Незнакомец из Парадиза

      Дин так и не вышел на работу. Не сказать, что сильно переживал по этому поводу, если не считать денег и волнения Бобби по ту сторону телефонного провода. Да и лежать под чужой машиной в такой холод, чтобы отморозить задницу и почки — не самая лучшая прерогатива для того, кому предстоит ставить дочурку на ноги. К тому же отсутствие тренировок и избыток еды не очень позитивно сказался на фигуре — даже казалось, что не сможет и колеса поднять, что уж говорить об остальных частях автомобиля…       Да и впервые утратил стимул к работе и в принципе к зарабатыванию денег, вкусив ранее неизведанного омежьего. Домашнего.       Да, было скучновато. Но Микки и этот дурацкий садик принесли ему новых хлопот — настоящая и единственная причина, по которой он не в мастерской и даже не в отчётах Сингера, которые, наверное, горят адским пламенем.       Микки принесла домой какую-то болячку. Грипп.       Причём началось всё с чиха, перешло в кашель, от каждого стука которого родительское сердце болезненно сжималось. А к четвергу весьма быстро осложнилось жаром, красными глазами и столь же красным горлом. Вишенка — кашель.       Работа снова ушла на второй план, а садик был проклят Винчестером.       Смотреть на то, как плохо твоему ребёнку, и понимать, что особо-то ничем не можешь помочь, — хуже некуда. И так каждый раз, когда малявка что-то подхватывала.       И Микки хныкала от жара, сворачиваясь в клубок на прохладной кровати, и Дин стискивал зубы, сидя на полу возле неё. Днём ещё ничего — играла, преспокойно строила свои кубические башни, даже сжалилась над лошадью с фиолетовым копытцем, держа ту рядом с собой. А вот вечером…       Слушая хриплое дыхание, иногда обрываемое кашлем, Дин сжимался, искренне не понимая, почему нельзя просто взять и забрать недуг своего ребёнка.       Температура, казалось, выжигала и его самого. Озноб пускал дрожь по клеточкам. Ломота в мышцах — точно эхо — отзывалась и в его теле. И ещё это слабое дыхание, словно крохотный огонёк под северным ветром… Дин всё время старался находиться рядом и слушать дыхание дочери, удостоверяясь, что оно, пускай и слабое, но есть.       Но температура, как назло, такая, что жаропонижающее давать не стоит. И это бесило ещё больше остального мира, в котором бродили различные вирусы.       Как только малявка смогла попить с его помощью, поудобнее устроилась на перевёрнутой отцом подушке и протянула ему ладошку, принялась молча глазеть на него. Осторожно поглаживая внутреннюю сторону ладошки большим пальцем и тем самым слегка массируя, Дин пытался не вздыхать и рассматривал маленькое красное личико, спутанные волны волос и красные глаза, в которых даже синяя радужка стала немного… другой. Тусклой. Опечаленной.       — Котёнок, хочешь расскажу секрет? — устроив голову на изгибе локтя, прошептал он.       Микки угукнула, потёрла уголок глаза другой рукой и уставилась на родителя так, как умела только она и ещё один человек на этом свете.       Дин медленно вздохнул. Он не понимал, зачем собирается в этом признаться, но посчитал, что хоть какая-нибудь хорошая весть облегчит состояние дочери. Хоть чуть-чуть. Хотя было видно, как ей неохота лишний раз шевелиться, но и засыпать отказывалась — снова боялась пропустить доставку.       — Знаешь, почему я говорил, что у тебя только один папа, что есть только я? — ещё тише произнёс Дин, словно бы стены могли услышать и распространить его немощность и правду тех дней, которую он заметил не так давно, до этого даже не желая предполагать, что такое могло случиться. — Потому что я… я потерял второго папу. Мы… не смогли найти друг друга в этом большом мире.       Слова дались тяжело — даже горло, в котором застрял горький комок эмоций, заскребло.       Синие глаза округлились и восторженно блеснули, будто Дин рассказывал не своё предположение о прошедшей жизни, которое не мог ни подтвердить, ничего, а обещал, что всё действительно наладиться. Или что осыпет её конфетами.       — А… втолой папа — Кась? Да? — волнительно прошептала Микки, следя за каждой его эмоцией.       Дин выдал улыбку. Немного натянутую.       — Да.       — Плавда? — глаза стали ещё больше, и в них наконец-то появился здоровый, живой блеск волнения. Микки даже умудрилась приподняться на локте. — Плавда-плавда?       