I'll give it all again

Ли Минхо давно не мальчишка. Он мужчина, прошедший через все ступени карьерной лестницы и преодолевший неимоверное количество трудностей. Пусть собственный дом не был построен, а деревья он и в помине никогда не сажал, но воспитание сына и стало той единственной опорой и фундаментом, в который он вложил часть себя. Ли Минхо — человек железной стойкости, с сильным характером и своими принципами. Приобретение всего этого было вынужденным обстоятельством. Не всегда жизнь готова идти на поводу, порой она подкидывает поганки, порой смеется в лицо и даже отворачивается к вам своей холодной спиной. Но Ли Минхо до сих пор справлялся со всем. Сам. И так будет всегда. Вот только железная стойкость — штука занятная. Она не защищает от прошлого. Не анестезирует воспоминания. Не вырезает из груди тех, кого когда-то туда запустил. И сейчас этот железный человек сидит за дальним столиком дорогого ресторана и, как гребаный мальчишка, внутри трясется от одного только ожидания встречи с человеком из своего прошлого. Ладно. Не просто «человек из прошлого». Это буквально его единственная искренняя любовь, которая была в его жизни. Конечно, она давно прошла, но это не отменяет того факта, что через каких-то жалких семь минут он должен будет смотреть в глаза, в которых когда-то видел намек на свое «идеальное» будущее. Порой Минхо кажется, что он и вправду сделан из бетона. Настолько окружающим незаметны его истинные эмоции под слоем затвердевшей стены. Бетон трескается, кстати. От времени, от нагрузок, от непогоды. Просто никто не смотрит достаточно внимательно, чтобы заметить эти трещины. Сынмин сидит напротив и делает вид, что изучает меню. Но Минхо видит, как он постукивает пальцем по столу. — Перестань, — говорит Минхо. — Что? — Стучать. Бесит. — А, — Сынмин убирает руку под стол. — Извини. В ресторане спокойно — слышны только тихие голоса откуда-то издалека. Даже редкий звон посуды до них не доходит. Место Сынмин выбрал правильное. Темные оттенки в интерьере, глубокие кожаные кресла, приглушенный свет от настенных бра — ну прямо все в этом заведении работало на атмосферу закрытости и конфиденциальности. Дорогой ресторан, куда просто так не заходят. Сынмин сказал, что знает владельца, поэтому с резервом места не было проблем. И главное — никаких лишних ушей. Идеальное место для разговора троих мужчин, у которых когда-то было слишком много общего, а сейчас слишком много лет молчания. — Ты как? — спрашивает Сынмин, откладывая меню. — Нормально. — Врешь. — Это твое любимое занятие? Указывать мне, когда я вру? — А твое любимое занятие — это врать, что все нормально. — Сынмин выдыхает и снимает свои очки, кладя их на край стола. — Я, между прочим, тоже волнуюсь. Он мой свидетель, не твой бывший. — Был бы он только свидетелем, — бормочет Минхо себе под нос. — Что? — Ничего. Сынмин смотрит на него с прищуром, но ничего не говорит. Вместо этого оглядывает зал, проверяя, не появился ли кто. Ли делает то же самое. Краем глаза замечает свое отражение в темном стекле — свет от бра создает резкие тени под глазами. Или же дело не в свете, а в том, что сегодня он не смог сомкнуть глаз. Всю ночь Минхо слушал тихое сопение под боком и думал. Но думал не о сегодняшнем дне и встрече, а о том, что она ему принесет в дальнейшем. Он поправляет ворот рубашки. Зачем — сам не знает. Не на свидание же пришел. Эта мысль неприятная, и он ее прогоняет. — Он опаздывает, — говорит Минхо, глядя на часы. — На три минуты. — Пунктуальность — признак уважения. — Или пробки. — адвокат цыкает. — Расслабься. Скоро придет. Минхо хочет ответить что-то колкое, но в этот момент где-то в глубине ресторана появляется фигура. Высокая и стройная. Темные волосы уложены так, будто человек только что вышел со страниц глянцевого журнала. На нем дорогое пальто, небрежно расстегнутое, а под ним — водолазка, которая сидит так, что сразу понятно: мужчина следит за собой. Он останавливается на секунду, оглядывая зал. Взгляд скользит по столикам, по лицам — и замирает, найдя их. Это он. Восемь лет. Восемь лет, и Хван Хёнджин почти не изменился. Стал чуть шире в плечах, черты лица заострились, а взгляд стал взрослее, тяжелее. Но это он. — Пришел, — шепчет Сынмин, но Минхо и так видит. Пришедшая фигура направляется к их столику уверенным шагом, но когда подходит ближе, Минхо замечает, как чужие пальцы сжимают ремень сумки чуть сильнее, чем нужно. — Здравствуйте, — голос у Хёнджина низкий, чуть хрипловатый. Он смотрит на Сынмина, потом на Минхо. — Приношу извинения за задержку. Я отвозил дочек к репетитору и не рассчитал время. Вот оно. Всего одна фраза, брошенная между делом, но Минхо чувствует, как внутри что-то сжимается. Дочек. Это не боль и не зависть. Не сожаление о том, что они не вместе. Это другое. Если бы все сложилось иначе. Если бы они смогли сохранить хотя