Незнакомец из Парадиза

      Мягко говоря, Дин чувствовал себя как нельзя херово. Даже после абсента жизнь и то виделась в более лучшем свете и с надеждой на будущее, но сейчас…       Полтора дня Дина тошнило и трясло на нервах. Не получалось нормально питаться, потому что тошнило и трясло, в горло ничего не лезло. Но и тошнило потому, что ни черта не ест, перебиваясь какими-то мелкими огрызками в виде пары ложек молочных каш и всем, что попадёт под руку, пока готовит мелкой. Всё. И эта замкнутая цепочка постепенно пыталась изжить Винчестера со свету. Да и испуганный взгляд Микки не очень помогал, но заставлял опомниться и взять себя в руки.       Частично.       Остаток дня — сумятица, наполненная липким страхом за своего ребёнка и страхом, что их могут разлучить. В какой-то момент Дин даже обнаружил себя с записной книжкой. Микки не отлипала от него, тёрла уши зайца, подаренного Бенни, и поглядывала какой-то мультик, пока Дин мозолил взглядом небрежно нацарапанный домашний номер Винчестеров. Так, на всякий случай.       И этот случай настал.       Отчаяние поросло на нём, как вековой мох на пне, и Дин был готов спрятать свою девочку где угодно, лишь бы этот тип не нашёл её и не отобрал. Даже у своих родителей. И те, пожалуй, будут не против увидеть сына и внучку спустя два года.       Но Дин так и не решился на звонок. Внутренне никак не мог поверить, что наглухо спрятанное прошлое всё-таки напомнило о себе. Но, как оказалось, помахало не из тёмного угла подсознания, а прямо перед ним.       Но какого чёрта тот, кто так и не набрал его номер и благодаря иронии Судьбы приходился ему ещё и начальником, объявился в его жизни? И ведь даже не попытался намекнуть о Парадизе? И каким образом узнал о Микки? Как нашёл адрес?..       Эти вопросы появились на вторые сутки, в пятницу, когда раздался нежеланный звонок, контакт которого был заблокирован, как только добрался до телефона и увидел имя. Зато набрал другой — Бобби. И взял несчастный неоплачиваемый отпуск, который больно ударит по карману. Но плевать. На данный момент плевать — важнее быть с дочерью, без которой прошибает нервная дрожь, если та пропадает из виду.       Дин продолжал чувствовать себя как нельзя плохо, пытался продумывать план действий, но мысли никак не могли собраться в единое и полезное целое.       Но хотя бы во второй половине дня отчего-то стало легче, словно кто-то укрыл пледом, и Дин даже нашёл силы и смелость на прогулку с Микки до магазина. Да и малявка позависала на детской площадке под пристальным отцовским взглядом, и Дин наконец-то смог увидеть родную улыбку — до этого даже не отображал, насколько дочка стала зажата и молчалива.       Даже ничего не спрашивала и в магазине ничего не клянчила.       Дома Дин не задавал лишних вопросов о настроении — находился рядом и наблюдал за понурой и ворчливой игрой дочери, ощущая от этой картины щемящее чувство в груди. Одна из любимых игрушек — та самая лошадка, переднее копытце которой было заляпано фиолетовой гуашью, — осталась забыта в поддержке. Как и кулончик, которого Дин больше не видел.       Только от такого поведения Дин ощущал не семейную сплочённость, а то самое щемящее чувство и сожаление. Однако сожалел лишь о том, что малявка больше не лучилась счастьем.       В субботу тошнота пропала окончательно, страх и настороженность прочно сидели за рёбрами, но в дополнение ко всему появилась обида.       Обида и какая-то — будто бы чужая и беспросветная — безнадёжность.       Если первое вполне объяснимо предательством, то второго Дин искренне не понимал. Да, некоторое время он действительно был сжат невидимыми тисками, но сейчас-то, когда поблизости не наблюдалось никаких типов со связями, будущее более-менее выстроилось. Безнадёжности быть не должно.       Но именно это чувство щипало рёбра.       Утро воскресенья вышло гнетущим, тягостным. Как минимум по той простой причине, что Дин нащупал на своей шее пластырь, содрал его без единого шика, чтобы не разбудить сопящую на второй половине дивана дочь, и кинул на пол. Пальцы прошлись по ещё тонким корочкам, очерчивающих чужую пасть, и губы непроизвольно поджались, а лоб рассекли морщинки.       Надо же было настолько сильно вляпаться… И почему раньше не узнал? Почему он… всегда такой беспечный?       