Незнакомец из Парадиза

      Дину казалось, что он заново научился жить один. Но главное слово — казалось.       Да, жизнь действительно откатилась до того момента, когда существовали лишь он да дочка. Даже Бобби с Бенни ушли на задний план — максимум Дин общался с ними по телефону, беззаботно уверяя, что всё в порядке.       Разве что почти каждый звонок Бобби в груди сидело тяжёлое напряжение, словно в разговоре присутствовал кто-то лишний. Либо это Дин себе напридумывал, прекрасно понимая, кто и к кому может обратиться.       И от этого сводило зубы.       Да и внутри сидела грызущая пустота…       Но и на пустоту получалось не обращать внимания. А иногда и заполнять её. Вот только сами способы заполнения…       Дин всё-таки был слаб.       Да, внутри осел горький пепел предательства, который иногда отдавался привкусом желчи в глотке. Да, Дин чувствовал тяжесть своих чувств. И, чтобы хоть как-то заглушить те, он мог оступиться и принять не совсем верное решение.       Но помогало. Отчасти.       Да и за некоторые такие «решения» он ненавидел и себя, и того человека, кому позволил оставить на себя метку принадлежности. Он…       Целых три дня прошли в мирном спокойствии. Даже к его Микки, которая сама не захотела уходить от него к подружкам в садик, постепенно возвращалась та радость. Но иногда дочка, будучи, как она считала, одна, могла и вздохнуть, и шмыгнуть, и губки поджать, поселив в бездонных синих озерцах вселенскую тоску. И за все эти чувства, которые ни за что не должны были опускаться на хрупкие плечики, Дин чувствовал вину перед дочкой и тихую злость на другого человека.       Однако спустя ровно неделю со дня потрясения Дин был сам не свой. Будто до этого укрывающий его плед безжалостно сдёрнули, оставив под лезвиями ветра, и пустота в груди начала разрастаться. Его тоска, словно подпитанная извне, заглушила ненависть, и тогда Дин совершил один проступок.       Достал чужую одежду из дальнего ящика, которую стоило выкинуть ещё неделю назад. И, пока маленькие синие глазки не видели, поднёс к лицу и осторожно вдохнул. Глубоко, долго. Наполняя себя чужим ароматом.       На душе стало и легче, будто шестерёнки встали на свои места, и вдвойне тяжелее. Сложнее.       Дин позволил себе лишь четыре вздоха, а после ощутил дрожь в плечах — раздался дверной звонок. Всё его нутро перевернулось. Всё его нутро в один миг возликовало и сковалось в страхе.       Тряпки оказались закинуты обратно, а за дверью стоял очередной курьер с подношениями.       Причём эти несчастные парни и девушки наведывались даже в снегопад — Дин им ничуть не завидовал. Но жалостью проникся.       — Вам хоть чаевые-то платят? — поинтересовался он на третий день у парня из пекарни, которого уже доводилось видеть.       — За вашу роспись и передачу доставки из рук в руки — да, — смутился парень, складывая лист вчетверо. — Ваш… эм… альфа достаточно щедр.       — Он не мой, — тихо и обречённо процедил Дин, но остался не услышан.       Причём курьеры приносили не только сладкое — иначе бы Винчестер действительно начал его выкидывать, беспокоясь о здоровье дочери. На свои растущие бока-то всё равно, а вот малявка после сладкого пира в воскресенье была почти полностью лишена сладкого.       Вместе с вереницей курьеров в квартирку Винчестеров поступали и обычные блюда из знакомых ресторанчиков, что сокращало время у плиты и немного увеличивало пользу потребляемого. Но морковку Микки продолжала выкидывать. Хотя та присутствовала едва ли не в каждом блюде.       Ещё был злосчастный апельсиновый сок, который Дин, спрятавшись на кухне, смаковал литрами. И записки.       В каждом пакете его ждала записка на разных картонках — всё зависело от места заказа, — на которых его взгляда ждал один и тот же знакомый почерк. Правда, с каждым днём почерк приобретал всё больше нервозности, растерянности и истинной мольбы.       Разве что текст не менялся: «Прошу, прости мне моё безмолвие. Подари мне шанс».       А как-то встретилось и: «Дин, я люблю тебя».       На все эти записки Дин смотрел с холодным равнодушием, не дышал и не двигался, до изломов сжимая карточки. Разве что внутри него подвывала пустота.       И каждую такую карточку Дин выкинул. Вот только каждый такой жест отзывался не облегчением, а тонкой иглой, которую вводили всё глубже и безжалостно добавляли новых.       К этим же чувствам добавлялась тупая боль, которая рождалась в груди, у сердца, а после эхом бежала по венам и проникала в каждую клеточку. Дин ненавидел эту боль, это чувство, от которого хотелось свернуться в комок и уткнуться в дурацкую одежду с чужим запахом.       