бы дружбу, хотя бы редкие встречи раз в год, хотя бы возможность иногда слышать друг друга. Тогда эта информация не была бы ударом. Она была бы просто фактом. Частью жизни, которой Минхо мог бы касаться хотя бы краем. Они могли бы сидеть в кафе, пить кофе. Дочки Хвана могли бы дружить с Чонином. Они могли бы обмениваться поздравлениями на дни рождения. Могли бы... Но они разошлись. Не просто как любовники — как люди. Как те двое, что когда-то были друг для друга не просто парнями, а опорой, поддержкой и домом. И теперь Минхо узнает о важнейшей части жизни Хёнджина вот так. В официальном тоне. За столом переговоров. Потому что они здесь не друзья — они свидетель и истец. — Ничего, — Сынмин поднимается, протягивает руку. — Рад видеть, Хёнджин. — Взаимно. — рукопожатие их короткое и деловое. Потом Хёнджин поворачивается к другому присутствующему. — Минхо, — говорит он тихо. Просто имя. Без обращений, без формальностей. Ли встает медленно, чувствуя, как дрожат колени. Бетон, мать его. Железный человек. Смешно. — Хёнджин. Они смотрят друг на друга всего несколько секунд, прежде чем так же сойтись в рукопожатии. Ладонь у него теплая, сухая. И совсем чужая, хотя когда-то Минхо знал каждый миллиметр этих рук. — Садись, — Сынмин нарушает неловкость, жестом приглашая Хёнджина за стол. — Что будешь пить? — Воду. И кофе потом, если можно. — Конечно. Они садятся. Хёнджин напротив Минхо, Сынмин между ними, как проводник. Официант подходит сразу, принимает заказ и исчезает так же быстро — высококвалифицированный персонал, ничего не скажешь. Обычную воду в стаканах приносят сразу всем троим. Минхо рассматривает скатерть, Хёнджин — свои руки, сложенные на столе. Сынмин же переводит взгляд с одного на другого и вздыхает: — Ну что, товарищи, — говорит он с нарочитой бодростью, — может, начнем с того, что мы не виделись восемь лет? Или сразу к делу? — Я... — Хёнджин поднимает глаза. — Можно я начну? Адвокат кивает. Взгляд Хёнджина, направленный на Минхо, неоднозначный, словно он пытается за эти несколько секунд прочитать что-то, что не читалось восемь лет. — Ты изменился, — говорит он. — Ты тоже. — Возмужал. — А ты все такой же... — Минхо замолкает, подбирая слово. — Э… Ухоженный. Двое за столом кроме Ли слегка усмехаются. — Работа обязывает. — Я слышал, ты открыл филиал в Корее, — встревает Ким. — Надолго планируешь остаться? — Ах, да. Пока не знаю точно, но думаю, на годик задержимся здесь. — Это здорово. Минхо смотрит на двух мужчин и понимает, что только он не в курсе происходящего. Какой филиал? И что значит, что он в Корее задержится на год? Хван жил все эти годы за границей? Слишком много вопросов, а ответы никто не спешит предоставлять. — Ты переехал из Кореи? — наконец спрашивает он. — А? Да, я… Я четыре года назад переехал во Францию и там обосновался. — Я думал, ты знал. — Ким смотрит на Ли с легким удивлением. — То есть… Хёнджин же в какой-то момент поставил всю индустрию искусства Франции на уши. Основал свою сеть галерей, является не только художником большинства картин в них, но и их лицом. Даже у нас в центре Сеула висели несколько месяцев билборды с ним и его работами. — Думаю, все было не совсем так… — Хван прочищает горло и оттягивает ворот водолазки, заметно смущаясь такого представления себя и его бизнеса. — Это даже не мое мнение, а лишь слова в одной из сотен статей, что я изучил. — поясняет адвокат. — Я далек от искусства, сами знаете. Но даже мимо меня не прошёл весь этот ажиотаж вокруг твоего имени. Минхо слушает их, и кажется, будто он смотрит фильм про чужую жизнь. Франция. Галереи. Билборды. Он не видел этих билбордов. Не читал этих статей. Не знал, что Хёнджин стал кем-то большим, чем просто талантливым парнем, который любил рисовать по ночам, пока Минхо спал у него на плече. Почему он не знал? Потому что восемь лет он не ходил в центр города просто так. Не глазел по сторонам. Не интересовался новостями культуры или моды. Его мир сузился до нескольких фокусов: сын, дом, работа, суды, органы опеки. Новости? Он читал только заголовки. Погода, курс валют, изменения в законах об опеке. Все остальное пролетало мимо. — Минхо? — голос Сынмина возвращает его из мыслей. — Ты с нами? — Да. — он моргает, возвращая свою стойкость. — Просто не знал про Францию и про галереи. Это замечательно, ты молодец. — Спасибо. Хван улыбается мягко, чуть растянув свои губы. Эта улыбка не вызывает у Минхо прошлых чувств, но он верит, что она искренняя. Временная пауза. Сынмин кашляет, прерывая обычную беседу. Адвокату самому не хочется идти по серьезному сценарию, но у них есть очень важная цель. — Я так понимаю, вы оба в курсе, зачем мы здесь. — он смотрит на Хёнджина. — Ты согласился помочь. Спасибо. — Я бы и раньше помог, если бы знал, — говорит тот тихо. — Я не знал, Минхо. Честно. Я слышал, что вы поженились, знал, что у вас родился