Список, Логика и Маленькая Женщина

***

      Пенелопа окунула перо в чернила.

«Лорд Бриджертон,

пишу вам, чтобы сообщить, что моя мать отреагировала на события этого вечера именно так, как я и ожидала: до дальнейшего уведомления я должна соблюдать жидкую диету, а мои корсеты будут ушиты.

      Она сделала паузу. Дала чернилам высохнуть, прежде чем продолжить.

Это не первый раз, когда со мной так поступают. Мне говорят, что это для моего же блага. Мне говорят, что головокружение, боль в ребрах и одышка — это небольшая цена за то, что я желанна.

Я не согласна.

Я не хочу быть слабой, страдать от головокружения и быть в синяках ради внешнего вида. Я не прошу о спасении, но я прошу, чтобы вы — каким-то образом, каким-то способом — навестили меня завтра. Мне не нужен официальный повод. Только минутка.

И, возможно, если вы сможете, вы могли бы упомянуть о своем личном предпочтении женщин с более пышными формами. Я не буду писать вам, что вы скажете по моей просьбе. Пожалуйста, придумайте что-нибудь… или используйте «бедра, пригодные для деторождения», мне все равно. Возможно, вы могли бы также упомянуть о предпочтении тех, кто не вписывается в рамки, которые общество считает идеальными, и в других отношениях.

Я не прошу о доброте. Но я прошу ясности. Чтобы моя мать не осталась в сомнении.

Ваша — если вы все еще этого желаете,

Пенелопа Фезерингтон.»

      Она прочитала его один раз. Без излишеств. Без любезностей. Только правда. Затем она сложила его. Запечатала. И без слов передала Рэй.

***

      В доме Бриджертонов Энтони уже был в своем кабинете, несмотря на то, что было раннее утро. Он не ждал гостей. Когда дворецкий постучал и прошептал:       — Сообщение, милорд. Доставлено лично… горничной, — Энтони предположил, что это очередной скучный вопрос о расписании — возможно, что-то от леди Данбери или управляющего поместьем в Сассексе. Но потом он увидел почерк на конверте.       Четкий. Точный. Знакомый.       Он сразу же вскрыл конверт.       И прочитал.       Затем прочитал еще раз.       К тому времени, когда он дошел до слов «головокружение, синяки и отдышка», он уже не сидел. Он стоял у камина, держа письмо в руке, грудь поднималась слишком быстро, слишком резко. Пламя лизало края решетки, потрескивая в тишине. Он прочитал последнюю строку:

«Я не прошу о милосердии. Но я прошу о ясности. Чтобы моя мать не осталась в сомнении.»

      И еще более осуждающим по отношению к нему…

«Ваше, если вы все еще этого желаете.»

      …и почувствовал, как что-то сдвинулось под его ребрами. Это не было сожалением. Это даже не было яростью — пока. Это было что-то вроде стыда. Того, который возникает, когда понимаешь, что кто-то предложил тебе правду, а ты еще не предложил ей безопасность. Он резко развернулся на каблуках.       — Ты, — сказал он лакею. — Приведи ее. Горничную. Сейчас же.

