Глава 4: Разрушая нормы, разрушая привычки, разрушая иллюзии
***
Звук столкновения шпаг раздался в фехтовальном зале дома Бриджертонов. Энтони сделал выпад. Бенедикт легко парировал удар. Слишком легко. — Ты теряешь форму, — сказал Бенедикт своим обычным легким тоном. — Снова думаешь об дебютантках? Или пытаешься сочинить стихотворение в голове? Энтони хмыкнул и поменял позу. — Ни то, ни другое. — Он снова бросился в атаку — на этот раз сильнее. Бенедикт уклонился и коснулся шпагой его плеча. — Ты хочешь проиграть? — Я хочу заставить тебя замолчать. — Произнес Энтони и отступил, слегка задыхаясь. — Тогда перестань фехтовать так, как будто твой взгляд направлен в другое место. Потому что так оно и было. Он был на том, как ее платье облегало талию, на том, как ее перчатки скрипели, когда она сгибала пальцы, на том спокойствии, с которым она его разгромила. На том спокойствии, с которым она намекнула на «самопознание». Уверенность в ее голосе, когда она сказала: «Я знаю, как появляются дети». И что самое худшее? Она не хотела возбуждать его. Но она это сделала. Потому что она не пыталась. И впервые за долгое время Энтони проиграл.***
Позже в тот же день в кабинете он уставился на бухгалтерские книги. Жалобы арендаторов. Накладные на зерно. Запланированная инспекция южных полей. Он перевернул страницу. Затем вернулся обратно. Он не прочитал ни одной цифры. Огонь тихо потрескивал. Перо в его руке оставалось сухим. Чернильница — нетронутой. Он попробовал физические упражнения. Безрезультатно. Теперь он попробовал структурировать свою жизнь. Тоже безрезультатно. Он подумал о том, чтобы написать записку. Он подумал о том, чтобы навестить ее. Он подумал — с неудобством — о том, что еще она может знать. А потом он подумал о том, как она на него смотрела. Не с восхищением. С оценкой. С логикой. С ее проклятым предложением свободы… сделанным превентивно, потому что она считала это фактом жизни… что она никогда не сможет быть достаточно хорошей. И почему-то это оставило более глубокий след, чем все дебютантки, которые когда-либо хлопали ресницами смотря в его сторону. Он встал, раздраженный на себя, и решил проехаться верхом.***
Позже тем же вечером он снова был в своем кабинете. В кабинете снова было тихо. Слишком тихо. Энтони сидел за столом, с пером в руке, а перед ним лежал лист бумаги, уже исписанный аккуратными наклонными строчками чернилами.Мисс Фезерингтон,
я хочу поблагодарить вас за откровенность и ясность, с которой вы представили себя в начале этой недели. Однако, поразмыслив, я пришел к выводу, что было бы неразумно продолжать наши отношения. Это соглашение, хотя и практично в теории, не является тем, что я готов выполнять добросовестно…
Он остановился. Постучал пером по краю чернильницы. Затем зачеркнул слово «неразумно» и заменил его словом «необдуманно». Затем зачеркнул слово «необдуманно» и переписал «несогласованно». «Боже, помоги мне, — подумал он, — я пытаюсь разорвать помолвку, как будто это слияние предприятий». Он отложил перо. Сложил руки. Прочитал слова еще раз. Они были идеальны. Элегантны. Вежливы и совершенно ложны. Потому что ничто из этого не имело отношения к несоответствию. Или практичности. Или долгу. Речь шла о страхе. И гордости. И о том, что она так полностью, так ясно проникла в его душу, что согласие на этот брак означало бы отказ от иллюзии, что он все контролирует. Он прижал пальцы к вискам. Закрыл глаза. Она предложила ему свободу. Она дала ему возможность выхода. И все же — какая-то безумная часть его хотела большего, чем то, что она предложила. Хотела ее. Не как функцию. Не как решение. Как человека. Он открыл глаза. Посмотрел на письмо. Затем медленным, обдуманным движением скомкал страницу и бросил ее в огонь. Пергамент свернулся в черный комок, пламя поглотило слова, не дав им укорениться в мире. Энтони откинулся на спинку кресла, что-то сжалось в его груди. Это больше не практичный брак, если он когда-либо им был. И именно в этом была проблема.***
