловал его. Одной рукой Стенли удерживал чужую голову, чуть оттягивая волосы, а вторую переместил на грудь. Он приложил ровно столько усилия, чтобы дать Уингфилду понять — это команда. Давлением в область солнечного сплетение Стенли говорил лечь. При чем не просто говорил: он одновременно просил и приказывал, умолял и не терпел возражений. Ксено буквально услышал это «Ложись» в своей голове голосом ментального Шнайдера. И он послушался их обоих.       Голова уместилась на боковую подушку дивана, а спина на его половину. Ноги было абсолютно некуда девать — даже согнутыми они почти упирались в Шнайдера. Тот улыбнулся такой похвальной догадливости. Все же ученые и правда не дураки, да, капитан? Стенли снова совершил секундное действие: встал с дивана, давая простор для вытягивания ног. Ксено не смог бы среагировать так молниеносно, но он все равно постарался. Он все еще не хотел проигрывать, даже если это не было соревнованием. Даже если это не было игрой. А затем Стенли сделал нечто такое, отчего волны удовольствия в голове Ксено стали интерферировать. С увеличением выходного количества кайфа, естественно. Стенли оседлал его бедра с таким изяществом, что Уингфилд на миг подумал спросить, не занимался ли тот верховой ездой. И полностью потерял мысль, охватив открывающийся вид. Он машинально положил руки на талию Шнадейра и водил ими почти неосознанно, сконцентрировав все внимание на зрении. Но Ксено больше не хотел дополнять протокол визуального анализа. Откровенно говоря — он послал его нахер. Отчет сделан, часы отработаны, можно пожить и для себя.       Волосы Стенли растрепались, и сейчас лейтмотив его укладки не угадывался. Ксено только сейчас понял, что для создания прически Шнайдер использует какие-то укладочные средства. Не обладающие навязчивой жесткой фиксацией, но исправно исполняющие свои функции до того, как подвергнутся мешающим воздействиям. Макияж губ совместными усилиями уничтожили еще давно, а вот глаза начали сдаваться позже — сейчас под нижним веком виднелись следы туши и подводки. Лоб покрылся испариной, на шее красовался фиолетово-зеленый ансамбль справа, там, где его созданием был недавно занят Ксено. Крепкую мускулистую грудь ничего не скрывало, и Уингфилд был в идеальном положении, чтобы, смотря сверху вниз, охватывать все, начиная с головы и заканчивая линией бедер, соприкасающейся с его собственными. Идеальный вид тела дополнялся мимикой Стенли: тот выглядел даже более довольным, чем когда курил — высшая похвала для Ксено. Ловя очередное отражение собственной похоти в глазах напротив, Уингфилд перевел одну свою гипотезу в разряд аксиом. Звучит она так: Стенли обожает, когда на него смотрят. Это можно было понять и с первой секунды их встречи по тому, сколько внимания внешнему виду он уделил. Но сейчас, собрав достаточно доказательств, Ксено наслаждался этим открытием. Каждая мелочь в образе Стенли — продумана, выверена. Каждое слово — твердое, осмысленное. Каждое действие — намеренная провокация. Стенли хорош собой, просто безупречен. И достаточно скромен, чтобы не говорить об этом.       — Ты такой красивый, — Ксено молчал, по его собственным меркам, почти вечность, поэтому он сначала не узнал свой голос. На это вскоре нашлась еще одна причина: тот звучал ниже обычного под давлением веса бушующего желания. Стенли наклонился, чтобы оказаться лицом к лицу к Ксено.       — Спасибо. Ты тоже ничего, — в подтверждение этим словам Шнайдер снова коснулся чужих губ своими. Снова он держал подбородок одной рукой — это явно особый пункт. Ксено внесет его в список предпочтений Стенли, когда-нибудь, когда к нему вернется рассудок. Сейчас он ощущал все полуреально — часть из мира вещей, часть из мира эмоций и примесь в виде потустороннего. — Особенно без этой уродливой кофты. — Ксено хмыкнул. Видимо для того, чтобы тыкнуть Уингфилда в его грехи, время считалось подходящим всегда.       — Да ладно тебе. Всего лишь одна вещь с эмблемой моего места работы. Чтоб ты знал, такие популярны даже у тех, кто к NASA не имеет отношения вообще. Да и я планировал идти не в ней, просто пришлось переодеться на работе.       — Ты так яро оправдываешься. Жалкое зрелище, — Стенли опустился для того, чтобы коротко оставить засос на груди, и вернулся к исходному положению. — И что ты сделал? Прожег рубашку кислотой?       — Мне почти не доводится работать со столь агрессивными вещами, Стенли. Меня облил кофе какой-то растяпа-стажер. Повезло, что тот оказался фанатом айс латте. Но знаешь, я был так счастлив тому, что увижу твою элегантную физиономию, что не обратил внимания на это недоразумение. Такие вещи недостойны внимания сами по себе. А с тобой так вообще сравнения почти ничего не выдерживает.       — Окей. Принято, — Стенли подтвердил довольство очередным поцелуем. На этот раз он положил руку на шею Ксено. Не сдавливал и не душил, но делал это прикосновение четко осязаемым. Когда он толкнулся одновременно своим языком в рот Ксено и своими бедрами к его паху, тот внутренне распался на атомы и заликовал. Такой смеси возбуждения, восторга и опьянения он не чувствовал, пожалуй, никогда. У происходящего процесса квантовый выход явно превышал единицу на несколько порядков. Каждый квант возбуждающего излучения, что посылал Стенли, доходил до мозга Ксено в стократном размере, а возвращалась, как минимум, тысяча.       