***

      Рэй вошла в кабинет виконта с прямой осанкой и острым взглядом. Она не сделала реверанса. Он уважал ее за это.       — Ты доставила это, — сказал он.       — Да, — ровно ответила Рэй.       — Тебе велели подождать.       — Да. — Он вздохнул, затем указал на стул. Она осталась стоять.       — Как долго, — спросил он, — это продолжается? — Ее челюсть задрожала, но она ответила четко.       — Диеты? Годами. С перерывами. Всякий раз, когда ее мать хочет наказать или произвести впечатление. Корсеты — постоянно.       — А синяки?       — Часто, — ответила она. — Обычно не надолго и не там, где другие могут увидеть.       Энтони сжал пальцами каминную полку.       — Обычно.       Рэй посмотрела ему прямо в глаза.       — Есть ремень, милорд. Хранится в ящике. Его используют, когда проступок серьезный.       Он слишком долго молчал. Затем спросил:       — Что считается серьезным проступком?       Рэй не моргнула.       — В прошлом году леди Фезерингтон обвинила Пенелопу в том, что стало известно о позоре Марины. Сказала, что она должна была лучше контролировать свой язык. В тот раз ремень оставил следы, удары порвали кожу, и их было немало. Сейчас шрамы посветлели, но они все еще есть.       Энтони закрыл глаза. Только на мгновение. Затем открыл их. Возможно, Пенелопа была причиной того, что об этом узнала Уистлдаун. Вероятно, она сделала это, чтобы спасти его… и заплатила за это цену, о которой они никогда бы не узнали. Он подошел к столу, быстро написал письмо, запечатал его и передал прямо Рэй. Затем он написал вторую записку.       — Отдайте ей это. И скажите ей… — Он остановился. Проглотил слюну. — Скажите ей, что я зайду завтра утром. И что она не должна пропускать ни одного чертова приема пищи до тех пор. Отнеси записку повару, пусть он незаметно упакует что-нибудь из нашей кухни. Она не останется голодной. — Рэй кивнула, сунула письмо в карман фартука и ушла, не сказав ни слова.       Энтони стоял посреди комнаты, глядя на место, где она стояла.       Его руки дрожали.       Дверь закрылась со щелчком.       Он не шевелился.       Он стоял посреди комнаты, руки свободно висели по бокам, и смотрел в никуда. За его спиной тихо потрескивал огонь. Пресс-папье на его столе отражал лучик солнечного света, изогнутый и холодный. А где-то в задней части дома он слышал приглушенный смех Грегори — веселый, беспечный, нетронутый. Он считал себя человеком, способным все контролировать. Бдительным. И все же она жила среди них годами — улыбчивая, вежливая, острая под поверхностью — и он ни разу не спросил. Он не спросил, почему ее аппетит во время семейных обедов казался таким легко игнорируемым. Он не спросил, почему она всегда поправляла свое сиденье, как только садилась, как будто ничто не подходило. Он не спросил, почему ее мать, казалось, никогда не разговаривала с ней, а только о ней. Он видел синяки на призовых лошадях и спрашивал о них с большей настойчивостью, чем когда-либо думал спросить о ней. А теперь… теперь он знал. Теперь он не мог не знать. Энтони уперся обеими руками в край стола, полированное дерево было прохладным под его ладонями.       Его желудок скрутило.       Синяки. Ремень. Побои. Шрамы.       Он хотел что-нибудь ударить. Но даже это казалось слишком поверхностным. Слишком простым. Что это исправило бы? Сломанный палец не накормил бы Пенелопу. Не ослабит ее корсет. Не сотрет шрамы, которые он не видел, потому что никогда не имел достаточно такта, чтобы посмотреть.       Он закрыл глаза.       И в темноте все, что он мог видеть, было то, как она смотрела на него во время их второго танца — спокойно, сдержанно, освобождая его, даже когда она стояла там, в клетке, которую он не заметил.       Я не буду просить о доброте. Она никогда этого не делала. Но, Боже, помоги ему, она заслуживала этого. Если ты все еще этого хочешь… как он мог не хотеть. Он остался за столом еще на некоторое время, слегка склонив голову, уставившись на свои руки, как будто они больше не принадлежали ему. Он знал, что говорит закон. Родитель имеет право наказывать ребенка. Опекун имеет власть над своим домом. Но законное право не означало морального права — и он всегда знал это, даже будучи мальчиком. Он четко и ясно помнил, когда молодая гувернантка ударила Элоизу розгой за то, что та сказала что-то не к месту. Вайолет уволила ее в течение часа, излучая ярость, как тепло от летнего камня. После этого она поговорила со всеми, голос ее дрожал не от страха, а от убежденности:       «Нельзя учить с помощью боли. Нельзя направлять с помощью насилия. Не в этом доме. Не в моей семье».       И теперь — теперь Энтони знал, что где-то недалеко отсюда другая мать учила свою дочь противоположному. Что любовь заслуживается послушанием. Что молчание — это выживание. Что синяки — это просто… часть урока. Он почувствовал, как что-то в его груди сдвинулось — не сломалось, не треснуло, а зафиксировалось на месте.       Решимость.       Она не останется в том доме.       Нет если он будет иметь право голоса.       Неважно, станет ли она его женой или нет — хотя, Боже, помоги ему, сейчас это казалось ему важнее, чем когда-либо. Важно было одно: он не позволит ей вернуться в ту клетку, где ее голос по-прежнему будет игнорироваться. Она просила его прояснить ситуацию. Теперь он даст ей больше, чем это. Он даст ей безопасность. И, возможно, — если она позволит, если он сможет это сделать — покой.