Он ненавидел эту метку.       И, может быть, немножко — совсем чуть-чуть — скучал по тому времени, когда ничего не знал. Когда их было трое.       Скучал по запаху, голосу, прикосновениям. Скучал по человеку, власти которого до сих пор побаивался. И одновременно нет, потому что эти записки и отсутствие прямых попыток увидеться и поговорить…       Дин не хотел ни о чём думать. Не хотел ничего решать, спрятавшись в коконе вместе со своим ребёнком, которого, если уж найти в себе силы на признание, тоже многого лишил.       Дин ненавидел и себя. Просто так. И за те чувства, что хранил, хотя считал, что вырвал их в тот же день, когда понял и когда ощутил тот леденящий душу страх беспомощности.       В следующий понедельник Дин всё-таки отправил мелкую в садик, где та могла бы влиться в компанию таких же головастиков. Хотя заспанная моська столь же сонно и лениво пыталась бить его кулачками, пока Дин пытался всунуть её в комбинезон. Но стоило ему, уже вспотевшему в уличной одежде, отвлечься на мусорный пакет, как мелочь заснула прямо на банкетке.       Жалостью, конечно, проникся, как и умилением, но всё равно потащил свою дрыхнущую ношу в садик, считая, что общество с другими людьми пойдёт на пользу.       В принципе, так и случилось. Микки выбежала к нему вся радостная, щебеча о некой Кэтти и подаренных наклейках, три из которых усеивали пухлые щёчки. Дин же почти всё это время пробыл дома и только ближе к вечеру решил проведать Импалу. Да и в центр съездил — скоро же Рождество, но ни настроения, ни подарков мелкой не было.       А ведь он строил планы. Думал, что вчетвером соберутся у Бобби, отметят семейный праздник все вместе. В итоге же на месте третьего человека остался лишь фантом. Память, которую Дин гнал от себя.       И по которой всё-таки чуть-чуть скучал. Вернее, по проведённому времени. Да, именно, времени. Сам человек — предатель — его больше не… интересовал…       Оставив Импалу на одной из парковок, чудом втиснув её между чужой машиной и сугробом, Дин прогулялся по одной из улочек, чьи нижние этажи заполняли различные магазины с яркими, красочными окнами, где выставляли различные товары. Вот тебе и куклы, и гномы ростом с ребёнка, и лошадки-качалки, и где-то нашли себе место искусственные ели, и просто горы подарочных коробок в красивой глянцевой обёртке, и даже море сладостей. Но взгляд привлекло лишь две вещи. Бегущий по длинному и извилистому кругу паровоз и причудливая кукла-блондинка с белыми крыльями за спиной.       Соблазнившись красочной витриной, Дин всё-таки зашёл внутрь, несмотря на отсутствие ценников, что уже предупреждало о конских ценах. Однако в самом магазинчике, что объял теплом праздника, до ценников тоже не было никакого дела — глаза забегали по полкам и стеллажам, а в мыслях носилась вереница предположений, что из всего ассортимента могло понравится дочери. Дочери и…       Настроение из-за ненужной мысли смело в тот же миг.       В конечном итоге Дин, уже с более холодной головой и с тоской в глазах, которую совсем не замечал, попросту привыкнув к ноющей и тянущей боли в груди, выбрал, пожалуй, самый странный подарок. Пушистую и упитанную нерпу с глазками, которые заглядывали в саму суть души. Да и такую большую, что Микки придётся постараться с перетаскиванием игрушки.       Ценник за такую мягкость и милость, конечно, укусил, но только на самой кассе. Дин чуть поморщился, но даже доплатил за упаковку, которой занялась одна из сотрудниц. И пока нерпу прятали в яркую упаковочную бумагу с какими-то снежинками и подыскивали бант, Дин разглядывал чек.       В самом низу, как и всегда красовался баланс кредитки, с которой оплатил. Да и на днях стоило бы внести на неё денег. Вот только его смутила одна маленькая деталь.       Минус на карте был равен сумме сегодняшней покупки. Предыдущая задолженность в несколько тысяч бесследно исчезла.       — Вот же гад, — прошипел под нос Винчестер, до дрожи сжав чек в кулаке.       Как выяснилось позже, на второй кредитке тоже красовался ноль, которого Дин не видел уже года так полтора. И это осознание вызвало не облегчение, а сущую злость, что в его жизнь продолжали вмешиваться. Помогать. Ладно эта еда, доставка, но, чёрт, его долги…       И как, скажите на милость, на это реагировать?       Дин решил, что никак, и выкинул чек. Хочет тратить свои деньги на чужие долги? Пожалуйста! Все пути открыты.       Только как же бесило, что этот человек знал о нём слишком много.       И лишь глубоко в душе что-то пискнуло, что-то ёкнуло, получив ещё один акт заботы. Специфической, но заботы…       И злость слабела. Ненависть осталась лишь на словах. Мысли то и дело убегали к поступкам и тёплому прошлому, выискивая моменты, когда бы тот человек выдал, что знает о Микки. Что собирается вклиниться в его жизнь.       «Если бы ты знал, как я долго искал тебя», — подкинула память слова, которые раньше не несли в себе столько смысла, как сейчас.       Искал, ага. Долго. И в конечном итоге каким-то образом нашёл.       Дин не позволил мыслям задержаться — выкинул куда подальше, спрятал подарок в квартире, где бы дочка не увидела, и отправился за своим дьяволёнком, чей взгляд всё-таки тяготил, ибо принадлежал не генам Винчестеров.       На этот раз доставка немного запоздала. Обычно те приезжали к пяти, но сегодня — к шести. Как бы даже удобно, но из недр дочери пробудилась почемучка.       «А где, пап?», «А Кась нисиво не подалил?», «А что будем кусать?», «А слатенькое от Кася?», «Па-а-ап???»…       Вопросы и радовали, и немножечко вводили в замешательство из-за присутствия нежеланного имени из детских уст. И большую часть Дин решил проигнорировать, ответил лишь то, что…       Дин так и застыл с открытым ртом, пока малявка повисла на его ноге, продолжая щебет.       А ведь они действительно ждали. Что Микки, что Дин. Ожидали, что и сегодня получат какую-нибудь вкусняшку. И если Микки это было простительно, то ему…       — Может, задерживается, — чуть не сгорбившись, пробормотал Дин в ответ, но Микки уже отцепилась и, звонко чихнув и весело крутясь вокруг своей оси, убежала в гостиную.       Сидя на кухне в ожидании звонка, Дин поглядывал на телефон. И набирался смелости, чтобы взглянуть правде в лицо. Чтобы открыть глаза на ту часть себя, которая казалась отвратительной. Которая являла собой второй страх — страх, что вдруг вернувшийся в его жизнь человек исчезнет навсегда.       Когда же раздался звонкий дверной звонок, Дин едва не запнулся о выбежавшую дочь. Сегодня на ужин их ждала лазанья. Вкусная, признаться. Сыра не пожалели. Да и порции настолько большие, что его мелочь не смогла управиться со всей — Дин снова доедал, сидя уже в одиночестве и задумчиво поглядывая на очередную карточку.       Дин не должен был читать эти записки, но всё равно из раза в раз доставал их и читал. Читал, комкал и выкидывал, с каждым таким жестом ощущая, как что-то отрывается от него и падает в пустоту. А если не находил с первого раза, то первое, что ощущал, — неверие и… снова страх, но иной природы.       Сегодняшняя записка несла в себе новый текст, который нёс ещё больше отчаяния. Почерк шёл ровно, но буквы то и дело вздрагивали, петли выходили более размашистыми, хотя отправитель наверняка старался, выводя каждое слово. Но, возможно, вышло не с первого раза.

«Пожалуйста, Дин, прости меня. Что бы я ни сделал, позволь получить шанс всё исправить. Пожалуйста. Я скучаю по тебе и Микки. Я не хочу представлять свою жизнь без вас. Я виноват. Очень виноват. Но, пожалуйста, поговори со мной. Я скучаю по твоему голосу».

      Это была единственная карточка, от которой Дин долго не мог избавиться. И всё же, вздохнув, выкинул после мытья посуды.       Уже в гостиной, будучи на диване и зарыв пальцы в волосы, Дин силился разжать челюсти, чтобы задать дочери один-единственный вопрос, который поможет сделать шаг в правильном направлении. Но ступор пропал в тот же миг, когда Микки снова чихнула и подпрыгнула к нему.       — Па-а-ап, а это что? — с горящими глазами и заговорщическим тоном произнесла малявка, суя под нос ладошку. Хватило лишь одного взгляда, чтобы снова вздохнуть. Кольцо. То самое, выброшенное. — Колечко?       — Ага, оно самое, — подавил следующий вздох Дин и встретился взглядом с дочерью. — Разве не помнишь его?       Микки поджала губки.       — Помню, пап, — буркнула она, и бровки сложились отчаянным домиком. — Но… Кась же… обидел тебя…       Ненадолго замолчав и опустив плечики, Микки совсем расстроилась и отдала ему кольцо. Драгоценный металл обжёг холодом, и Дин поддерживающе сжал хрупкое плечико.       — Малявочка, ты бы хотела, чтобы… чтобы Кас вернулся? — прошептал Дин, пытаясь поймать взгляд дочери, но та разглядывала розовые носочки. — Чтобы всё… вернулось на свои места?       Головёшка опустилась ещё ниже, маленькая ручонка легла на его колено.       — Пап, ты же не… астоишься? — икнув, запнулась Микки. — Если да? Я… пла… плавда скучаю.       Губы сами собой растянулись в нежной улыбке.       — Всё хорошо, солнышко, — прошептал он, подтянув дочь ближе и уткнувшись носом в светлую макушку. Маленькие ручонки обвили шею. — На этот раз я не могу ничего обещать, но… посмотрим, ладно? И знай, что у нас с тобой всё будет хорошо. В любом случае. Запомнила?       Шмыгнув, Микки угукнула.