Ещё и ночью этот предатель посетил его во сне… Однако оказался быстро выкинут восвояси.       За завтраком его детка порадовала аппетитом, сладким щебетанием насчёт какой-то сказки и давней игры в садике и привычным болтанием ножками. Дин даже не смог попрекнуть про отсутствие разговоров за едой — подпёр щёку ладонью и внимательно слушал детскую заливистую речь, время от времени участливо кивая или что-то отвечая.       Однако взгляд то и дело пытался расфокусироваться, чтобы утянуть в мысли, от которых на спине поступал холодный пот.       Всё бы ничего. Жизнь, вроде как, возвращалась в привычное русло, в котором место нашлось лишь для них с Микки. Дин откинул идею бежать с тёплого местечка и пугать дочку сменой обстановки.       Вот только существовало то, из-за чего никак не получалось стереть из жизни этого чёртового альфу.       Например, Микки с её восхитительными глазами, с которыми Дин то не мог встретиться, то залипал в них непростительно долго, вспоминая совсем другого человека. Или вещи в их доме, которые куплены другим. Или остаточный запах, который щекотал нос. Или чужая одежда, которая была затолкана в дальний ящик вместе с личными подарками. Или та же чёртовая метка и лишняя зубная щётка.       Рядом было слишком много того, что напоминало о предателе. Разве что отголоски чужих генов в его ребёнке не вызывали отвращения, а только дополнительную горечь предательства.       Но также где-то на просторах квартиры затерялось кольцо, которое Дин выкинул в приступе той самой первой паники и о котором благополучно забыл.       Вот только о самом Винчестере не стремились забывать.       В воскресенье снова повалил снег, но более мягкий, приятный и пушистый, как перья птенца. Что очень порадовало и согрело душу — Микки сама напросилась на улицу, где извалялась в снегу настолько, что пушистый ворот побелел и обратился колючками в нижней области капюшона, куда долетал пар изо рта малявки.       В тот момент Дин наконец-то почувствовал себя спокойно. Беззаботно. Как и раньше. Только, лёжа в снегу и стойко терпя закидывающую его снегом трёхлетку, ощутил щемящее чувство, что чего-то не хватает.       Улыбка едва не истаяла, но удалось удержать её на месте, чтобы не портить малявке настроение.       А вот вернуться домой оказалось сложнее. Микки, пускай и вся раскраснелась, отказывалась возвращаться в «скучный дом». Но священный горячий шоколад и обещание добавить сверху зефирок всё же соблазнили маленького демонёнка. Но, конечно же, пришлось тащить мелочь на руках, ибо та развалилась в сугробе с коронным: «Усталь».       И всё же Дин был рад окунуться в прошлое, несмотря на тянущее чувство, что чего-то не хватает.       Вот только стоило подняться на пятый этаж вместе с незнакомым парнем с парой бумажных пакетов в руках, от которых доносился тонкий карамельный аромат, и открыть дверь, как позади раздалось нерешительное мальчишеское:       — Извините, вы ведь из семьдесят второй?       Недоумённо моргнув и тут же напрягшись, Дин встал боком, прижав дочку покрепче, и скользнул настороженным взглядом по робеющему парню и площадке.       — Ну, как видишь, — медленно и тихо произнёс он.       — Дин Винчестер? — натянув вежливую улыбку, вдруг прочёл парень со своих бумаг.       Дин сжал зубы покрепче, Микки заинтересованно завозилась, извернувшись и выглянув на парня через отцовское плечо.       Либо не заметив молчания, либо приняв то за согласие, либо вообще желая сделать дело и поскорее свалить, парень неловко перехватил пакеты одной рукой и протянул ручку, чей кончик чуть дрожал. Дин не шелохнулся.       — Я — курьер «Хэппи Кейк», — не снимая улыбки, принялся тараторить парень. Даже умоляюще изломил брови. — Распишитесь, пожалуйста, что получили заказ.       Морщинка меж бровей стала ещё глубже, сердце сжалось. Взгляд пронёсся по пустующим стенам с дверьми.       — Я не заказывал, — процедил Дин.       — Но… — улыбка дрогнула и пропала, парень испуганно взглянул на лист бумаги, — здесь написано, что заказ для семьдесят второй квартиры, Дина Винчестера. Эм… оплачивал Кастиэль Новак.       На секунду показалось, что зубы хрустнули от приложенной силы.       — Кась? — прошептала Микки, и Дин услышал не страх и отвращение, а тонкую нить радости в удивлённом голоске.       