Глава 3: Еще один список
7 марта 2026 г., 10:00
***
Записку принес лакей в середине утра. Написанная на толстом пергаменте, запечатанная гербом Бриджертонов. Без вычурных слов. Без поэтического вступления. Просто четкие слова, написанные уверенным, наклонным почерком, который она видела раз или два в бухгалтерских книгах.«Если вы свободны сегодня днем, после обеда, я предлагаю прогуляться по парку.»
— Э. Б.
Пенелопа прочитала ее дважды. Затем еще раз. Ни времени, ни места, ни лести. Только предположение — нет, уверенность — что она придет. И она придет. Не потому, что он был Энтони Бриджертоном, и не потому, что она была польщена. А потому, что это был следующий ход, и она еще не закончила игру.***
Позже тем же днем — Гайд-парк Погода была благоприятной: легкий ветерок, без облачное небо. Достаточно солнечного света, чтобы осветить дорожки, не превращая город в раскалённую печь. Пенелопа ждала на краю аллеи, возле моста, где ярко выделялись цветочные лавки. На ней было платье бледно-мятно-зеленого цвета, шелк которого отражал свет, как рябь на воде. Это не было выбором Порции Фезерингтон. Лиф более плотно облегал ее фигуру, чем ее обычные силуэты. Вырез был немного шире, рукава были короткими, а не более длинными. Пояс находился чуть ниже груди, привлекая внимание к ее естественной талии. Четкие линии. Обдуманные. Она выбрала это платье с особой тщательностью. И не только потому, что он сказал «зеленый». Когда Энтони подошел, ему понадобилась секунда, чтобы заговорить. Он ожидал улучшений — он способствовал им. Но он не ожидал, что будет ошеломлен. Не так, чтобы на мгновение потерять возможность ясно мыслить. Она повернулась, увидев его, слегка скрестив руки перед собой и подняв подбородок. — Милорд, — сказала она. — Мисс Фезерингтон. — Его голос прозвучал слишком тихо. Он прочистил горло. — Вы выглядите… — Он замолчал. Поправил перчатки. — Вижу, что модистка серьезно отнеслась к моим пожеланиям. — Да. Как и я, — слегка улыбнулся она в ответ. Их взгляды встретились. Энтони указал на дорожку. — Прогуляемся? — Пенелопа склонила голову, и они начали прогулку. Они шли бок о бок в спокойном ритме, и на мгновение единственным звуком был хруст гравия под их обувью. В это время дня в парке было тихо — ни модных толп, ни болтающих дебютанток. Только изредка появлялась няня, пара собак и ветер, шепчущий в кронах деревьев. В десяти шагах позади молча следовала Рэй. Она была как всегда: надежная, с острым взглядом и защищающая до устрашающей степени. Ее руки были скрещены на груди, шляпка низко надвинута, чтобы защитить от солнца, но ее взгляд не упускал ни одной детали. Ни шелеста, ни взгляда. Энтони настаивал на соблюдении приличий. Пенелопа настаивала, чтобы Рэй сопровождала ее. К удивлению, они договорились. — Надеюсь, вам нравится погода, — сказал Энтони после некоторого молчания. Он не был уверен, почему сказал это. Он был виконтом Бриджертоном. Он не вел светских бесед. Пенелопа взглянула на небо. — Нет дождя. Нет ветра. Нет палящего солнца. Я считаю это абсолютным триумфом. Его губы слегка дрогнули. — Редко можно увидеть вас днем без книги в руках. — Или без сопровождающей, которая не отходит от меня ни на шаг? — иронично спросила она. Он оглянулся. — Она кажется довольно способной. — Она могла бы убить вас своими ножницами для шитья, — сказала Пенелопа с тревожной веселостью. Энтони моргнул. — Конечно, она бы этого не сделала, — добавила Пенелопа, — если бы я ей не велела. А я не велела. Пока. Он рассмеялся. Это был короткий и удивленный смех, но настоящий. — Я переосмысливаю свое решение встретиться с вами в общественном месте, — сказал он. — Нигде больше вам не будет так безопасно. Прошло еще несколько секунд тишины. Их шаги теперь легко совпадали. Неспешные. Намеренные. Затем Энтони спросил: — Вы всегда так разговаривали? Пенелопа наклонила голову. — Как? — Как будто вы перестали ждать разрешения. Она не ответила сразу. Затем сказала: — Нет. Но я устала ждать, пока мне разрешат. Он посмотрел на нее из-под лобья. Она не краснела. Она не пыталась очаровать. Она просто была там — присутствовала, была остроумна, с