Дин не сдержал смешка и накрыл ладонью светлую макушку, путая волосы, которые самому же придётся расчёсывать.       — Да, малявочка. Ты… ты его дочка. Наша дочка. Но… — Дин отвёл взгляд. Он произнёс именно то, в чём не хотел признаваться даже самому себе. То, что напугало его две недели назад. И то, что… чего он хотел, ещё не встретившись с правдой. — Я не сразу узнал его, — едва слышно закончил он.       Мурашки пронеслись по рукам, подняв волоски. Дин не знал, верно ли поступает и что принесёт его крохотный шаг навстречу этому мужчине. Разве что надеялся, что все его страхи не найдут места ни в настоящем, ни в будущем. Никогда. Что все эти записки — не манипуляция, а истинные слова и истинные чувства, с которыми была выведена каждая буква.       — А я знала! — с довольной, даже несколько блаженной улыбочкой, заявила Микки и плюхнулась обратно на подушку, тем самым избавившись от его руки в волосах.       Дин поднял недоумённый взгляд.       — Что? Чего знала? Ты о чём, Микки?       — Что Кась — тоже папа, — с хитрецой хихикнула мелкая и, вытянув свою ручонку и прижав к груди, наполовину утонула лицом в подушке. Дин напрягся и опустил руку, сжав в кулак. Закрыв глаза, малявка продолжила: — У вас с ним… зя-апахи… одинаковые, — сонно зевнула она, — как у семьи.       Дин снова опустил взгляд.       Их запахи не были одинаковыми. Совершенно нет. Его яблоко никак не могло быть идентично терпковатой мяте. Но стоило заглянуть в собственное детство и вспомнить запахи родителей, как всё прояснилось. Запахи его стариков действительно походили друг на друга, если исключить момент, что у матери он был слаще и мягче. Но так казалось только ему да брату. Или, может, всё дело в метках — Дин не помнил мелочей своего мира, которые всегда считал ненужными и бесполезными.       Однако уточнить не вышло — малявка наконец-то засопела; и Дин, оставив гореть лишь один ночник, покинул комнату. Причём вовремя — подоспела доставка. На этот раз снова ужин и яблочный пирог.       Аппетита не было. Пакет оказался закинут в холодильник, а взгляд так и не коснулся поверхности записки. Зато глаза задержались на кольце, что лежало на столешнице в ожидании часа, когда же его вернут на предназначенное ему место.       Дин задремал у изножья кровати дочери, обняв одну из её мохнатых игрушек и тем самым заняв руки хоть чем-нибудь. И вдохнув той самой остаточной мяты. Лошадка же с укором сверкала глазками с другой стороны от Микки.       Однако сон прервался ближе к одиннадцати вечера тем, что его тихонько, жалобно звали. И тогда начался тот самый болезненный хаос, через который лучше бы он проходил сам, нежели маленькая девочка.       Но хуже всего осознавать, что для чужой болезни ты — никто и ничто.       Всё началось с того, что поднялась температура. Кроха начала хныкать, жаловаться на жар и духоту, а после и рвота не заставила себя ждать.       И так, чёрт его, почти целый час!       Каждый раз озноб прошибал насквозь, стоило увидеть дрожь маленького, родного и сжавшегося в приступе тельца. Каждый звук, каждый всхлип и каждая слезинка терзали сердце, пронзая то шипами. Каждый взгляд на пылающее заплаканное личико выворачивали душу наизнанку, терзая клыками сотни гончих.       В какой-то момент беспомощность настолько стянула горло, что рука потянулась за телефоном, но что могли сказать эти чёртовы врачи? Это была самая обыкновенная чёртова зараза, но пугала так, что челюсти сжимались всё сильнее, грозя раскрошить зубы.       Спустя полчаса мук тошнота пропала. Ещё немного позже Дин смог дать жаропонижающее, и за полночь настало затишье. Долгожданное.       Пришлось, правда, в скором темпе расправлять диван в прохладной гостиной, прятать мягкую обивку под чистой и такой же холодной простынёй и укладывать мелкую на своей подушке.       Баюкая мурлыканьем и лёжа на боку на расстоянии в половину вытянутой руки, чтобы не тревожить своим теплом, Дин ласково вытирал тянущееся за мокрым и прохладным полотенцем личико. Веки сомкнуты, вытянулась солдатиком и сложила ручонки на груди. И, к сожалению, хрипло покашливала — второй признак, что не спит, после покачивающейся головы.       И всё же в какой-то момент движения головёшки стали медленнее, дыхание глубже, а кашель стих.       