Но то было буквально на секунду. Мгновение спустя маленькие плечики понуро опустились, а зажжённые синие глазки погасли, вызвав у родителя вздох.       — Тц, давайте сюда, — смирился он и протянул свободную руку парню. — Это для нас.       Тот вновь расцвёл, а вот внутри Винчестера заныла бездонная дыра, сидевшая в груди с недавних пор. Да и Микки вернула своё любопытство, но ничего не говорила, пока они не закрылись в квартире и не избавились от уличной одежды. Только вот её взгляд всё никак не отлипал от пакетов. Даже уходя в свою комнату после мытья рук, приложила пальчик к губам и оборачивалась до последнего, едва не войдя в дверной косяк.       Дин до последнего игнорировал пакеты и их содержимое, пока сама дочка, которой помог переодеться, не прошептала завороженным голоском. В глазах же сидело жадное любопытство, которое очень порадовало.       — Пап, а что там?       Смирившись в очередной раз, Дин всё-таки полез в пакет. Аккуратно. И с отвращением на лице, словно бы ему сказали сменить подгузник какому-то чужому ребёнку, коих он не очень жаловал.       Однако внутри крафтовых стенок оказалась даже не мина и не куча писем, а по два таких же крафтовых контейнера. Что ж… от мусорки эти сладко пахнущие пакеты спас лишь наполненный надеждой взгляд дочери и жадное сглатывание слюнок.       Да и чего выкидывать бесплатную еду…       Оставив малявку с пакетами в гостиной, Дин ушёл варить обещанный горячий шоколад, в самом конце добавив пухлых маршмеллоу из заначки, докуда крохотные человечки не смогли бы достать. И всё то время, что готовил, не произнёс ни звука. Даже в голове не посмело проскользнуть ни единой мысли.       Только на пороге в гостиную Дина прошиб холодный пот, а лёгкие сжало ледяными когтями.       Внутренне он настолько привык и доверял тому человеку, что даже не проверил содержимое на наличие этих грёбанных цитрусов.       Сматерившись на самого себя и того человека, Дин едва не разлил горячее содержимое кружек, пока стремительным шагом обходил диван. И тут же, заметив понурое лицо дочери и невскрытые пакеты, смог выдохнуть. Но сердце всё равно сжималось, но уже не от страха, а за детскую печаль.       С лёгким бряком опустив широкие кружки на низкий столик, Дин присел и приобнял дующуюся малявку.       — Ну ты чего, котёнок? — проворковал он, крепче прижимая малявку, чья головёшка наклонилась лишь ниже. — Я был уверен, что ты всё скушала.       — Не хочу, — буркнула та.       — А если там что-то очень-очень вкусненькое? — улыбнувшись и сделав голос на тон ниже, попытался заманить Дин.       — Не буду!       Вздохнув, Дин откинулся назад. Не прошло и секунд, как Микки забралась с ногами на диван, уткнулась личиком в его бок и обхватила ручонками. Поглаживая хрупкую спину и прислушиваясь к недовольному сопению, Дин задумчиво покусывал губу и поглядывал в сторону пакетов со знакомой эмблемой любимой пекарни.       — Кась… обидел тебя, — сжав его футболку, с укором и печалью пробормотала Микки. Дин задержал дыхание. — И его еда — плохая.       — Еда не может быть плохой, — придав голосу уверенности, прошептал Дин и сделал небольшую паузу. — Кас… — имя далось с таким трудом, что на лбу проступили морщинки, — сделал мне больно. Он обманул меня. Но… солнышко, давай ты не будешь из-за этого переживать? Пожалуйста, — умолял Дин. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Если ты будешь улыбаться, то и я начну.       Микки невнятно пробурчала и потёрлась лицом о него.       — Давай покушаем? Или хотя бы посмотрим, что внутри. Как считаешь? Или всё-таки выкинем?       Микки снова забурчала и завозилась, поворачивая головёшку в сторону стола. И, наконец, согласно угукнула с тихим: «Кушать». Маленький желудок заурчал.       В двух контейнерах оказалось по булочке с корицей, сверху политых глазурью. И пускай маленькая бука всё ещё поджимала губки, благоговейного вздоха и предвкушая в синих глазах скрыть не смогла.       Ещё в одном контейнере оказались капкейки с белыми шапочками. «Морковные и яблочные» — хранила в себе карточка с почерком неизвестного. Но с четвёртым Дин ошибся — это был не контейнер, а четыре стеклянных бутылочки с апельсиновым соком, на которых как раз таки стояла дюжина миниатюрных капкейков.       