ребенок... Я долгое время думал, что у вас все хорошо. Что ты счастлив. — Я счастлив. — твердо утверждает он — У меня все это время был Чонин. Ради него мы все тут и сидим. — Да… это… я знаю. — Хван замолкает, подбирая слова. — Я… — Вы поддерживали общение, не так ли? — Минхо перебивает мужчину. Ему не хочется повышать градус их встречи, но если через минуту он не получит информацию, которая может помочь ему, то Киму придется отвечать перед судом, почему его истец превратился в подсудимого. — Да. — произносится на выдохе, после небольшой паузы. — Как давно? — Мы и не прекращали. — Хван хмурит брови, будто самому неприятно то, в чем он признается. Вот как. Что ж, это шокирует, но он не думает разочаровываться или впадать в отчаяние от очередного предательства. Он не будет сейчас вспоминать времена, когда он плакался ей в плечо, а она его утешала и после поливала Хвана грязью, только чтобы подбодрить. Всего навсего лицемерие. Для Ли это не было чем-то сверхъестественным. Знакóм. Сталкивался много раз. Но еще одна небольшая трещина только что образовалась в его стене. — Я буду честен, — Хван подается вперед, упираясь локтями в стол, будто хочет сократить расстояние между ними до минимума. — Я думал, это просто такие... дружеские подколы. Ну знаешь, когда свои могут пошутить жестко. У вас ведь до отношений и свадьбы именно такое общение и было. Минхо смотрит на него и видит, как Хёнджин нервно крутит в пальцах салфетку. — Это были не шутки, — голос звучит ровно, хотя внутри начинает закипать. Не из-за Хвана. — Не знаю, что она тебе говорила, но думаю, можно было понять. Такие высказывания о человеке, с которым у тебя общий ребенок, — это не норма. — Я понимаю. — Хёнджин проводит рукой по лицу, задерживаясь пальцами на переносице. — Сейчас понимаю. Тогда я не придавал значения. Мы расстались, я знаю, что ты был сам не свой. А потом она появилась... Я думал, она тебя поддерживает. Что вы вместе, и это нормально. Что ваш юношеский максимализм не прошел даже после появления огромной ответственности. Что вы не теряете тот задор... Он замолкает, будто сам слышит, как глупо это звучит. — Давай с самого начала. — Ким достает диктофон, кладет его на стол, следом появляется блокнот. А очки возвращаются на переносицу. — Что она тебе говорила? Нам надо знать все, Хван. Любая деталь может стать решающей. Хёнджин кивает, откидывается на спинку кресла, но через секунду снова подается вперед. Ему явно некомфортно, и Минхо его понимает. Давать показания против человека, которого знаешь (даже если не так хорошо), всегда неприятно. — Сначала она просто мне писала. Поздравляла с днем рождения. Интересовалась незначительными вещами: как дела, как работа. Я отвечал формально. Думал, ну, поддерживает связь, бывает. — Хёнджин смотрит прямо в глаза адвоката. — Потом она пропала. Перестала писать совсем. А через какое-то время я узнал, что вы поженились. Что у вас сын. — говорит, переводя взгляд на Ли. Минхо молчит. Сжимает кулаки под столом так, что костяшки белеют. — Я ей сам написал, — продолжает Хёнджин тише. — Хотел спросить, все ли у вас хорошо. Потому что новость о браке и беременности меня удивила. Я не думал, что вы с ней... Что ты вообще... Что ты вообще заведешь семью так рано, так еще и с девушкой. Хёнджин знал его лучше многих. Знал, как Минхо любил жить одним днем. Знал, что тот не планировал расставаться с беззаботностью до тридцати. И вот эта недосказанность ощутима всеми за этим столом. — Она не ответила, — говорит Хёнджин после паузы. — И наше общение не возобновилось. До определенного момента. — До какого? — Ким навострил уши. — Мы встретились на одной тусовке. Через пару лет, кажется. — Хёнджин морщит лоб, вспоминая. — Я тогда еще не переехал в Париж, пришел к другу на день рождения. И удивился, увидев ее. Думал, что и ты где-то рядом. Но тебя не было. А ее я стал встречать все чаще. В самых разных местах. Она мне снова стала писать. И я стал слышать о ней от других людей. Он замолкает, когда официант приносит кофе ему и Киму. Минхо же ничего в горло не лезло. Хван начинает проводить пальцем по ободку чашки. — Там столько всего всплыло. — Например? — голос Минхо звучит жестче по сравнению с другим мужчиной. Хёнджин поднимает на него глаза. В них и неловкость, и решимость. Он хочет ему помочь. Но Минхо пока не знает, почему. — Она называла тебя своей ломовой лошадью. Говорила, что ты вкалываешь как проклятый ради нее и ребенка. Поэтому она может позволять себе жить в свое удовольствие. Не дождавшись комментариев от Ли, Хван переглядывается с Кимом, а после продолжает: — Я понимаю, это ненормально, — Хёнджин говорит быстро, будто боится, что его перебьют. — Но я не собирался встревать в чужую жизнь. Своя тогда набирала обороты. Франция, галереи, отношения... Приходилось справляться со своим дерьмом и не лезть в чужое. Минхо