Глава 5: Решения и танцы
22 марта 2026 г., 09:00
***
Сначала Колин подумал, что ему это показалось. Взгляд через бальный зал. Рассказанная за ужином история. То, как глаза Энтони не просто остановились на Пенелопе, а задержались на ней. Это было не очевидно. Это было не неуместно. Но это было нечто. Он начал каталогизировать это, как люди каталогизируют занозу, которую не могут удалить — мелкие раздражители, которые не дают покоя. В тот день когда была садовое чаепитие леди Рассел он видел, как Энтони с обычной для него легкостью пробирался через толпу — кивал виконту, кланялся вдовствующей графине — но когда он дошел до Пенелопы, он остановился. Всего на мгновение. Достаточно долго, чтобы тихо сказать ей что-то на ухо. Она не засмеялась. Она не затрепетала. Она просто слушала. Как будто ожидала этого. И когда он ушел, она смотрела ему вслед. Никто не смотрел на Энтони так. Даже женщины, которые его желали. Они смотрели на его плечи. На его рот. На его титул. Пенелопа смотрела на него так, как будто услышала что-то, что стоит запомнить. Колин отпил из бокала и постарался не хмуриться.***
С другого конца бального зала Вайолет Бриджертон тоже это заметила. Она всегда замечала. Она видела, как изменился взгляд Дафны, когда Саймон впервые коснулся ее руки. Она видела тоску в глазах Элоизы, еще до того, как она поняла это. А теперь — она видела неподвижность в глазах Энтони. Это не было романтично. Пока еще. Но это было преднамеренно. Он больше не оглядывал зал. Он следил за ним. И одна пара глаз всегда привлекала его внимание в первую очередь. Пенелопа Фезерингтон. Из всех людей. Вайолет слегка наклонила голову, наблюдая за ними издалека — Энтони в дальнем конце зала, Пенелопа возле чаши с пуншем, ни один из них не разговаривал с другим, но они были на одной волне. Она не ожидала такого совпадения. Но она ожидала, что логика Энтони в конце концов подведет его. И теперь, наблюдая, как он с достоинством сражается в проигрышной битве, она не могла не почувствовать легкого волнения. Она ничего не скажет. Пока нет. Но она будет готова, когда он наконец подойдет к ней. И она не будет удивлена.***
Оркестр только что начал играть медленный вальс, когда Энтони появился рядом с ней. Он не поклонился театрально. Он даже не улыбнулся. Он просто протянул ей руку. — Мисс Фезерингтон, — сказал он тихо и ровно. — Не окажете ли вы мне честь и не потанцуете со мной? — Пенелопа колебалась в течение доли секунды. Затем она поместила свою руку в перчатке в его руку. Они вышли на паркет. Это был не их первый танец. Но это был первый танец с тех пор. После Гайд-парка. После мятно-зеленого. После правды, которая все еще болела в суставах ее пальцев, когда она сгибала их ночью в одиночестве. Он двигался с отработанной легкостью. Она следовала за ним. Но тишина между ними была напряженной, переполненной. Ее нарушил Энтони. — Я всегда думал, — тихо сказал он, — что Колин в конце концов вытащит голову из задницы. — Пенелопа не вздрогнула. Но что-то в ее осанке — плечи стали чуть прямее, подбородок чуть выше — затвердело. — Я думал, — добавил он, — что когда он перерастет хаос юности, он… будет видеть вещи яснее. Увидит вас яснее. Пенелопа тихо вздохнула. Не совсем смех. — Он видел меня, — сказала она. — Довольно ясно. Энтони посмотрел на нее. — Что произошло? — Они медленно повернулись, скользя мимо пары болтающих вдов. — На вечере у леди Данбери, — сказала Пенелопа. — Незадолго до того, как я подошла к вам, пока вы еще ждали в очереди к мисс Эдвине Шарме… он сделал заявление. — Энтони нахмурился. — Он сказал, — продолжила она холодным и выдержанным тоном, — что поклялся полностью отказаться от общения с женщинами. — Это похоже на Колина, — фыркнул в ответ Энтони. — Я ответила, вполне разумно, что