ясным взглядом. Женщина, которой нечего было терять и которая уже завоевала для себя все. И Энтони понял, что не хочет, чтобы она была кем-то другим. Они шли по извилистой тропе, мимо живой изгороди из цветущего боярышника, к более тихой роще. Здесь деревья росли гуще, бросая на землю пеструю тень. Энтони снова нарушил тишину. — Вы говорили о долге вчера вечером. О бремени. Вы говорите так, как будто это что-то, что вы несете добровольно. — Да. В большинстве случаев, — ответила она продолжая смотреть вперед. — Вы бы все равно выбрали это? Даже если бы не были вынуждены? Она взглянула на него. — А вы бы выбрали? — Это не то же самое, — он нахмурился когда отвечал. — Неужели? — мягко спросила она. — Вы унаследовали титул. Я унаследовала разочарование всего дома. Никто из нас не просил об этом. И все же мы несем это каждый день. Он промолчал. Затем, удивив даже самого себя, сказал: — Я никогда не хотел быть виконтом. — Я никогда не хотела быть позором для семьи, — ответила она так же просто. Их взгляды встретились. Вот оно — снова честность. Чистая и неприкрытая. Пенелопа выдохнула. — Но поскольку я не имею права голоса в том, из какой я семьи, я решила быть требовательной в том, где я окажусь в дальнейшем. — Он вопросительно поднял бровь. — Я имею в виду, — произнесла она, — если вы примете мое предложение. — Его губы дрогнули. — И если вы согласитесь, — продолжила она, — я хотела бы оставить Рэй. Энтони моргнул. — Оставить ее? — Да. В вашем доме. В качестве моей горничной. Или помощницы. Или смотрительницы, в зависимости от дня. — Он оглянулся через плечо. Рэй делала вид, что не слушает. Ей это совершенно не удавалось. — У меня никогда не было такого человека, который бы меня поддерживал, — тихо сказала Пенелопа. — Ни моя мать, ни мои сестры, и уж тем более не мой отец. Я не оставлю ее только потому, что меняю адрес. Энтони не стал спорить. Он понимал ценность лояльности — той, которую нельзя купить за деньги или статус, а которую нужно заслужить боем и выживанием. Тихая и твердая Рэй вдруг стала для Пенелопы чем-то вроде продолжения самой себя. Неподлежащей обсуждению. Незыблемой. — Она остается, — сказал он. Пенелопа посмотрела на него, долго и пристально. — Спасибо. Они свернули по тропе, деревьев стало намного меньше, что открылся участок голубого неба. Вдали кто-то смеялся — возможно, ребенок, которого вела за руку няня, и маленькая собачка с избытком энергии. Энтони взглянул в ту сторону. Затем на нее. — Раньше, — медленно сказал он, — вы упомянули, что родите троих детей. — Пенелопа не смотрела на него, но он заметил, как она слегка наклонила голову — она слушала, но была осторожна. — Вы собираетесь остановиться на трех? — спросил он. — Или это просто минимум, необходимый для обеспечения преемственности? Она ответила не сразу. — Я упомянула трех, потому что это число, которое мужчины обычно обсуждают, когда хотят обеспечить себе наследника и двух запасных. — Справедливое замечание, — сказал он и тихонько хмыкнул в ответ. — Но чтобы ответить на ваш вопрос… — Она замялась. Не из-за смущения, а из-за раздумий. — Я всегда хотела детей. Больше трех, если бы у меня был выбор. — Он повернул голову. Она спокойно встретила его взгляд. — Не потому, что я так хотела быть матерью, — добавила она, — хотя я думаю, что я бы очень любила их. А потому, что мне нравится идея создать что-то новое. Что-то лучшее, чем то, откуда я родом. — Энтони молчал. — Я думаю, — тихо сказала она, — что если ты знаешь, каково это — в лучшем случае чувствовать себя лишним в собственном доме, ты либо решаешь продолжить эту традицию… либо решаешь ее искоренить. Он не отрывал от нее взгляда. — И вы бы это искоренили, — сказал он тихим голосом. — Я намерена это сделать, если представится возможность. — Ветерок зашевелил ее юбки. Ее мятное платье колыхалось вокруг нее, как вода. — А вы? — спросила она через мгновение. — Вы действительно хотите детей? Или они просто часть ваших обязанностей? Он не ответил. Пока нет. Вопрос Пенелопы висел между ними, как задержанное дыхание. Вы действительно хотите детей? Энтони не ответил. Вместо