кивает. И понимает. Правда понимает. Сам через это прошел — когда вокруг рушится твой собственный мир, на чужие просто нет сил. — Что было дальше? — адвокату не терпится услышать продолжение, а его истец желает побыстрее выйти из-за стола. — Однажды мы снова пересеклись. Она была очень пьяна. А я тогда поссорился со своим... ну, с парнем. — мужчина проводит рукой по волосам, откидывая их назад, разрушая тем самым свою укладку. — Был подавлен. Мы разговорились, и я сам завел разговор о вашей семейной жизни. Он смотрит в упор. — Я тогда впервые задумался: раз она предпочитает твоей компании и сына грязные тусовки, значит, у вас явные проблемы. И спросил напрямую: как у вас дела? Почему ты не с ней? Где-то упал поднос официанта, послышались сразу несколько голосов, но они были в изоляции от внешнего мира. Их стол был пространством, за которым сейчас происходило многое. — И что она ответила? — голос Минхо сел, пришлось прочистить горло. — Она сказала… — Хёнджин сглатывает. Видно, что ему физически трудно это говорить. — «Этот придурок сидит дома с больным отпрыском, который умудрился заболеть в середине июня». Воздух в легких кончается резко, будто кто-то намеренно перекрыл кислород. Кулаки сжимаются так, что ногти теперь впиваются в ладони. Желваки ходят под кожей, и он ничего не может с этим сделать. Даже профессиональная выдержка Сынмина дала трещину, и он от ужаса услышанного не удержался и ахнул, закрыв рот ладонью. Минхо помнит этот день. Чонин тогда подхватил какую-то заразу в детском саду, температура под сорок держалась трое суток. Отец не спал, не ел, только сидел рядом, менял компрессы, считал минуты между приемами лекарств. — Я не знал, — голос Хёнджина ломается. — Я правда не знал, что она такая. Думал, что у вас все хорошо. Что вы справляетесь. А когда услышал это... — он качает головой. — Мне стало плохо. По-настоящему. Я ушел с той тусовки, не попрощавшись. И долго не мог перестать думать о том, что ты там, с больным ребенком, а она... — Хватит, — Минхо поднимает руку, останавливая его. Голос хриплый, но твердый. Он смотрит на Хвана, а тот сидит с взглядом, полным вины и искренности. — Это ни к чему. — Я мог... — Не мог. — пришлось медленно выдохнуть через нос, собирая самообладание. — Мы расстались и не общались. Что бы ты сделал? Ничего. Ворвался бы в мою жизнь и сказал, что моя жена, мать моего ребенка, возможно, не та, за кого себя выдает? Ты прав, что не лез в чужую жизнь. Я бы тоже не полез. Тишина. Хван соглашается молчаливым кивком, и наступает негласный перерыв. Сынмин ставит диктофон на паузу и отпивает свой кофе. Минхо же откидывается на спинку кресла и смотрит в потолок. В какой-то момент Киму звонит телефон, и он отлучается, оставляя друзей и любовников в прошлом наедине. Хёнджин тоже расслабляется на спинке и рассматривает картину за спиной Ли. Как такового напряжения или неловкости, которая присуща двум бывшим, между ними нет. Если перед встречей Минхо и вел себя как подросток, то сейчас их положение никак не могло переплетаться с прежними чувствами. Оба понимают ответственность. Оба здесь по делу, и никому не нужно ворошить прошлое. Если оно не способно принести пользу в суде. — Минхо, — произносится глухо, но Ли слышит и смотрит вперед. Хван продолжает наблюдать за полотном искусства за его спиной. — Я здесь не для того, чтобы оправдываться. Я здесь, чтобы помочь. У меня есть доказательства. Скриншоты переписок, где она смеется над тобой. Где говорит, что ребенок ей не нужен. Я могу это подтвердить под присягой. А переписки с другими свидетелями подтвердят ее разгульный образ жизни. — Зачем ты это делаешь? Глаза напротив отрываются от картины и смотрит так, будто перед ним не взрослый мужчина с восьмилетним сыном и вагоном забот, а тот же безрассудный Ли Минхо, что был центром их компании и главной занозой. Он был таким ярким и искренним. Был одним из самых добрых людей, что когда-либо знал Хван. Он молчит долго. Даже Сынмин успевает вернуться. Адвокат видит недосказанности, поэтому не задает вопросов и остается наблюдать со стороны. — Потому что я тебя знаю, — говорит наконец Хёнджин. — Потому что ты был... ты был важен. И потому что я виноват. — Ты не виноват. — Виноват. — Хёнджин качает головой. — Я говорю сейчас не о ситуации с ней. Я мог не исчезать совсем. Но я был молодым и глупым. — он усмехается своим словам. — И ты тоже. Минхо молчит. Перед ним не свидетель, не его бывший — он видит отголоски отражения своей собственной молодости. Той самой, которую они оба потеряли. — Спасибо, — говорит он просто. Пространство густое, но теперь не настолько, чтобы давить и затруднять дыхание. Сынмин аккуратно кашляет. — Эти показания... они очень важны. Ты готов повторить их в суде? Хёнджин смотрит на Минхо, и тот кивает. — Готов. — Голос у Хвана решительный и твердый. — Ради старого друга — готов.