я — женщина. — И? — Она посмотрела на него, спокойная и непоколебимая. — Он улыбнулся. И сказал: «Ты — Пен. Ты не в счет». Энтони сжал челюсти. — Понятно, — сказал он. Пенелопа кивнула, как будто обсуждала количество осадков. — Вот так вот, — сказала она. — Даже не женщина. Даже не кто-то, кого стоит считать. Я не могу винить его за то, что он не любит меня. Но я могу винить его за то, что он притворяется, будто я даже не человек. Энтони промолчал. Они продолжали танцевать, плавно и грациозно. Но его рука на ее талии слегка сжалась. Не в знак владения. Просто в знак внимания. Более чем внимания. В знак защиты. И под всем этим — шепот ярости. Не на нее. Никогда на нее. А на мальчика, который был слеп, и на мужчину, который принимал ее как должное, притворяясь невинным. Они прошли последний поворот вальса в тишине. Ярость в груди Энтони кипела, но больше не вырывалась наружу. Вместо этого она свернулась внутрь, превратившись в нечто более тяжелое. Нечто более… точное. Он никогда раньше не видел Пенелопу такой — элегантной в своей сдержанности, уравновешенной в своей боли, достаточно сильной, чтобы не дать ей поглотить себя. Она не плакала. Она не умоляла. Она просто сказала ему правду. И теперь она была в его объятиях. Музыка затихла. Он замедлил их движение, остановившись, и его рука на ее спине задержалась на мгновение дольше, чем было необходимо. Не неуместно. Но близко к тому. — Мисс Фезерингтон, — тихо сказал он, голос его был грубее, чем он хотел, — могу я попросить… и следующий танец? Пенелопа моргнула один раз. Пауза. Затем тихо: — Так вы решили? Он посмотрел на нее — по-настоящему посмотрел. В ее вопросе не было кокетства. Никакой дразнящей интонации. Только спокойное любопытство. Как будто она уйдет, не взволнованная, независимо от ответа. Он сглотнул. — Да, — сказал он. Хрипло. Честно. — Решил. Она на мгновение посмотрела ему в лицо. Затем, не улыбаясь, не трепеща, просто сказала: — Тогда да. Можете. Он снова предложил ей руку. И она взяла ее. Следующий вальс начался с более быстрым ритмом. Это был венский вальс. Энтони не отошел далеко. Он не отпускал ее руку. И когда прозвучали первые ноты, он снова шагнул вперед, без слов подняв ее руку в перчатке. Они вернулись на танцпол — на то же место, к тому же оркестру — но все изменилось. Его рука на ее талии теперь казалась не столько владением, сколько защитой. Его взгляд больше не оценивал ее. Он видел ее. И она, впервые за долгое время, позволила себе быть увиденной. Он не говорил. Она тоже. Но их тела двигались в идеальной синхронности. Как будто что-то в них давно было создано для этого момента и только сейчас вспомнило, как пробудиться. На полпути поворота она позволила своей руке лечь чуть крепче в его. При следующем па его большой палец нежно коснулся ее перчатки. Едва заметно. Но реально. К тому времени, когда музыка достигла своей финальной ноты, Пенелопа уже не слышала толпу. Не видела свою мать, сестер или вечно наблюдающих знакомых. Была только его рука. И ее дыхание. И невысказанное, несомненное «да», которое теперь жило между ними.***
Вайолет и Колин наблюдали со стороны. Вайолет Бриджертон смотрела издалека, держа в руке остывающую чашку чая. Она не улыбалась. Но и не хмурилась. Она просто смотрела — пристально. Первый танец привлек ее внимание. Второй удержал его. Она уже видела, как рождалась любовь на танцполе. Но она также видела осознание. А это… было и то, и другое. Рядом с ней Колин потягивал бренди из бокала и тоже наблюдал. Но в отличие от своей матери, взгляд Колина был напряженным. Смущенным. Слегка бледным. Он не говорил. Не задавал вопросов. Но его рука сжала бокал, когда Энтони наклонился — совсем слегка — чтобы шепнуть Пенелопе что-то, от чего она опустила глаза. И улыбнулась. Не по-девичьи. Не торжествующе. Просто… мягко. Как будто решение было принято. И Колин понял — впервые — что он слишком поздно понял то, чего никогда не видел, когда смотрел, как его брат танцует со Пенелопой во второй раз. Второй вальс.***