Дин не останавливался до тех пор, пока тряпка не впитала тепло двух тел. Когда же это случилось, то легонько коснулся подушечками пальцев лба, виска, и только после столь же невесомо клюнул в макушку.       Нескрипящий диван — спасение. Дин бесшумно поднялся, прикрыл окно и вышел в освещённую кухню с минимальным количеством шуршащих движений.       На медленную, едва слышную сопёнку, уборку, ушло ещё чуть больше получаса. И ещё минут пятнадцать на просматривание остатков сухих каш, домашней аптечки и холодильника. Причём последний был единственным нормально заполненным местом — и то в большей части благодаря пакету с едой. А вот аптечка совсем не порадовала — жаропонижающее закончилось, как и сироп для горла. Да и ему самому не помешало бы последнее — то ли жажда, то ли ещё что, но горло будто покрылось коростой. В конечном итоге Дин умылся, заодно встретившись со своим разбитым об усталость и переживания лицом, забрал телефон из гостиной и ушёл в комнату дочери, где бы шум голосов не потревожил её сон.       Не отражая времени, Дин мозолил тусклым взглядом заблокированный контакт.       Он не собирался ничего возвращать. Ему… было хорошо без каких-либо альф с глазами, как у дочери. Он… справлялся.       Да, устал. Да, глаза красные, и в принципе находится в шаге от рыданий на фоне чёртовой чувствительности, усталости и страха за свою малявочку. Да, он немного сдулся в плане стабильности эмоционального фона. Да, он…       Совершенно, абсолютно точно, не скучал ни по кому возле себя.       Он был выше этого.       Правда.       Правда…       Взгляд повторял ровные линии чужого имени, которое некогда слетало с губ с самыми различными интонациями и чувствами. И когда радовался, и когда был спокоен, и когда огорчён неким событием, и когда желал во что бы то ни стало поделиться каким-то открытием, и когда чувствовал трепыхание насекомых в животе, и когда находился на пике наслаждения…       Он не произносил его только в момент той ярости, обиды и страха.       И в принципе более не мог произнести, не считая пары моментов, когда это было необходимо рядом с дочкой.       Сейчас же это имя… Эта простая мысль позвать на помощь того, кого недавно боялся едва ли не больше всех на свете…       В груди разливалось очень густое, липкое и тяжёлое чувство, которое заполнило собой пространство между органами. Неприятное. То было волнение, некое колючее предвкушение перед открытием двери, в которую уткнулся носом на жизненном пути.       То был не поворот назад, не ластик, чтобы стереть память. Это шаг отчаявшегося человека, который устал и скучал, если не скрывать. Который желал помощи от того, кто её всегда преподносил двумя руках, как подарок из чистого злата. Или преподносил так, словно безделушку, которая ничего не стоит, но он обязан подарить её Винчестеру…       Дин вздохнул, но плечи едва ли смогли подняться, а грудная клетка раскрыться под тяжёлым одеялом усталости. Прислонившись боком к стене, сгорбившись и приобняв себя свободной рукой, он прикусил губу, которую успел неосознанно истерзать до корочек.       Дин прекрасно понимал, что причина для звонка тому, увидеть кого боялся ещё две недели назад, достаточно… неудачная. Однако в груди ёрзало позабытое волнение, а перед глазами проплывали все выкинутые, но запомненные записки. А ещё… вспомнил всё светлое и наглухо спрятанное злобой в дальние уголки подсознания.       Это было невозможно глупо, невозможно слабо с его стороны так поступать, но пальцы жили собственной жизнью.       Резкий гудок вызвал столь крупную дрожь, что Дин подпрыгнул и тут же болезненно охнул, умудрившись удариться виском о стену. Сердце ускорилось, будто стало крохотным грызуном и забралось в колесо, чтобы неистово бежать без цели и без устали. Ладони вмиг вспотели, пальцы сжались на футболке и корпусе телефона. Глаза же панически запорхали по детским мелочам.       На втором гудке сердце сжалось, словно его заковали в металлический короб, изнутри обделанный иглами. Сжалось, лишь бы не ударили по нему во второй раз. Лишь бы все эти шаги на протяжении двух недель не оказались пустой формальностью.       На третьем гудке Дин смог тихонько вдохнуть и сглотнуть. И тут же окружающие звуки навалились на него — до этого находился в вакууме, который пропустил в себе лишь долгое, томительное «Ту-у-у…» с механическими нотками.       