***

— Папа вернулся! Топот маленьких ножек по полу соседской квартиры сопровождается тихим смехом тетушки, что все так же в своем излюбленном и застиранном цветастом халате. На голове ее привычные бигуди, а в руке половник. Минхо ловит запрыгнувшего на него сына и смеется, когда они случайно сталкиваются лбами. — Хэй, лисенок. Осторожнее. — Пап, пап! Поехали? — Куда поехали? — Минхо не спешит ставить сына на пол. Рука сама находит его макушку и начинает трепать мягкие волосы, что пахнут домом и чем-то сладким. Мальчик возмущенно хнычет, а его отец только больше расслабляется. — Ну куда-нибудь! — сын смотрит на него снизу вверх, когда его все же отпускают на пол. — Ты рано вернулся, значит, ты свободен? — Прости, но я ненадолго, — Минхо разувается и ставит пакет в прихожей. — Заскочил проведать кое-кого. — Меня? — Чонин расплывается в улыбке. — Тебя, тебя. Кого же еще. Тетушка Кан подходит ближе, с интересом заглядывая покупки. — Ой, Минхо~щи, опять с гостинцами? Не надо было! — Надо, — он достает коробку с пирожными, которую прихватил в любимой кондитерской Чонина. — Это вам. За то, что опять выручаете. — Ах, да что ты, мне же не в тягость! — женщина принимает коробку, но по глазам видно, что она довольна. — Мы тут уже и порисовали, и мультики посмотрели, и даже успели подраться с котом. — Подраться с котом? — Минхо поднимает бровь, глядя на сына. — Он меня за ногу укусил! — возмущенно заявляет «пострадавший», демонстрируя почти невредимую конечность. Только легкий и незаметный укус на щиколотке, что даже царапиной сложно назвать. — Вот, рана даже осталась! — Кому-то надо быть просто повнимательнее, а не сломя голову бежать с печеньем смотреть мультики, чтобы не наступать на чужие лапы. — ведает соседка о происхождении «серьезного» ранения. — А чего Персик расставил свои лапы?! Он сам виноват, а у меня шрам точно теперь будет из-за него… — Шрам, говоришь? — Ну... может, не шрам. Но больно было! Тётушка заливается смехом, прикрывая рот ладошкой. Минхо тоже не сдерживает улыбку. В этой квартире пахнет жареной картошкой и уютом, и на несколько минут он позволяет себе забыть о делах. — Идем все на кухню, я почти приготовила обед. — Я правда не могу задержаться… — виновато смотрит на сына, что уже нахмурил свои бровки и оттопырил нижнюю губу. Это был запрещенный прием, который по правде никто не запрещал, но устоять перед его воздействием было невозможно. Вопреки своим же словам, он проходит вглубь чужой квартиры и присаживается на край дивана в гостиной. Сегодня, к сожалению, не выходной, он и так отпросился с утра, чтобы отлучиться на пару часиков и встретиться с Кимом и Хваном. Все проекты всегда сданы вовремя, поэтому начальство порой идет на уступки. Тем более жена босса узнала о ситуации Минхо и постоянно высказывает ему поддерживающие напутствия, в которых он не нуждался. Но приходилось выслушивать и делать вид, будто ее слова действительно приносят ему сил. Раз благодаря ей руководство позволяет ему чуть больше, чем остальным, он будет ценить эту дань. А именно это и является ценным для него сейчас — несколько свободных минут. — Чонин~и, сынок, твоему папе нужно на работу. — Я понимаю… Взрослые переглядываются и оба поджимают губы от вида ребенка, который просто хочет больше времени проводить со своим родителем. Соседка тихо вздыхает и возвращается на кухню. — Лисенок? — маленькое личико медленно поднимается и смотрит на отца. — Расскажешь, что было интересного сегодня в школе? Ребенок вмиг просиял, будто и не он недавно дул губы и жаловался на ранение, полученное от толстого и пушистого Персика. — А давай я тебе покажу! Сын бежит на кухню и возвращается с ярким пластиковым браслетом на запястье. Оранжевый, с дурацким смайликом посередине. — Смотри! — он трясет рукой. — Это мне сегодня подарили! — Красиво. — Минхо встает с дивана и присаживается на корточки, рассматривая браслет. — Кто подарил? — Дядя псих! — выпаливает Чонин, а мужчина тут же замирает. — Кто? — Ли чувствует, как собственные глаза округлились. Аджумма хохочет из кухни, а сын понимает, что сказал что-то не то. — Ой, ну... п-пси-хо-лог! — старательно выговаривает трудное слово, но получается все равно смешно. — Учительница Со сказала, что он психолог, но я забываю… Он сегодня опять приходил! — Опять? — Учительница ничего не говорила о подобном. Минхо старается, чтобы голос звучал ровно. — И что же делал ваш психолог? — Он с нами играл! — подпрыгивает на месте от переполняющих эмоций. — На перемене мы в вышибалы играли, и он ловил мяч, но у него не получалось! Он такой смешной! А еще он браслетики принес, всем подарил, сказал, что это за то, что мы хорошие. — И правда, хороший, — тетушка Кан поддакивает из кухни. — А еще, а еще! — Чонин хватает отца за руку, будто боится, что тот убежит, не дослушав. — Мы потом смеялись над ним, потому что он похож на белку! У него щеки такие! — он надувает щеки, изображая, и получается так забавно, что Минхо невольно прыскает. — А он что? — А он обиделся сначала… А потом сам начал щеки надувать и говорил: «Я белка, я белка, съем все ваши орешки!» И мы за ним бегали, а он делал