Пенелопа сидела дома и читала книгу, или, по крайней мере, делала вид, что читает. Письмо так и не пришло. Пенелопа ждала его. После Гайд-парка — после того, что она сказала, что осмелилась сказать — она была наполовину готова к тщательно сформулированному отказу. К твердому «спасибо» в сочетании с вежливым ужасом. К возвращению к дистанции. Но письмо так и не пришло. Вместо этого Энтони Бриджертон начал задерживаться. Все началось с мелочей. На музыкальном вечере леди Шеффилд она заметила, что он пришел поздно и стоял сзади — что было не необычно. Но когда он пересек комнату, чтобы взять угощение, он прошел прямо за ее спиной. Достаточно близко, чтобы его пиджак коснулся спинки ее стула. Он ничего не сказал. Но когда она взглянула в сторону, она увидела, что его взгляд уже направлен на нее. На ужине у леди Бриджертон двумя вечерами позже он сел напротив нее. Прямо напротив. Когда ей передали жаркое, он потянулся за ним в то же время — его рука коснулась ее руки, а затем отступила не в замешательстве, а с медленным, почти выверенным осознанием. А потом был случай с карточным столом. На вечеринке у лорда Уортинга она оказалась загнанной в угол и вынуждена играть в вист — игру, которую она обычно избегала. Но Энтони появился как раз в тот момент, когда игра началась, сел рядом с ней, не спросив разрешения, и играл с такой тихой сосредоточенностью, что у нее забилось сердце. Он не разговаривал с ней больше, чем было необходимо. Не флиртовал. Не ухмылялся. Но каждый раз, когда она поднимала глаза, его взгляд был прикован к ней. Не к ее картам. Не к столу. К ней. Как будто он пересчитывал что-то, что мог видеть только он. Позже той ночью, когда в доме все уснули, Пенелопа сидела за своим столом. Свечи догорали, бросая золотистые пятна на испачканные чернилами страницы и заточенные перья. Снаружи ветер нес тишину города, успокаивающегося на ночь. Пенелопа сидела за столом, расслабившись, но оставаясь начеку, с испачканными чернилами пальцами, а ее мысли бежали быстрее, чем могла за ними угнаться ручка. Она не думала о нем. Правда. Пенелопа думала о том, как Крессида Каупер почти зарычала, когда леди Бракнелл похвалила прическу другой девушки. О катастрофической попытке лорда Флинта сделать комплимент замужней герцогине, не зная, что она уже замужем. О слегка преступных ценах и низком качестве новой модистки. Она узнала, что они довольно плохо обращаются со своими швеями. Она окунула перо в чернила. Чтобы написать об этих событиях.«Всегда поучительно наблюдать, как высшее общество раскрывает свою истинную природу, когда думает, что никто не смотрит — или, точнее, когда забывает, что я всегда смотрю.
Возьмем, к примеру, мисс Крессиду Каупер, которая едва не оскалила зубы, как загнанная в угол кошка, когда леди Бракнелл осмелилась похвалить прическу другой молодой леди. Можно было бы подумать, что похвала — это дефицитный товар, который раздают только тем, кто шипит громче всех.
Или возьмем бедного, ничего не подозревающего лорда Флинта, который осыпал лестью некую герцогиню, не осознавая — пока ее муж не представился — что она, на самом деле, уже была занята. Хочется надеяться, что улыбка Его Светлости была лишь натянутой, а не острой.
И давайте не будем забывать о новом игроке на рынке моды, цены которого растут так же стремительно, как падает качество ее работы. Ходят слухи о плохом обращении с швеями и наспех подшитых подолах. Ведь это серьезный просчет — полагать, что высокая цена может скрыть некачественное обращение — как с тканью, так и с людьми.
К счастью, дорогой читатель, не нужно жертвовать своей совестью ради моды. Мадам Делакруа продолжает устанавливать стандарты как в области вкуса, так и в области текстиля. Ее платья по-прежнему остаются высочайшего качества — элегантные, лестные и сшитые с заботой. Еще более впечатляющим является то, что, по слухам, она платит своим швеям достойную зарплату. Это означает, что, выбрав ее заведение, можно не только выглядеть божественно, но и чувствовать себя божественно. И действительно, что может быть моднее, чем поступать морально?»
Чуть ниже она написала.«Часто говорят, что молчание говорит больше, чем слова. Но опыту автора, секрет раскрывает не молчание, а угол взгляда. Рука, которая задерживается на секунду дольше, чем нужно. Румянец не на щеках, а на кончиках пальцев.»
Никаких имен. Никаких намеков. Никакой реальной цели. Только тон. И тон изменился. Она чувствовала это. Ее стиль стал… более уверенным. Не гневным. Не язвительным. Теперь в нем была целенаправленность. Меньше нападок. Больше наблюдений. Больше выбора.«Сезон продолжается, как и всегда, но, возможно, умные из нас заметят: самый сильный ход на любой шахматной доске делает не король. Это момент, когда королева перестает ждать указаний.»
После заключительного абзаца она поставила подпись. Промокнула его. Запечатала. И откинулась на спинку стула, внезапно с болью осознав, насколько бодрой она себя чувствовала. Она не писала о нем. Но и не не писала о нем.