Когда Стенли перестал в очередной раз издеваться над губами Ксено, поставил очередной засос на шее и в очередной раз провел руками по плоской груди, он решил отличиться оригинальностью и потянулся к штанам. Ремень он расстегнул быстрее, чем собственный, но медленнее, чем действительно требовалось. Затем Шнайдер занялся застежкой, перед этим обведя шов пояса брюк и кожу над ним.       — Штаны тебе тоже не нравятся?       — Сойдут. Но без них будет лучше. Определенно. — Ксено усмехнулся, завел руки себе за голову и продолжил пристально смотреть. Он совсем не собирался мешать. Помогать, впрочем, тоже.       Шнайдеру помощь и не требовалась. Он без труда справился со снятием чужих брюк, пусть для этого и пришлось покинуть облюбованное место. Придирчиво оглядел худые ноги. Ну, чтобы ожидать от тела книжного червя большего, нужно быть идиотом, а Стенли им далеко не был.       — У тебя сейчас такой тупой взгляд. Ничего общего с твоим обычным «я самый мудрый в мире доктор Зло». Это так заводит, что даже смешно.       Ксено начал думать над тем, как бы огрызнуться в ответ, но все его остроумие капитулировало перед видом Стенли, встающего с дивана и медленно, крайне грациозно снимающего грубые армейские брюки.       — К вопросу о том, чего я хочу, — Ксено повел бровью, словно говоря: «Вовремя ты вспомнил». — Я хочу принять душ. Все же, я много времени провел в дороге.       Градус недоумения Уингфилда возрос. То есть, сделать это сразу после того, как они зашли в квартиру, Стенли не пожелал, а теперь спохватился? Он серьезно сейчас оставит Ксено здесь вот таким — соображающим вполсилы, зацикленным только на желании реализовать одну базовую потребность? Он издевается?       — Присоединишься? — О, ну, с этого надо было начинать. Правда, Ксено не знал, как можно было предложить сначала присоединиться, а потом указать, к чему, но ему было плевать. Шнайдер дразнил его, и теперь хотелось ответить тем же:       — Ага. Без вариантов.       — Окей, — Стенли даже не повел бровью, только ухмыльнулся. Ему явно не хотелось тратить время на то, чтобы оскорбляться с передразнивания. Используя свою способность действовать быстрее времени, Шнайдер поднял Ксено на руки и потащил в сторону ванной. Тот не успел даже опомниться, когда его уже ставили на пол. Если бы Уингфилд не верил в Стенли, ему пришлось бы поверить в существование телепортации.       Как выяснилось позже, из всех последующих событий того вечера в перемещение в пространстве верилось проще всего. Остальное существовало фрагментами, проблесками и вспышками отдельных сюжетов, не собирающихся в цельную картину. И ощущениями, настолько яркими, что Ксено не поверил бы в возможность увидеть их во сне. Ну, то есть, ему конечно могло такое присниться. Употреби он перед этим приличное количество экстази.       Так или иначе, он кое-что запомнил. То, какими мягкими казались волосы Шнайдера, когда Ксено наносил на них шампунь. Руки Стенли в это время бродили где-то на теле Уингфилда — на них распространялся принцип неопределенности. Можно знать либо точную массу и ощутить всю силу прикосновения, либо точную координату и понять, где конкретно они находятся. Усредненно Ксено ощущал чужие руки везде и сразу. Запомнил он и то, как смывал каким-то специализированным куском полимера (он даже знать не хотел, откуда тот взялся) остатки косметики. Как растирал мыльной губкой каждый участок тела Стенли, с особым удовольствием проходясь по оставленным следам и добавляя новые. Запомнил, как Шнайдер расслаблялся из-за всех этих действий, как ему нравилось снова ощущать чистоту, и как ему нравилось то внимание, что дарил Уингфилд. Ксено даже поверил бы, что они правда только помылись вместе и легли спать.       Если бы не запомнил ощущение твердого, мокрого кафеля за спиной, к которому его прижимали. И того, как именно рот Стенли Шнайдера ощущается на коже в разных местах. Вряд ли ему показалось и то, с каким исступлением его могут целовать, когда это уже был как минимум пятнадцатый раз за один вечер, перетекающий в ночь. Ксено не смог бы дальше считать себя гением, если бы позволил мозгу упустить важную деталь: Стенли Шнайдеру было плевать, что обычно людям неудобно стоять коленями на акриловом покрытии ванны. Еще обычно им неудобно в таком положении кому-то отсасывать. Но Ксено, во-первых, знал, что Стенли был каким угодно, кроме обычного. А еще запомнил, как ему шел этот вид. Либо Шнайдеру так помогало его развитое чутье, либо же его благословила богиня похоти. Иначе трудно объяснить, почему Ксено чувствовал себя так хорошо со Стенли, и почему его собственные попытки провернуть подобное смотрелись столь жалко на фоне одного военного. Впрочем, Шнайдер не выглядел недовольным или уставшим. Выйдя из душа Ксено был готов с чистой совестью и разумом перейти от мира материального к миру снов, но Шнайдера это не устроило. Стенли дал очередной повод восхититься своей выносливостью и ненасытностью, позволив Уингфилду вжать себя головой в матрас и вытрахать всю душу. Шнайдер лишь призывал делать это быстрее и резче, мешая в потоке речи стоны, мольбы и задушенное: «Zicke». После такого продолжения банкета в душ пришлось тащиться еще раз, затем Ксено уснул, едва ощутив подушку под своей головой и чужие губы на лбу.