вид, что прячется! Минхо слушает эту тараторящую речь и чувствует, как внутри расцветают чувства. Давно он не видел сына таким оживленным. Давно Чонин не рассказывал о школе с таким блеском в глазах. — Значит, белка, — повторяет он задумчиво. — Ага! Настоящая белка! — Чонин снова надувает щеки, пытаясь скопировать. — Пап, а ты видел когда-нибудь белку? — Видел. — А она смешная? — Смешная, — Минхо кивает, и перед глазами почему-то встает совсем другой образ. Светлые волосы, торчащие в разные стороны. Щеки, которые краснеют от любого внимания. Кончик языка, высовывающийся, когда что-то сосредоточенно записывается в блокноте. — Пап? — Чонин дергает его за рукав. — Не висни. Минхо моргает, возвращаясь в реальность. — Прости, я просто... вспомнил кое-кого. — Кого? — Одного знакомого. Тоже на белку похож. Чонин заливисто смеется, будто для него это теперь самая смешная шутка на свете. — Правда? А он тоже щеки надувает? — Надувает, — Минхо улыбается собственным мыслям. — Еще как. — Тебе надо будет ему сказать, что он белка! — мальчик довольно кивает собственному плану. — Обязательно скажу. Как-нибудь. Рука треплет сына по голове и после сгибается, чтобы посмотреть на часы. Время поджимает. Работа, отчеты и звонки никуда не делись. Но уходить отсюда, из этого тепла, из этого смеха, совершенно не хочется. — Мне пора, — говорит он с сожалением. — Уже? — Скоро вернусь. Обещаю. — он смотрит прямо в глаза, находясь с сыном на одном уровне. — Ты пока с тётушкой побудь, хорошо? Я вечером приеду, и тогда... — И тогда что? — И тогда мы с тобой устроим пижамную вечеринку. С пиццей и мультиками. — Честно-честно? — Честно-честно. — Минхо протягивает мизинец. — Даю слово. Ребенок с самым серьезным лицом сцепляет свой маленький пальчик с его большим. — Договорились. — Договорились. Мужчина поднимается, заглядывает на кухню, где тетушка продолжает колдовать над чем-то вкусным. — Я побежал. Если что — звоните сразу. — Конечно-конечно, — машет она половником. — Не волнуйся, Минхо~щи. Все под контролем. Он уже был в дверях, когда Чонин подбегает и обнимает его за ногу. — Пап, — говорит он в штанину. — А белка — это хорошо? — Что? — Ну, то есть… быть белкой — это хорошо? Дяде психу ведь не по правде было обидно, когда мы назвали его так? Минхо улыбается и смотрит на макушку. — Думаю, ему не было обидно. Ты же не обижаешься, когда я называю тебя лисенком? — Мне это нравится! — Я знаю, но… — кончик пальца утыкается в носик, и Чонин смешно морщится. — Если ты назовешь его психом, вот тогда он точно не обидится, а не на шутку разозлится. — Ой… Ребенок задумчиво трет переносицу, будто переваривает новую информацию. Минхо пользуется моментом, чтобы быстро натянуть обувь и проверить, не забыл ли ключи. — До вечера постарайся сильно не объедаться, чтобы было место для пиццы. И смотри под ноги, а то Персик не простит тебе второго раза. — Хорошо, — протягивает мальчик, закатывая глаза. Это он определенно перенял от отца. Жест получился таким точным, что Минхо хочется рассмеяться, но он сдерживается. Ли младший убегает обратно к тетушке, а старший выходит, закрывая за собой дверь. Впереди работа. Но еще впереди вечер с родным человеком, пиццей и мультиками. Минхо садится в машину и едет в офис. Проезжает мимо сотен людей, но все мысли почему-то заняты конкретно одним человеком. Джисон. Минхо и раньше думал о нем, но это вроде как впервые происходит за пределами клуба. Ну, если не считать вчерашнего раза, когда он его подвозил. Но те мысли были в контексте того же дня, той же встречи в группе поддержки. А сейчас он просто едет на работу, и в голову лезет его образ и дурацкие шутки про автомат с кофе. Белка, — думает Минхо, и уголок губ снова дергается. — Точно белка. Может, стоит с ним подружиться? Минхо не знает, кто он. Пока не знает. Вроде нормальный парень. Забавный и добрый (настолько добрый, что импонирует не живым предметам). А еще он не лезет в душу, а просто слушает. Может, с ним будет легко. Как с Чаном? Светофор загорается красным. Машина останавливается, и Ли смотрит на пешеходов, переходящих дорогу. Молодая пара держится за руки, девушка смеется, парень что-то говорит ей на ухо. Обычные люди, обычная жизнь. Когда у меня в последний раз была такая обычная жизнь? Ответа нет. Зеленый. Дорога продолжается. Как и все в этом мире. Все идет, даже если тебе кажется, что ты стоишь на месте. Это иллюзия — думать, что можно застыть, замереть, выпасть из всеобщего потока. Время течет независимо от того, готов ты к этому или нет. Просто иногда ты не умеешь им распоряжаться, не умеешь замечать, что оно вообще идет. Минхо привык считать, что последние восемь лет он просто выживал. Существовал или функционировал. Но если подумать — разве это одно и то же? За это время Чонин вырос с крошечного комочка до восьмилетнего мальчишки с характером и закатыванием глаз. За это время он сам прошел путь от перепуганного двадцатитрехлетнего парня, который не знал, с какой стороны подойти к пеленальному столику, до человека, который может одной рукой готовить ужин, другой проверять домашку и при этом умудряться выполнять дедлайны. Это