На четвёртом гудке звонок сбросился. Абонент не взял трубку, и раздалась серия коротких, быстрых и убегающих вдаль «Ту-ту-ту…».       Дин не заметил, как всхлипнул. Как судорожно втянул носом воздух и как до боли впился в бок, ощущая дробь сердца в области горла. Как проявил слабость и сполз на корточки, сжимаясь в комок от боли в груди.       Казалось, внутри что-то оборвалось вместе с тканями, поддерживающими сердце, когда звонок сбросился. Казалось, что дверь никогда не откроется и что он зря сюда пришёл. Казалось…       Дин понял, что не хочет и не сможет пережить ещё один такой приступ дочери в одиночку. Что в принципе поддерживает Микки в желании попытаться возобновить прошлое, сняв с паузы. И что он… он стал эмоционально слаб, раз не стоял с каменным лицом, а сидел на корточках и морщился от фантомной дымки боли, окружившей его.       Озноб прошиб насквозь, мороз сковал каждую клеточку тела. Холодно. Внутри чертовски холодно до такой степени, что руки задрожали. Вернее, рука.       А если быть ещё точнее, то не совсем озноб, раз прекратился в один миг, оставив его наедине с холодом. И через пару мгновений повторился, начиная колкими мурашками течь от кисти руки до локтя.       Растерянно взглянув на ладонь, пальцы которой грозили раскрошить корпус раскрытого мобильника, Дин оторопел.       Колкие частички льда в венах обратились шустрыми огоньками, собираясь вместе и обращая кровь в магму. За какие-то жалкие секунды воздух комнаты нагрелся, переняв объявший Винчестера жар. Налитые паникой глаза впивались в имя входящего контакта.       Это была ни черта не дрожь. Вернее, она самая, но далеко не от холода.       Дрожал телефон, умоляя взять трубку, а не скинуть и заблокировать, как это случилось две недели назад.       Сглотнув и волнительно облизнув губы, Дин вовсе присел на пол и подтянул колени к себе. Как только наступила короткая тишина, в течение которой он не очень успешно боролся с оцепенением, сердце сжалось.       И вновь понеслось на третью попытку дозвониться ему.       Приняв звонок, Дин кашлянул и прижал к уху телефон, из которого мгновенно вырвалось его имя. Голос, который иногда осмеливался преследовать во снах, снова позвал с нарастающей паникой.       — Дин! Всё в порядке? С тобой всё хорошо? А с Микки? Господи, пожалуйста, прости, я… я… Сейчас так поздно… Дин, прости, что не взял трубку… Всё же хорошо? Пожалуйста… Дин, скажи что-нибудь. Я… я правда переживал! Я…       Вопросы напоминали безумный поток, который наконец-то смог прорваться через каменный заслон.       Мужской голос дрожал, выдавал нервозность своего обладателя. Напоминал струну, что готовилась оборваться под пальцами безжалостного музыканта. Но Дин не мог ни ответить, ни пошевелиться. Тело сковало. И всё из-за жадности и голоса, который неожиданно хотелось слушать и впитывать. Пускай и сломленного. Пускай напуганного и уже не такого сильного, каким он помнил его.       И чертовски… родного.       — Мне… — язык едва шевелился, словно аллергия дочери передалась ему. По ту сторону резко замолчали. И, похоже, даже задержали дыхание, чтобы не упустить ни слова. Дин вздохнул и зарылся пальцами в волосы, запрокидывая голову. Горло сжало. — Мне нужна помощь, — прошептал он, будучи не в силах нормально говорить.       — Дин…       Судорожно выдохнув, Дин оборвал чужой голос. Ладонь перетекла на лицо и закрыла то от ночника и дальнего света кухни. Разве что волнение было напрочь проигнорировано, а вот прочие обострившиеся чувства…       — Микки приболела, — продолжил он шёпотом, совершенно не заботясь, услышат его или нет. Просто знал, что услышат — иначе и быть не могло. — Грипп какой-то, не знаю… Если сможешь заехать в аптеку, то возьми что-нибудь от жара. Детское. И, наверное, завтра будет жаловаться на кашель и горло… Её сильно штормило. Не ожидал, что этот дурацкий садик…       Дин со злости сжал челюсти. Поток слов совсем не поддавался контролю, наконец-то найдя того, кто бы выслушал и разделил его.       — Если завтра у Микки будет слабость, нужно… не знаю… Я бы на её месте обычного печенья погрыз. Или каши ей сварить? Может, какое-нибудь детское пюре…       Бормотание тоже не поддавалось контролю. В какой-то момент Дин даже забыл, что говорит по телефону. Просто мысли вслух. Просто какое-то бормотание на фоне усталости, дурмана ночи.       