этого он слегка сдвинулся, и кожа его перчаток заскрипела, когда он сжал руки за спиной. — Вы упомянули еще кое-что в своем… предложении, — сказал он ровным голосом. — Вы сказали, что после третьего ребенка я буду свободен искать компанию в другом месте. — Она ничего не ответила, просто смотрела на него. Его тон был нейтральным. Слишком нейтральным. — Почему вы включили это? Вы предполагали, что мне понадобится любовница? Пенелопа моргнула один раз. Потом еще раз. И затем — ее губы изогнулись. Не в насмешке. В понимании. — Я включила это, — сказала она, — потому что вы очень ясно дали понять, что не верите в любовь в браке. И потому что, как я понимаю, мужчины, которые рассматривают брак как долг, склонны искать страсть в другом месте. — Его челюсть дернулась. — Это не было оскорблением, — добавила она. — Это было уступкой. Он резко повернул голову. — Вы думаете, что я настолько недисциплинированный? — Нет, — тихо сказала она. — Я думаю, что вы настолько лишенный покоя. — Это остановило его. Пенелопа продолжила мягким, но твердым голосом. — Вы носите в себе груз, не делитесь им. Вы строите стены, а потом злитесь на одиночество. Я подумала, что, возможно, если брак будет казаться скорее свободой, чем ограничением, вы не будете чувствовать потребности сбежать от него. — Энтони уставился на нее, онемев от удивления. Пенелопа слегка пожала плечами. — Но, возможно, я ошибалась. — Нет, — сказал он после паузы. — Вы не ошиблись. — Энтони медленно вдохнул, пытаясь укрепить себя против странной уязвимости, проникавшей в разговор. Он был привык к тому, что женщины льстили ему, интриговали, подчинялись. Он не привык к тому, что его так ясно видели насквозь. — Я не планировал заводить любовницу, — сказал он наконец. — По крайней мере, сейчас. Пенелопа слегка приподняла брови. — Не планировали, — повторила она. — Это не совсем то же самое, что сказать, что у вас не было намерений. Его губы изогнулись — не в улыбке, а в чем-то более напряженном. — Семантика, мисс Фетерингтон? — Точность, — поправила она. Они прошли еще несколько шагов в тишине. Затем Пенелопа добавила таким непринужденным тоном, что ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это не шутка: — Я бы предпочла, если возникнет такая необходимость и вы сочтете меня недостаточной, чтобы вы завели одну или двух любовниц по своему выбору… вместо того, чтобы продолжать еженедельные визиты в заведения мадам Девре или мисс Коралин. Энтони остановился. Пенелопа сделала еще один шаг, прежде чем повернуться к нему, спокойная и собранная, а Рэй незаметно шла следом, уставившись с преувеличенным интересом на кусты. — Прошу прощения, — сказал он тихим голосом. — Это практично, — ответила она. — Если вы собираетесь удовлетворять эти желания, я бы предпочла, чтобы они не были разделены с половиной мужской аристократии и случайными лакеями. — Он все еще смотрел на нее. — Кроме того, — добавила она легко, — у меня отличный слух. А вы очень предсказуемы. По четвергам и каждые вторые вторники, не так ли? — Вы шпионили за мной? — Его глаза сузились от подозрений. — Я наблюдала за вами, — сказала она ровным тоном. — Это разные вещи. Вы посещаете одни и те же заведения с регулярностью человека, который предпочитает контролировать свои пороки, а не давать им контролировать себя. Он еще немного посмотрел на нее. Затем, медленно, почти неохотно, сказал: — Они здоровые. Безопасные. Профессиональные. — Я уверена, что так и есть, — сказала она. — Но если мы поженимся, я бы предпочла, чтобы ваши интрижки были немного менее запланированными и не делились с половиной других джентльменов. — Углы ее рта дрогнули. — Я начинаю задаваться вопросом, — пробормотал Энтони, — предложили ли вы мне брак или неформальный военный союз. — Я полагаю, правильное слово — партнерство, — ответила Пенелопа. А затем, более мягко: — Но с взаимным уважением. Энтони был потрясен, но также полон… любопытства. Она сказала это так спокойно. Мадам Девре. Мисс Коралин. По четвергам. Каждый второй вторник. Как будто она перечисляла его уроки фехтования. Как будто это не было самым интимным и унизительным