не стояние на месте. Это просто... другая скорость. Другой ритм. Бег с препятствиями вместо прогулки по парку. Но наслаждаться? Этому он не научился. Или скорее разучился. Было слишком много «надо», «должен», «обязан». И слишком мало «хочу» и «можно просто так». Может, поэтому мысли о Джисоне такие легкие, почти невесомые. Они цепляют. Потому что в них нет «надо». Есть просто... интерес. Любопытство. Машина паркуется у офиса. Минхо выключает двигатель, но не спешит выходить. Смотрит на серое здание перед собой, из которого выходят люди. Может, пришло время учиться заново? Просто быть. Просто жить. Просто наслаждаться. Он выдыхает, берет телефон, сумку и выходит из машины. Наслаждаться рано. Есть еще незавершенные дела. Но в конце концов, если время все равно идет, почему бы не попробовать идти вместе с ним, а не плестись, упираясь уставшим взглядом в землю?

***

Девять лет назад

Каждый раз обещая себе не напиваться до отключки, Минхо только больше уходит в отрыв. Не про него это — ставить себе ограничения. Особенно сейчас. Особенно когда внутри такая дыра, что хоть захлебнись в выпивке.  Но сегодня точно был перебор. Глаза будто залили кислотой. Настолько они болят, что разлепить их с первого раза не выходит. Веки опухшие и тяжелые. Минхо трет лицо ладонью и чувствует, как под пальцами что-то мокрое. То ли слезы, то ли слюни, то ли остатки вчерашнего коктейля. Гребанные слезы. След от них не просыхал уже неделю. С того самого разговора, с того самого «нам нужно расстаться», с того момента, как Хёнджин собрал вещи и вышел из их общей квартиры. Красная сыпь вокруг глаз въелась в кожу, как напоминание о том, что он слабак, он постоянно ноет и разваливается на части. А выпитый за последние дни алкоголь уже явно заявил права на его печень. Минхо даже не помнит, когда в последний раз ел что-то нормальное. Пиво, соджу и виски — вот его рацион. Он переворачивается на другой бок и замирает, когда видит рядом лежащего человека. Темные и длинные волосы рассыпались по подушке. Обнаженное тело торчит из-под одеяла.  Это девушка. Рядом с ним. Минхо садится резко, и мир молниеносно пошел ходуном. Голова взрывается болью, а содержимое желудка подкатывает к горлу. Он зажимает рот рукой, дышит через раз, пытаясь удержать содержимое внутри. — Что за... — шепчет он сипло. Темноволосая девушка шевелится. Она медленно, с трудом разлепляет глаза и смотрит на него, с каждой секундой расширяя их до предела.  — Охренеть, — выдыхает она. — Джиа? — А ты кого ожидал? Минхо смотрит на нее, на себя, на разбросанную по полу одежду с бельем. В голове только проясняющаяся картина и начинающаяся паника, но никак ни воспоминания. Ни как они оказались здесь. Ни как разделись. Ни что было потом. — Мы... — он сглатывает, но горло сухое настолько, будто слизистая это наждачка. — Мы что? — Похоже на то. — девушка тоже садится, натягивая одеяло на грудь. Она выглядит не лучше него — опухшая, помятая, с размазанной тушью под глазами. Они сидят так несколько секунд. Просто смотрят друг на друга. Потом Минхо закрывает лицо руками. — Блядь. — Ага. — Сука, я ничего не помню. — Я тоже. — Это... это ошибка. Это не должно было... — Минхо. — она тянется к нему, касается плеча. — Дыши. Он поднимает на нее свои глаза, в которых паника, смешанная с отвращением к самому себе. — Я гей, Джиа. Гей. Я не... я не могу с девушками. Это просто... — Я знаю. — голос у нее мягкий, успокаивающий. — Я знаю, Минхо. Я твой друг, я все знаю. — Тогда как мы... — Мы напились. — пытается успокоить его, но тут же сама морщится — видимо, голова болит не меньше, чем у него. — Сильно напились. Люди делают глупости, когда пьют. — Это не глупость. Это... — Это случайность. — она смотрит ему прямо в глаза. — Мы оба горевали. Ты по Хёнджину, я по... ну, неважно. Мы нажрались в хлам и переспали. Это отвратительно, но это не конец света. Минхо молчит. Пытается переварить. — Хорошо, что это была я, — добавляет она тише. — А не какой-нибудь незнакомец из бара. Представляешь, какой был бы кошмар? Он криво усмехается. В этом есть своя логика. Своя больная, но логика. В поцелуях с незнакомцами Минхо не видел ничего плохого. Но переспать с левым челом и ничего не помнить — это уже высшая степень неуважения к себе. — Ты никому не расскажешь? — Дурак. — она пихает его в плечо. — Конечно нет. Это останется между нами. Забудем и сделаем вид, что не было. — Спасибо. — Да блять, брось.  Они еще какое-то время сидят молча. Потом Минхо встает, натягивает джинсы и футболку. Джиа кутается в одеяло и смотрит на него. — Ты как? — спрашивает она. — Хреново. — Пройдет. — Пройдет, — эхом отзывается он. Она улыбается, а Минхо не понимает природу улыбки. То ли усталость, то ли просто ее дружеское тепло. И Минхо чувствует еще бóльшую благодарность к этой девушке, которая не осуждает, не бежит, не кричит. Она просто есть рядом. Да, это стрёмно. Они все же друзья. Но они оба безрассудные, глупые и понимающие. — Спасибо, — говорит он снова. — Иди уже, — машет она рукой. — Приведи себя в порядок и поешь. Жить дальше надо. Он уходит.  Жить дальше, — думает он. — Да. Я буду жить дальше.