При виде любимого сока Винчестер апатично моргнул, проигнорировав вдруг возросшую жажду, и унёс пакет подальше на кухню, чтобы мелкая не соблазнилась ярким цветом. Да и десертную вилочку дочери прихватил — раньше манерность забавляла, теперь же нервный тик стоял на пороге. Но уже более терпимо.       Наблюдая за поеданием булочки, чья влажная и липкая поверхность оказалась быстро выедена вилкой, Дин не сдерживал улыбки.       В груди разлилось тепло и спокойствие от сладкого и довольной моськи Микки. Вот только, позволив взгляду соскользнуть на телевизор с какой-то передачей о пингвинах, как внимание рассеялось. Мысли оказались захвачены дурацкой аналитикой. И в принципе тем периодом жизни, память о котором долго игнорировал.       Вместо чёрно-белой стаи он видел пар от горячего источника и россыпь звёзд на ночном небе. Вместо спокойного голоса ведущего о пингвинной жизни — вещание о звёздах и созвездиях. Вместо неспокойного океана и плавника косатки — кровать с прохладными простынями, сбившееся дыхание и лава вместо крови. В этом же сладком хаосе нашёлся зародыш высшего чувства, который задушили обстоятельства и сам Винчестер.       Вместо белых равнин, над которыми танцевали змеи северного сияния, — оранжевые стены офиса, кипа документов, ошибки и отчёты. Переработка, отсутствие выходных и высшего руководства на протяжении всех трёх месяцев. Вот только…       А почему его руководство-то отсутствовало? Таких мелочей Дин не помнил, но толика любопытства легонько щипала за рёбра.       После Дин вспомнил и день, когда все вещи были собраны, а рабочая симка выкинута к чёрту. Выйдя из лифта офиса после официального увольнения, ощутил нить того запаха и невольно заволновался, но так никого и не увидел среди работников СкайВью. Вспомнил беременность и стыд перед родителями и братом, которым приходилось лгать о завалах на работе. Свою раздражительность ко всем, кто спрашивал об отце Микки. Свою радость, когда стал свидетелем первой улыбки, первых ползков, а после и шагов дочери.       А потом в его жизни в один прекрасный солнечный день появился этот чёртов тип, который смотрел так, словно бы увидел нечто… ценное? Долгожданное?       Вздрогнув, Дин смахнул с себя наваждение. Дурацкое сердце тосковало, но обида и глухая злость быстро перетянули на себя внимание. И всё же Дин удивлялся с перемены настроения: от липкой паники и вопящего в груди «Беги!» до странного спокойствия и сидящей тяжёлым камнем в животе ненависти. Всё будто бы… замерло. Откатилось назад и затаилось.       Будто ему помогали пережить очередной неприятный этап жизни.       Микки не съела и трети булочки, если не учитывать безжалостно выеденную верхушку. Зато накинулась на кексы — уже чисто руками, но, благо, возюкая в креме только ладони да мордашку. Остальное пришлось доесть Дину.       Признаться, он немного побаивался, что желудок может сыграть с ним злую шутку за такой «перекус», но всё обошлось. Даже смог урвать пять с половиной кексов с морковью, шапочки на которых остались лишь на трёх, — на самом деле Микки просто не понравился вкус, поэтому, съев лишь часть кекса и выев половину кремовых шапочек, с довольной моськой отдала родителю остатки.       Позже умытая Микки принесла из комнаты мягкие игрушки и умудрилась ещё и обернуть вокруг себя плед, чтобы сократить количество заходов. Дин в это время искал нужный мультик с далматинцами, ибо помогать запретили. Когда же малявка устроила себе гнездо на диване, Дин сидел с ней до того момента, пока не раздалось сопение, а после убавил звук и ушёл на кухню, забрав грязные контейнера.       Его выдержки хватило ровно на пять минут, в течение которых он медленно и тихо комкал пакет, чтобы впихнуть их в мусорное ведро, и задумчиво поглядывал на тот, в котором остался сок.       Здравая часть говорила выкинуть. Вторая часть, которую тоже можно было назвать здравой, но жадной, уговаривала выпить оранжевую жижу с мякотью. В итоге чаша весов склонилась ко второй, и Дин всё-таки достал три бутылки и спрятал их в верхний ящик. А вот вместе с последней, которую собирался выпить прямо сейчас, достал ещё одну карточку.       Дин бегло скользнул взглядом по белому картону с ненужным описанием содержимого, но вместо ожидаемого «Булочки с корицей» уже знакомым до последней завитушки почерком было нервно выведено целых две фразы:

«Прошу, прости мне моё безмолвие.

Подари мне шанс».

      Лицо не дрогнуло. Рука, выкидывающая пакет и карточку, тоже.