подробностями его жизни, обнаженными посреди парка. Энтони смотрел на нее, сердце билось быстрее по причинам, которые он не мог назвать. Она не покраснела. Она не ухмылялась. Она стояла там — мятный шелк мягко колыхался на ветру, глаза были ясными, осанка спокойной — и выглядела так, как будто этот разговор был не более скандальным, чем погода. И черт его подери, если это не сделало все еще хуже. Он потратил годы на создание образа дисциплинированного, сдержанного, контролирующего себя человека. А теперь она стояла здесь, слой за слоем снимая с него эту маску, спокойно каталогизируя его привычки, как будто вела бухгалтерскую книгу. Откуда она знала? Он медленно вдохнул. — Мисс Фезерингтон. — Она наклонила голову. — Как, — спросил он тихим голосом, — такая воспитанная леди, как вы, обрела такие знания? Ее глаза блеснули — не от озорства, а от стальной твердости. — Потому что я жила в доме, где никто не говорил мне правду, — ответила она. — Потому что я провела годы, оставаясь невидимой, слушая, как мужчины свободно разговаривают в комнатах, забыв, что я там нахожусь. Потому что я научилась читать бухгалтерские книги, письма и квитанции, к которым моя мать никогда не допускала меня. — Она сделала шаг ближе, не настолько, чтобы это было неуместно, но достаточно близко, чтобы ее слова дошли до него. — И потому что мир научил меня, что благовоспитанные леди не выживают, если не научатся быть не только такими. Энтони не ответил. Не мог. Ему казалось, что он смотрит на что-то — на кого-то — чего он никогда раньше не видел. Не на забавную стеснительную девушку. Не на незаметную девушку с умными фразами. А на женщину, которая изучала мир, пока никто не смотрел. Изучала его. И теперь она играла по его правилам — и выигрывала. В то же время твердо веря, что он сочтет ее недостаточной. Она видела это в его глазах — мерцание недоверия под спокойствием. Это напряжение, как будто он пытался заново определить ее. Как будто она каким-то образом изменила форму на его глазах, и он больше не знал, на чем основывать свои предположения. Хорошо. Она сделала полшага назад, давая ему пространство для дыхания. Он не говорил с момента ее последнего ответа. Он выглядел… обеспокоенным. Но все же она не была жестокой. — Я должна кое-что пояснить, — мягко сказала она, поправляя перчатки на запястьях. — У меня нет… практического опыта, конечно. — Его взгляд стал более пристальным. — Мои попытки были исключительно само исследовательскими. — Она сказала это так, как можно описать изучение музыкального инструмента. Вдумчиво. Точно. Без стыда. — Но я знаю, как появляются дети, милорд. Я не наивна и не боюсь механики. Только последствий и бремени привязанности к человеку, который относится ко мне, как к… хрусталю. — Энтони сглотнул. — И я думаю, — продолжила она тихо, — вам следует знать, что я далеко не так хрупка, как меня учат притворяться. — Затем она посмотрела на него, зеленый шелк коснулся ее лодыжек, когда ветерок поднял подол платья. — Возможно, вы не хотите любви, — сказала она. — Но я не думаю, что вы действительно хотите быть одиноким. — Не дав ему ответить, не дав ему возможности собраться с мыслями, она слегка и уважительно приклонилась и повернулась, чтобы вернуться к Рэй, которая стояла неподвижно и молча под цветущим каштаном. Пенелопа не оглянулась. Но Энтони оглянулся. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом, с прямой и уверенной осанкой, размеренными шагами. Такой походкой, которая не просила, чтобы ее преследовали, но знала, что это произойдет. Она ушла. Просто так — с мятным шелком, тянущимся за ней, с тихим и спокойным голосом, и тогда место рядом с ним опустело. Энтони не шелохнулся. Ни слова. Ни вздоха. Даже ни малейшего протеста, когда она произнесла свою последнюю, сокрушительную правду. «Нет практического опыта», — сказала она. «Полностью самообразование». «Я знаю, как появляются дети». Боже, помоги ему. В ее словах не было страсти. Ни кокетства. Это не было соблазнительным флиртом. Если что, то это было еще хуже. Это было честно. Пенелопа Фезерингтон не пыталась его возбудить. Она просто сказала