Однако всё было услышано. Каждое слово.       — Я понял, — с нежностью, от которой по венам носился не огонь, а бархатный трепет, прошептали по ту сторону провода. — Всё куплю, не переживай. Спасибо. И… как ты, Дин?       — Порядок, — нахмурившись, кинул Дин и сбросил вызов.       И тут же пожалел об этом, когда тишина свалилась на голову снежной лавиной. Разве что тихонько гудел холодильник, но и то могла быть обыкновенная фантазия, чтобы не остаться с мыслями наедине. Спасением оголённой, лишённой тепла души стала сопящая Микки, к которой Дин вернулся, заняв сидячее место на полу.       Но от одного всё-таки не смог избавиться.       Чувства. Дурацкие чувства. Прямо как засохшие стебли, которые поместили в окрашенную синим воду и которые начали жадно впитывать её, пропуская по полым сосудам. И всё из-за голоса, что продолжал терзать его голову, словно эхо.       Дин слышал не радость — он слышал испуг. Страх. Неподдельную панику. За него, за Микки. Он слышал человека, который… искренне волновался за них? Который, как Дин был уверен, желал лишить его дочери, семьи?       Не играл же? Не собирался водить за нос? Ему же не показался тот вздох облегчения, когда он принял вызов и услышал своё имя?       Волнение пускало дрожь по естеству, заставляло колебаться и грызть палец в нерешительности. Дин усомнился в сделанном шаге. Пожалел и вознамерился снова сбежать. Только более здравая, давно отброшенная и верующая в светлое часть слегка придушила панику.       Дин позволил представить себе на миг, что он что-то неправильно понял. Что страхи напрасны. Что… Кас пришёл не за этим.       Но как же нашёл и почему не явился раньше…       Но будь он намерен отобрать частичку его жизни, стал бы отвечать на звонок в два часа ночи? Стал бы перезванивать?..       Тихий, робкий стук оборвал мысль.       Дин встрепенулся, подскочил и тут же опустил голову, когда по миру проехался мутный стеклянный шар, размыв края предметов. Стук прекратился. Сглотнув горечь, Дин почти что бесшумно покинул гостиную и прокрался по тёмному коридору до входной двери.       Стук повторился вновь. Нерешительный, тихий. Будто ветка, подгоняемая ветром, щекочет стекло.       А ведь у того человека были ключи, которые Дин не получил назад и о которых Бобби ничего не говорил. И о существовании которых совершенно забыл.       Дин даже не взглянул в глазок, что было глупо в их-то мире, но сердце, чей трепет щекотал рёбра, и так прекрасно знало, кто стоит по ту сторону.       Набравшись смелости и вдохнув поглубже, Дин с щелчком открыл дверь. Свет лизнул коврик. И тут же брови недовольно дрогнули, когда дверь никто не потянул на себя.       Тихо прицокнув, Винчестер толкнул дверь ещё немного, сощурился, снизу вверх окидывая пришедшего взглядом, и обнял себя. Медленно, с подозрением, которое не сочеталось с тем, что творилось внутри. Сперва с недоумением оглядел пару больших пакетов, после — уже придирчиво — распахнутое пальто, пушистый снег на складках одежды и плечах, сбитый ворот свитера.       А затем и лицо.       Небрежную щетину, о которую когда-то тёрся щеками; бледные истерзанные нервами губы, розоватые от мороза нос и скулы. Слишком выделяющиеся скулы. Раньше такого не было.       Даже не оценив ворох чёрных волос, в которых запутались снежинки и толика седины, Дин быстро встретился с чужим взглядом, захлебнулся вздохом и опустил голову к пакетам.       Кастиэль не шевелился, если не считать пальцев, которые то сжимались на ручках, то чуть-чуть расслаблялись, но не грозили отпустить свою ношу. И, если бы не едва уловимый шелест дыхания, можно было подумать, что боялся вдохнуть. А ещё смотрел так, что взгляд ощущался на физическом уровне. Просил ответа, просил взглянуть на него.       — Дин, — скрип голоса осторожно разрезал тишину.       — Проходи, — тут же буркнул Дин и, быстро проносясь взглядом по чужому лицу, отшагнул к свету кухни. — Только тише, — шепнул он и окончательно отвернулся.       Пройдя на кухню и свернув в спасительный закуток к столешнице, Дин прислонился к той задом, с силой сжал край столешницы и выдохнул, прислушиваясь к посторонним звукам.       Из гостиной раздавалось тихое сопение, чей лёгкий свист перебивала дробь собственного сердца. По другую же сторону — шорох двери и щелчок дверного замка. Немного позже — осторожный шорох поставленных на пол пакетов и не менее осторожный и в некоторой степени смелый шелест тёплого плаща, стук снятых ботинок.       