***

      После полудня солнце мягко пролилось на бледный ковер, ловя пыль золотыми лучами. Небольшой чайный сервиз стоял нетронутым рядом с изношенной книгой сонетов. Вайолет Бриджертон сидела в своем любимом кресле, забыв о вышивке на коленях, пальцы легко лежали на наполовину вышитой розе. Она подняла глаза, когда он вошел.       — Энтони, — тихо сказала она, не удивляясь. Он закрыл за собой дверь. Он молчал мгновение. Просто стоял, руки за спиной, подбородок приподнятый, но напряжение в его челюсти выдавало его. Вайолет отложила вышивку. — Ну что ж, — сказала она мягким тоном. — Начнем. Во время обеда ты казался очень погруженным в свои мысли.       Он выдохнул. Затем пересек комнату и встал перед ней, как солдат, готовый отчитаться.       — Я намерен навестить мисс Фезерингтон, — сказал он. — Официально. — Вайолет не моргнула. — Я четко изложу свои намерения. Я не планирую затягивать. Не будет долгих ухаживаний, никаких догадок. Я попрошу ее руки. — Она по-прежнему молчала. — И хотя я не нуждаюсь в чьем-либо разрешении, — тихо добавил он, — я бы… хотел узнать твое мнение. Прежде чем это станет достоянием общественности.       Вайолет изучала его лицо.       — Что изменилось? — тихо спросила она.       Энтони колебался. Затем ответил честно.       — Она. — Пауза. — Она представила себя мне — не для того, чтобы я ее восхищался или спасал, а как партнер. На ее условиях. И… я ее выслушал. И я ее увидел. — Его голос понизился. — И тогда я узнал, что она терпит в том доме. Мама, она терпит удары. Терпит ограничения в еде. А иногда, по-видимому, даже ремень. И то, как с ней обращаются, как с обузой, которую нужно заставить замолчать… это… — Он просто сжал кулак, слегка дрожа. Вайолет раскрыла губы, резко вздохнула. Ее рука прикрыла рот. Но она хотела бы быть более удивленной. — Она просила меня не о любви, — продолжил он, — а о ясности. Для своей матери. Попросила меня придумать что-нибудь, если понадобится. Чтобы ей не пришлось расплачиваться за глупую ложь о том, что она должна быть определенного размера и формы. — Он посмотрел на свою мать. — Я не позволю ей оставаться там. И я лучше проведу жизнь с той, кто видит меня таким, какой я есть, чем женюсь на дюжине совершенно незнакомых леди, которые никогда не смогут этого сделать.       В комнате воцарилась тишина. Затем Вайолет встала. Подошла к нему. Положила руку ему на щеку.       — Значит, ты принял решение, — тихо сказала она. Он кивнул. Ее рука задержалась на мгновение. — Тогда мои мысли просты, — сказала она. — Ты выбрал не просто женщину, а достойную пару. И я горжусь тем, что знаю ее. И горжусь тем, что могу называть ее дочерью, если она скажет «да». — Его горло сжалось.       — Она скажет, — пробормотал он.       Вайолет сняла руку с его щеки, но не отошла. Вместо этого она посмотрела на него таким взглядом, который когда-то заставил Грегори застыть на полпути к проделыванию шалости, а Колина — замолчать на полпути к тираде. Это был не упрек. Это было наставление.       — Энтони, — тихо сказала она, — я рада, что ты принял решение. Правда. Пенелопа Фезерингтон — не тот выбор, которого я ожидала, но, возможно, это самый разумный выбор, который ты когда-либо делал. И я люблю ее как дочь.       Он наклонил голову.       — Но?       — Но ты не должен путать срочность с правотой, — мягко сказала она. — Возможно, ты хочешь защитить ее, но если ты поступишь слишком поспешно, если женишься на ней по специальному разрешению и под шепотом скандала, то ты ее не спасешь. Ты заманишь ее в ловушку другого рода.       — Я не пытаюсь подтолкнуть ее к…       — Ты пытаешься, — сказала Вайолет. — И я понимаю, почему. Понимаю. Есть причина, по которой я так часто приглашала ее. Подозрение, которое ты только что подтвердил. Но подумай. Какой сигнал будет послан, если виконт поспешно женится на ней? Если он не будет ухаживать за ней должным образом, не объявит о свадьбе, не удостоит ее ухаживаниями? — Энтони сжал губы. Он ничего не сказал. — Она заслуживает того, чтобы ее выбрали открыто, — продолжила Вайолет. — Не как спасение. Не как секрет. А как равную тебе. Ты должен ухаживать за ней, как любой другой жених. Ты должен гулять с ней, ужинать с ней, с гордостью произносить ее имя и официально попросить ее руки.       — Высшее общество все равно будет шептаться, — сглотнул в ответ виконт.       Вайолет улыбнулась, но в ее улыбке была твердость.       — Пусть шепчутся. Но пусть их шепот говорит: она должна быть необыкновенной, раз он нарушил все ожидания. А не: его, наверное, заставили. — Он выдохнул. — Она никогда не должна задаваться вопросом, — сказала Вайолет, теперь уже мягче, — женился ли ты на ней из жалости. Или чтобы успокоить свою совесть. Если ты действительно хочешь, чтобы она была в безопасности, обеспечь ей положение. Как виконтессе. Как твоей избранной партнерше. Позволь ей вступить в эту роль с высоко поднятой головой и без места для сомнений.       Энтони на мгновение закрыл глаза.       Затем кивнул.       — Да, — сказал он. — Ты права.       Она протянула руку и сжала его пальцы.       — И если ты заботишься о ней, любишь ее, — сказала Вайолет, — ты дашь ей достойное начала, которое покажет правду о твоих намерениях.       Энтони посмотрел на мать, теперь уже спокойно.       — Я так и сделаю, — сказал он. — Начиная с завтрашнего утра. — Когда Энтони вышел из комнаты, его мысли кружились. Ее слова эхом звучали в его голове.       Если ты ее любишь…       Он стиснул челюсти.       Нет. Он не любил Пенелопу Фезерингтон.       Но он уважал ее. Еще до того, как узнал, насколько она сильна. И он никогда не попросил бы ее быть рядом с ним, если бы она не могла быть равной ему — не только в личной жизни, но и в глазах общества, по закону, по имени, в каждой комнате, в которую она входила. Он обеспечил бы ей достойное положение.       Не потому, что этого от него ожидали.       А потому, что это было правильно. Но да поможет ему Бог, если эта женщина еще раз поднимет руку на его жену.