правду. Спокойно. Ясно. И без извинений. Как будто женственность — это не что-то, что дается, а что-то, что нужно завоевать. И теперь она оставила его с эхом своего голоса и воспоминанием о ее глазах. Она знала, чем он занимался. Она знала, куда он ходил. Она назвала его не развратником, не мошенником и не романтиком, а человеком, чьи страхи опережают его желания на два шага. «Вы не хотите любви, — сказала она. — Но я не думаю, что вы действительно хотите быть в одиночестве». И, черт возьми, она была права. Он резко выдохнул и свернул с тропинки, пульс все еще быстро бился в его горле. Он думал, что за ним ухаживают с логикой и эффективностью. Но Пенелопа Фезерингтон дала понять: она не хотела его. Не в обычном смысле. Она выбрала его. И теперь он не был уверен, чувствовать ли себя польщенным… или полностью разбитым. Он просил о терпимом. Послушании. Практичности. Она дала ему все это — и затем без колебаний сказала, что сама позаботиться о своем удовольствии. Что она понимает форму желания не в теории, а на практике. Через сознательное, личное знание своего тела. И она сказала ему это не для того, чтобы соблазнить, не для того, чтобы шокировать, а как факт. Как контекст. Как подготовку. Она не предлагала невинность. Она предлагала компетентность. Комфорт. Контроль. А он… Боже, помоги ему, он не осознавал, как сильно он этого хотел. Не какую-то девственницу с широко раскрытыми глазами, цепляющуюся за простыню и дрожащую в темноте. А это. Женщину, которая не будет просить у него разрешения на чувства. Женщину, которая может просто вытащить его из тюрьмы его собственного контроля и показать ему, что значит хотеть без страха. Она сказала, что знает, как появляются дети. Сказала это ровным голосом и холодным взглядом, как будто считала монеты или читала отчет о урожае. И все, о чем он мог думать, было: интересно, какие звуки ты издаешь, когда кончаешь. Эта мысль возникла мгновенно. Шокирующая. И она вызвала жар в его горле, как никогда не вызывали воспоминания о борделе. Его рука рефлекторно сжалась у бедра, а затем, почти беспомощно, переместилась, чтобы прижать к передней части брюк. Бесполезный жест. Скорее сдерживающий, чем исправляющий. Боль уже была там, острая, низкая и сводящая с ума. Он отвернулся от тропинки, где она исчезла, упершись ладонью в ближайшее дерево, затаив дыхание где-то между возбуждением и паникой. Что, во имя Бога, с ним происходило? Он годами делил женщин на категории — приемлемые, забавные, избегаемые. А теперь Пенелопа Фезерингтон — любопытная, расчетливая, самосознательная Пенелопа — разрушила все это с непоколебимой честностью женщины, которая знает себя. И он не знал, что было хуже. То, что она предложила ему именно то, что он, как утверждал, хотел. Или то, что она сделала это с такой пугающей грацией, что теперь он хотел всего остального, чего она ему не предложила. Он выдохнул. С трудом сглотнул. А затем — почти вопреки своей воле — он поднял руку и расстегнул верхнюю пуговицу жилета. Только одну. Небольшую. Незаметную. Единственное пробоину в броне. Но это было похоже на капитуляцию. И все же — все же — то, что оставалось в его памяти, громче всего остального, был момент, когда она посмотрела на него без горечи и сказала, что, скорее всего, ее будет недостаточно. Как будто это был факт. Как будто он мог устать от нее. Как будто быть всем, чем она уже была, никогда не могло быть достаточно для такого, как он. Он не мог себе этого представить. Не сейчас. Не после того, что она только что ему открыла. А тот факт, что она могла — что она уже смирилась с таким будущим — оставил в его груди что-то холодное и болезненное. Почему это его беспокоило? Почему это казалось… разрушением?***