Вздохнув ещё глубже и не уловив нужного мятного аромата, Дин сглотнул и впился взглядом в угол кухни, откуда должен был показаться мужчина.       Снова шелест пакетов. И лёгкие шаги, которых так не хватало его квартире. А после и сам человек, так не похожий на самого себя. Нерешительный, излишне аккуратный, словно забрался в клетку к голодным волкам и должен был отнять у них что-то. Забитый. Сгорбленный под тяжестью чего-то незримого.       Такой, что даже совесть кольнула рёбра.       Кастиэль позволил себе лишь один взгляд на полог бусин и только после поступил пакеты на стул. И, наконец, медленно развернулся, поднимая взгляд.       Каждый жест отзывался волнением в груди. На каждый жест его тело находило реакцию — то губы сожмутся в тонкую нить, то кончики бровей дрогнут, то ресницы задрожат, то просто замрёт и задержит дыхание в борьбе с желанием шагнуть вперёд. Когда же взгляды встретились, от копчика до затылка пронёсся разряд тока, рёбра слишком сильно сжали лёгкие и бегущее невесть куда сердце.       Волнение усилилось. И почему-то в груди поселилась надежда, хотя это чувство… Дину незачем испытывать его.       На первый шаг осмелился Новак. Прикусив губу, Кастиэль вернул взгляд на пакеты.       — Дин, — мягкая, благоговейная интонация принадлежала верному последователю, который обращался к своему Богу, но никак не к обычному автомеханику, — я принёс всё, о чём ты упомянул. И немного того, что… что могло бы понравится вам с Микки. И… лекарств немного побольше…       Голос становился всё тише, скромнее, менее уверенным. Бархат скрывался за хрипотцой, но продолжал тревожить сердце. Причём вдвойне, но Дин не обращал на это никакого внимания — следил за каждым действием, ловил каждое слово. И всё сильнее сжимал столешницу пальцами.       — И к чему столько… заботы? — подозрительно сощурившись, процедил Дин и всё же отцепился от столешницы, сложив руки на груди и тем самым закрывшись.       Казалось, Кастиэль опешил. Как минимум, немного отшатнулся, схватился за спинку стула и растерянно забегал взглядом по кухне, словно ответ прятался в узоре пола или в шкафчиках.       Ситуация частично повторялась. Те же места, но чувства и взгляды совершенно иные.       Как и действия.       Дин понятия не имел, почему именно этот язвительный вопрос слетел с его губ. И даже не надеялся на получение ответа — настолько мужчина напротив был потерян. Однако его мысль оказалась ошибочной.       Спустя натянутую тишину, в которой был слышен каждый неровный вздох, Кастиэль метнул взгляд в сторону серебряного отблеска кольца, решительно шагнул вперёд, вмиг напряг Винчестера и столь же резко опустился на колени, с глухим звуком встретившись с полом. На этот раз опешил Дин, глупо и быстро захлопав глазами на склонившего голову мужчину.       — Кас, ты чего? — вырвалось совершенно неосознанно, и Дин тут же прикусил язык и нахмурился.       — Дин, пожалуйста, выслушай меня, — прошептал Кастиэль, подняв голову и встретившись взглядами. Дин сжал челюсти так, что желваки заходили, и насильно оторвал взгляд, приковав его к закрытым шторам. Выждав несколько секунд и посчитав их за зелёный флаг, Кастиэль продолжил. Тихо, но в то же время решительно, несмотря на дрожь в сиплом голосе: — Я всю жизнь искал только тебя одного. Шёл к тебе. Бывал со многими — и альфами, и омегами, и бетами. Но моё сердце выбрало мужчину, что перебегал по холоду из бассейна в бассейн, пока другие не решались. Мужчину, что умел беззаботно и солнечно улыбаться. Что смеялся, что тревожил меня… Мужчину, чьего стука в дверь я не услышал, а записку…       Кастиэль горько усмехнулся. Не выражая ни одной эмоции, зелёный взгляд вернулся к нему.       — Дин, я действительно искал тебя, — тихо, но пылко прошептал Кастиэль. — Ко мне не попала записка, но по камерам…       Пускай и сбивчиво, Кастиэль поведал обо всём. О своих чувствах к Мику, о поисках, о Канзасе… О первом дне в СкайВью после безнадёжных поисков, о последующих поисках, которые относились уже к Винчестеру, и даже открыл детали появления кошки.       Ни одного упоминания о Микки. Но тем не менее зелёные глаза округлялись всё больше, а лицо вытягивалось, теряя враждебность и настороженность и приобретая искреннее непонимание. Неверие. Сомнение.       — Дин, я… я люблю тебя. Сильно. Ты стал интересен мне ещё в Парадизе, а со временем это чувство… оно крепло, Дин. Не скрываю, что утратил надежду, но в итоге… Дин, в третий раз, когда увидел тебя, заново влюбился. Вспомнил то чувство. Я… я должен был…       — Поседел, — шёпотом перебил его Дин, смахнув с лица смятение и не оставив ничего, кроме усталости. — Разве ты красился?       — Что?       Дин сощурился, перебирая взглядом непослушные волосы. Если снова копнуть глубже, то перед глазами предстанет мужчина с отсутствующим серебром на висках и меньшим количеством морщинок. Если на каких-то две недели назад — обычный статный мужчина со свойственной возрасту и работе нитями серебра. Правда, не в таком количестве, как сейчас. Либо же это память подводила, либо действительно в смоль волос попала ещё одна капля нещадящего времени.       Но хуже не стало.       — У тебя… стало больше седых волос, — пробормотал Дин, чуть отворачивая голову, но продолжая искоса наблюдать за мужчиной на коленях.       Беззвучно охнув, Кастиэль запустил руку в волосы и зачесал те назад. Вид вновь стал растерянным — даже взгляд оторвался и заносился по округе.       — Я… я никогда не красился, — прошептал он. — Меня не смущает седина.       — Знаешь, Кас, — впервые за все эти дни имя приятно обожгло горячим чаем, вызвав не отвращение или излишнее волнение, а тепло. — Ты слишком наивен, раз поверил, что я могу быть Миком, — тихонько фыркнул Дин.       Кастиэль поджал губы. На скулах заиграл румянец.       Смутился.       — Но в конечном итоге, — кашлянув, заговорил он, — ты ведь действительно оказался автомехаником. И из Канзаса. И… Миккель…       Дин возмущённо цокнул.       — У малявки самое обычное имя, — проворчал он.       Кастиэль позволил себе улыбнуться. Совсем чуть-чуть. Может, в некоторой степени даже снисходительно, но в целом — с теплотой.       Ему уже было известно от Бобби, что имя родилось спонтанно и окончание появилось только по той причине, что пол ребёнка узнали только после самих родов. И что соседка по палате увлекалась Библией и ангелами. Однако всё так… хорошо совпало.       — Я, в свою очередь, думал более… логически, — всё с тем же ворчанием шептал Дин, уведя взгляд к окну. — Никогда бы не подумал, что тогда ты назвался реальным именем. Я был… уверен в обратном. И никак не думал, что тем незнакомцем будешь ты. И…       Мысль о кличках собак решила не слетать с языка.       В итоге, вздохнув, Дин потёр лицо ладонью.       Усталость, которую ощущал ранее, разрослась до истинных размеров звёзд на небе и давила на плечи и голову всей своей мощью. Позвоночник скрипел, ныли и колени, желая согнуться. Всё тело скулило в желании найти опору побольше, чем две стопы да столешница.       И Дин, пускай изначально не был намерен показывать своё состояние перед посторонним, сполз на холодный пол и обнял колени.       Да и Кас не был посторонним. Просто не мог.       Следом за усталостью, одержавшим победу над ним, пришла слабость. Будто до этого прятал себя за многочисленными слоями защиты, а рядом с этим человеком те начали отпадать, являя синему взору ранимую и хрупкую сердцевину.       Только Дин никогда не был таким, не считая периода жизни, когда ждал Микки. Но сейчас…       Все эти дни страха, паники, эта его тревожность перед чужой властью, эти дни без альфы, оставившего на нём свою метку и некогда такого родного… Дин, пожалуй, действительно расклеился.       Кастиэль же наблюдал за этим с волнением, будучи не в силах разобраться в голове любимого человека.       — Дин, — Кастиэль позволил себе одно небольшое скольжение вперёд и протянул руку, но так и застыл в жалких дюймах от любимого, ощущая тепло его тела. Очередной вздох наполнил лёгкие обоих потерянными, родными ароматами, но реакция разилась: Кастиэль обомлел от радости вдохнуть ещё раз, а Дин оторопел. — Я перепишу на тебя свой дом, машину, всё имущество и долю в СкайВью, сам буду выплачивать налоги, подарю всё, что захочешь, лишь бы вы с Микки ни в чём не нуждались. Но, прошу, прости мне моё молчание. Пожалуйста, даруй шанс! Я… я уже не представляю своей жизни без вас двоих. Без твоего смеха, запаха, голоса, рук, тела… Если бы ты только знал, как я люблю твою душу и как благодарю Высших