К концу вечера в каждом уголке бального зала был слышен шепот разговором. Дело было не только в том, что Энтони Бриджертон дважды танцевал с одной и той же женщиной. Дело было в том, с кем он танцевал. С Пенелопой Фезерингтон. В зеленом платье. С талией. С достоинством. С таким мужчиной. Шепот следовал быстро и многослойно, как кружево, сотканное из яда. «Я едва ее узнала — она приспособилась к корсету, как форель к воде». «Она очаровывает его или просто угрожает ему пергаментом?» «Возможно, она все это время скрывала скулы». «Она всегда скрывалась рядом с Бриджертонами — умная маленькая преследовательница, не так ли?» «Это тихие люди. Они всегда забирают хороших прямо у нас из-под носа. » «Если он сделает ей предложение, клянусь своими перчатками, я упаду в обморок от чистой злобы». Но не все были жестокими. Некоторые голоса, в основном более пожилые и более умные, шептали с легким восхищением. «Знаете… я думаю, она, возможно, переросла потребность в одобрении». «Никакой нервозности в ее запястьях. Никаких дрожаний. Это уверенность, вот что». «Виконт не поддается ей. Он добивается ее». А Порция? Порция была в восторге. Сияла. Парила. Ее розовое атласное платье буквально трещало по швам от сдерживаемого восторга. Она болтала с леди Кристон с притворной скромностью и едва скрываемым торжеством, достаточно громко, чтобы ее слышали на другом конце зала. — Конечно, мы всегда знали, что у нашей маленькой Пен есть потенциал. Ей нужно было только подтолкнуть в правильном направлении. И, конечно, подобрать подходящие цвета. Разве я не всегда говорила, что зеленый цвет подходит к ее цвету лица? — Она не имела ни малейшего представления. Ни малейшего представления о том, что ее дочь выбрала этот путь без нее. Что повышение ее имени произошло не благодаря интригам, выдумкам или молитвам богам сватовства. А благодаря ясности. И смелости.***
Позже той ночью после бала Порция Фезерингтон была в восторге. Впервые за много лет — а может, и за всю жизнь — у нее появился повод полагать, что ее младшая дочь может стать полезной. — Виконт! — воскликнула она в третий раз за вечер, и ее голос разнесся по коридору, как торжествующий военный рог. — И дважды, могу добавить! Он не просто потакал тебе из жалости. Он заинтересован. — Пенелопа сидела на краю кровати, прекрасное зеленое платье уже аккуратно сложено у изножья, а тапочки лежат рядом, как два молчаливых свидетеля. Рэй стояла у нее за спиной, как всегда молчаливая. Порция не замечала ни одну из них. Она была слишком поглощена своей мечтой о социальном продвижении. — Мы ушьём корсеты, — заявила она, махнув рукой. — По крайней мере, на полдюйма. Может, и больше. Конечно, будет тесно, но что такое дискомфорт по сравнению с титулом? — У Рэй дернулась челюсть. — И больше никаких маленьких чайных пирожных. И завтраков, если на то пошло. Завтра утром начни с бульона. Только жидкая пища, пока помолвка не будет заключена. Мы еще сможем уменьшить твое лицо. — Мама, — очень тихо сказала Пенелопа, — он танцевал со мной такой, какая я есть. — Мужчины никогда не знают, чего они хотят, пока это не будет улучшено для них, — фыркнула в ответ Порция. Она вышла из комнаты с помпой королевы, покидающей двор, и уже в следующий миг потребовала визитку портнихи. Дверь за ней закрылась. Наступила тишина. Рэй медленно подошла и положила руку на плечо Пенелопы, чтобы успокоить ее. Пенелопа не плакала. Она давно не плакала по этому поводу. Но ее пальцы слегка дрожали, когда она вытащила из ящика небольшую стопку пергаментов.