***

Сначала прошла неделя. Потом еще одна. Но вот уже и месяц позади. Минхо постепенно приходит в себя. Да, по глупости он несколько раз писал и звонил Хёнджину, но пора ставить на нем точку. Пока маленькую, почти незаметную. Ну может для него она больше походит на запятую, но это, наверное, просто чернила поплыли. Или его гордость.  Боже, он такой глупый и жалкий. Но он держится и справляется.  Теперь он меньше пьет. Больше работает. Снова улыбается.  Джиа иногда заходит и проверяет, как он. Она молча сидит рядом, когда ему особенно хреново. Сынмин приносит еду, порой выводит его на прогулку. Он благодарен своим друзьям за то, что те не давят на него и не осуждают за долгое убивание по одному человеку. Они с ней не говорят о той ночи. А Сынмину он и вовсе ничего не рассказал. Метод «забудем и сделаем вид, что не было» — работает. До поры до времени. Это был обычный дождливый субботний вечер. Сынмин завалился к нему с парой банок пива. Они решили посмотреть фильм и слегка расслабиться после (для Минхо) рабочей и (для Кима) учебной недели. Друг, в отличие от Ли не забивал на учёбу. Все бы ничего, если бы Сынмин не тряс свою банку, перед тем как открыть напиток. Минхо прогнал его за тряпкой в ванную, чтобы быстрее вытереть лужу и хмель не успела окончательно впитаться в ковер и пол съёмной квартиры. Но парень задержался. Видимо сначала решил избавить свою одежду от кислого запаха пива. Настойчивый звон в входную дверь напугал и удивил одновременно. Время позднее. Он никого не ждет и доставку они не заказывали.  — Эй, ты что-то заказывал? — кричит Минхо через дверь, стараясь перекрыть своим голосом звук текущей воды из крана по ту сторону. — Нет! — отвечает Ким также перекрикивая напор.— Блять, чувак, у меня даже трусы пивом воняют! Минхо кривится и решает проигнорировать данный факт и не спрашивать, как Сынмин это понял. Он идет к входной двери и стынет на месте, когда в проходе стоит девушка, вся промокшая от дождя и без своей привычной улыбки.  Подруга всегда улыбалась. Даже когда было хреново. Даже когда приходила к нему в самые темные дни и молча сидела рядом. Даже ее любимый голубой бомбер не на ней, а без него она не выходила на улицу. Особенно в такую погоду. Минхо с первого взгляда понимает, что случилось что-то ужасное. — Джиа? Что? Что случилось? Она молчит. Только смотрит на него и мелко дрожит. Потом заходит внутрь, закрывает за собой дверь и прислоняется к ней спиной, будто боится, что он выгонит её. — Джиа…. — он подходит ближе, отпускает не открытую банку с пивом на пол и берет её за плечи. — Ты меня пугаешь. Подруга поднимает на него глаза. В них он видит и слёзы, и страх, и что-то ещё. Что-то, от чего у Минхо холодеет внутри. — Минхо, — голос у неё ломается. — У нас проблемы. — Какие? Она сглатывает и Ли невольно копирует её. Следующее, что он помнит, как она двигает губами, а дальше ничего. Мир в миг схлопнулся до размеров этой прихожей. До ее мокрых волос, до дрожащих губ. Он слышал фразу. Понял её суть. Видел по глазам девушки, что проблемы действительно у них двоих. Но он просто замер. Лишившись почвы под ногами, он отшатывается от подруги на шаг и задевает банку с алкоголем, которая катится куда-то назад. — Джиа? — Сынмин появляется в прихожей, вернувшись из ванны с мокрым пятном на штанах и полотенцем в руках. Он поднимает прикатившееся к его ногам пиво, и, выпрямившись, смотрит сначала на девушку, потом на Минхо. Он не видит лица второго, но состояние девушки заметить было не сложно.  — Что происходит? — спросил он осторожно. Джиа посмотрела на него, но почти сразу вернула взгляд к Минхо. И тихо, почти шепотом, повторила: — Я беременна.