Позже тем же вечером Энтони был в своем кабинете и обнаружил, что его мысли все еще кружатся вокруг одной и той же темы. Огонь в камине почти погас, бросая длинные тени, мерцающие на книжных полках и полу. Энтони сидел в кабинете с наполовину полным стаканом бренди в одной руке, с расстегнутым галстуком и жилетом — теперь на две пуговицы, а не на одну. Он уже выпил три стакана. К этому он не прикасался уже минут двадцать. Пенелопа Фезерингтон предложила ему жениться на ней. Нет, это не так. Она предложила ему будущее. Предложение, да, но не основанное на лести или надежде. На логике. Стратегии. Самоуважении. Это было, во всех смыслах, предвыборная речь. И она сработала. Он поставил бренди с мягким стуком, затем встал и начал ходить перед камином. Три момента постоянно крутились в его голове. Первый: «У меня нет практического опыта. Мои попытки были исключительно самопознанием». Сказано с самообладанием женщины, обсуждающей бухгалтерские книги или количество осадков. Как будто представление о ней — обнаженной, одинокой, с руками между бедрами — было просто личным фактом, а не чем-то, что застряло в его мозгу и жгло его. Она не хотела возбуждать. Она просто констатировала факт. И это сломило его. Он хотел многих женщин в своей жизни, некоторых страстно, некоторых стратегически, но никогда не жаждал кого-то с такой ошеломляющей интенсивностью. Не потому, что она предлагала удовольствие, а потому, что она предлагала присутствие. Она знала, чего хочет. Она сделала себя самодостаточной. И все же — это было то, что ранило его больше всего. Второй момент: «Если возникнет такая необходимость, и вы сочтете меня недостаточной…» Она сказала это, как будто это было неизбежно. Как будто однажды он устанет от нее. Найдет ее недостаточной. Как будто она уже репетировала свой его отвержение, готовая принять его разочарование. Он закрыл глаза. Медленно выдохнул. Всю жизнь от него ожидали, что он будет достаточным — для семьи, титула, наследия. А теперь появилась женщина, которая, несмотря на свою необычность, уже смирилась с тем, что она не будет достаточной для него. Почему это его беспокоило? Почему это казалось не предсказанием, а скорее раной? Он подошел к окну, опираясь одной рукой на подоконник, и ночной воздух охладил его запястье. И третий момент — тот, который не переставал звучать в его голове с тех пор, как они были в парке… «В лучшем случае, я — второстепенная фигура в собственном доме». Она не сказала это драматично. В ее голосе не было дрожи, не было мольбы о сострадании. Это была просто правда. И это делало все еще хуже. Каково это — быть забытой в собственной семье? Быть окруженной людьми, но при этом оставаться невидимой? Ее спокойствие было тем более мучительным. То, как она держалась — прямо, точно. Как будто она выковала себе стальной хребет из тех самых людей, которые ее игнорировали. Как будто каждое мгновение пренебрежения закалило ее, превратив в женщину, которая теперь стояла перед ним и спокойно предлагала себя в качестве политического решения. Он на мгновение прижался лбом к стеклу. Она думала, что никогда не будет достаточно хороша. И хуже всего — то, что он не мог забыть — было то, что она сказала это с уверенностью, а не с горечью. Она верила в это. И почему-то он не был уверен, что его больше обижало. То, что кто-то научил ее так думать. Или то, что он мог быть еще одним человеком, который доказал ее правоту. Он отошел от окна. Контроль. Ему нужен был контроль. Он вернулся к столу и открыл чистый лист плотной бумаги — предназначенный для записей о недвижимости, списков арендаторов, перспектив ухаживания. Вместо этого он взял перо и без раздумий написал: Условия: — Умеет управлять поместьем — Знает мою семью, как свои пять пальцев — Знает свое тело — Понимает долг — Предлагает свободу — Ничего не просит — Ожидает еще меньше Он уставился на последнюю строку. Мышца его челюсти дернулась. Слова слегка размылись. Не из-за плохих чернил. Из-за эмоций в его глазах. Он зачеркнул последнюю строку. Слишком жестко. Скрежет пера по бумаге был слишком громким в тишине. Написал снова, ниже: — Считает себя недостаточной Затем добавил, еще мельче: — Почему это меня так злит? Он отложил перо — но оно неуклюже наклонилось на краю стола и упало, и тихо застучало по полу. Он не потянулся за ним. Энтони откинулся на спинку стула. Опустил руки на бедра. Огонь тихо шипел за его спиной. У него не было ответов. Только этот список… еще один список…
Примечания:
Ну что сказать, ситуация накаляется.....ваше мнение о главе?