***

      В доме Фезерингтонов, в комнате Пенелопы, она тихо размышляла о прошедшем дне. Позже тем же утром Рэй без слов вручила ей конверт. Однако она казалась в хорошем настроении. Пенелопа медленно открыла его.

«Уважаемая мисс Фезерингтон,

Ваше письмо получено и понято.

Вы не должны пропускать ни одного приема пищи. Я поручил повару дать Рэй немного легко хранящейся еды для вас. Я поручил приготовить аналогичный пакет с едой для ужина.

Завтра я официально навещу вас. Я сделаю это при дневном свете, с надлежащим объявлением, и я ясно изложу свои намерения вашей матери и всем, кто осмелится подвергнуть сомнению вашу ценность. Даже вам.

Вам не нужно зарабатывать то, что уже принадлежит вам.

Я твердо заявляю, что предпочитаю пышные формы. Я всегда их предпочитал. Хотя теперь я подозреваю, что мое внимание привлекали не сами формы, а сила, которая за ними скрывалась.

До завтра,

Э. Б.

P. S. Я этого хочу.»

      Почерк был знакомым.       Пенелопа прочитала его один раз.       Затем еще раз.       Затем осторожно положила записку на туалетный столик и повернулась к Рэй с спокойным взглядом и твердым голосом.       — Спасибо. — После того, как она закончила читать записку, Рэй подняла льняную сумку, наполненную едой, которая легко может пролежать день или два. Теперь было уже поздно, солнце опустилось низко за зданиями, когда Рэй вернулась снова, с покрасневшими от прогулки щеками и запыленными от дороги сапогами. Пенелопа сидела у туалетного столика, рядом с ней стояла нетронутая тарелка с бульоном. Она переоделась в бледно-голубой халат — не мятный, не лимонный. Нейтральный. Незаметный.       Она не улыбалась.       Но дышать ей было легче, чем в предыдущие дни. Она ела еду, которую прислал ей ее будущий супруг. В ту ночь Пенелопа сидела за столом и писала. Лампа горела тускло. В доме было тихо. Рэй, как всегда, заснула легким сном за дверью. Порция ушла спать рано, уже громко размышляя о свадебных тканях и «как быстро мы сможем получить специальную лицензию, если возникнет такая необходимость».       Пенелопа, сидя за столом, окунула перо в чернила.       Она писала не из надежды.              Она писала по приказу.

***

«Общественные заметки леди Уислдаун

Из всех самых неожиданных пар…

Бальный зал на вечеринке леди Каррингтон на прошлой неделе, как всегда, был полон зрелищ. Но, пожалуй, ничто не привлекло столько внимания — или спекуляций — как неожиданная пара виконта Бриджертона и некой мисс Пенелопы Фезерингтон.

Они танцевали дважды. И не менее двух вальсов.

Да, дорогой читатель, вы прочитали правильно. Дважды.

Шепотки варьировались от жестоких («Она, наверное, споткнулась о него») до восхищенных («Вы видели ее осанку?») и откровенно поэтических («Она выглядела как возрожденный изумруд»). Второй танец на мгновение лишил дар речи даже самых опытных сплетников — что, действительно, является редким событием.

Некоторые осмелились предположить, что это был рассчитанный момент великодушия со стороны виконта. Другие обратили внимание на его взгляд — устойчивый, нечитаемый и далеко не беспристрастный.

Как всегда, леди Уистлдаун не делает никаких заявлений — только задает вопросы.

Было ли это аномалией настроения и музыки?

Или виконт готовится удивить нас всех, официально навестив самую младшую мисс Фетерингтон?

Одно можно сказать наверняка:

кем бы она ни была, мисс Фетерингтон больше не остается незаметной.

И по опыту автора… самые опасные женщины — те, которые научились стоять на месте и позволять миру обращаться к ним.

Ваша, как всегда,

леди Уислдаун.»