за каждый из дней, когда видел тебя. Я люблю тебя и тем Миком, дерзкого и вольного омегу из Парадиза. И повзрослевшего, беспокойного и дурачащегося со своей дочкой. И пропахнувшего машинным маслом. И нахмыкивающего Микки колыбельную. Я…       Пускай слова слетали не с его губ, но этот трепет, когда вверяешь свои чувства другому человеку, сидел в его груди, в клетке из рёбер. И это волнение, дрожь в кончиках пальцах; эта надежда, что станешь тем первым, кто увидит единственное в своём роде раскрытие редкого цвета, что рос в непроходимых джунглях… эта любовь, что не треснула, что не стала горькой от разлуки, что до сих пор омывала ласковыми волнами.       Дин ощущал на своей шкуре всё. Но его истинные чувства — это лишь трепет, жажда более никогда не испытывать страха перед этим человеком и тихая, забитая в уголок, птаха-любовь. Раненая, пугливая. Желающая вспорхнуть и не знающая, что ей делать и что выбирать. А все прочие чувства, ворвавшиеся в него весенним ветерком…       Продолжая прятать взгляд, Дин накрыл ладонью метку.       — Так это ты меня успокаивал, — изломив брови и натужно усмехнувшись, приглушённо прошептал Дин. — А я и забыл об этой… связи. Но никаких «прости» и «спасибо» ты не дождёшься. Ни за что.       — Дин, я и не прошу. Я лишь…       — Просто скажи, что ты не заберёшь у меня Микки, — с резким выдохом перебил Дин торопливой речью. — Что ты… правда ничего не знал о ней. Что объявился не только из-за дочери…       Кастиэль вздохнул и опустил руку, сжав ту в кулак.       — Дин, — вышло скуляще-обречённо перед шустрой, умоляющей поверить, речью, — клянусь, милый, я понятия не имел, что у тебя есть ребёнок, пока ты сам об этом не сообщил. Клянусь! Даже нарушенный пункт контракта узнал только от тебя. А то, что Микки могла бы быть моей дочкой предположил лишь вот, в ноябре, когда просто… посчитал. Прикинул месяцы. И… Да даже если она не от меня, а от кого-то похожего, то это не имеет никакого значения! Потому что я полюбил её, не зная. Сейчас это… знание делает мою любовь к ней… законной.       Кастиэль истратил паузу на вздох.       — Если бы я только не попал в тот лифт, и мы бы пересеклись… Я так долго думал над тем, что могло бы случиться дальше. Что начал бы ухаживать за тобой, молить о шансе попробовать в отношения… а потом ты бы сообщил, что ждёшь ребёнка. Моего ребёнка. И не нашлось бы мужчины счастливее меня…       Дин нерешительно поднял взгляд, встречаясь с синью и пытаясь прочесть ту. Однако попытки были лишними. Синий взгляд оказался кристально чист, как родниковая вода. Ни одного злого умысла, более ни толики вранья.       Но одно Дин мог сказать точно. От взгляда и слов его сердце зашлось, моля прислушаться, внять и поверить. Хотя бы ради Микки.       Дин решил поверить.       — Кас, просто… обними меня уже, — совсем сдавленно взмолился Дин.       Сперва показалось, что ослышался. Что принял желанную дымку миража за правду. Но само естество потянулось к любимому человеку — не уловив жеста сопротивления, Кастиэль приблизился ещё немного, вкусил тепло любимого тела в долгожданной близости и, осторожно обняв, зарылся носом в макушку, наконец-то имея возможность сполна насладиться родным ароматом, который будто бы стал ещё теплее, роднее и желаннее.       Вместо вздоха раздался всхлип.       То был Дин, уткнувшийся в мягкую ткань свитера на груди и судорожно втянувшись полной грудью аромат мяты, переплетённой с его собственным и свежестью улицы. Столь… необходимый запах, который начал разрастаться, заполнять собой каждую клеточку тела, каждый виток воздуха кухни. Который начал обволакивать и успокаивать, дарить защиту и надежду.       И снова просить прощения.       Поддавшись вперёд, Дин сжал пальцы на мужских боках и почувствовал в ответ, как объятие стало крепче. Почувствовал, как сам ослаб, и потёрся лицом о мужскую грудь, в которой раздавалась шустрая дробь сердца.       Доверив свою уязвимость и находясь в тёплых, таких родных и надёжных объятиях, он осознавал, до какой степени все его опасения были напрасны. Насколько все страхи были глупы. Насколько… насколько он ошибся, испугавшись за свою дочку…       — Прости, Кас, — в конечном итоге прошептал Дин. — Все эти разлуки… надеюсь, на этом всё?       Кастиэль не смел дышать.       — Прости, что пришёл в вашу жизнь так поздно.