Иногда

      Из Седлецкого монастыря Индржих возвращается хоть и довольным собой, но обессиленным до ужаса. Несколько дней он провёл взаперти и под строгим присмотром, вынужденный вжиматься в тени и блуждать в ночи по угрюмым каменным коридорам, по которым бродили только болезнь, отголоски молитвенного пения и, собственно, сам Индржих. Высокие своды и тесные подвалы, сон урывками под утро, загустевшая от бумажной пыли тишина… Тут хочешь не хочешь о Сазавском монастыре вспомнишь — а Индржих о нём вспоминать никогда не любил.       Он и в прошлый-то раз в монахи не годился, что уж теперь говорить?       Когда из-за холма выныривают сперва шатры купален, а затем и крыша «Чёртова места», хочется выдохнуть с облегчением. Он вымотан до предела. Тянет к корчме: увидеть Яна, опуститься на скамью и выпить наконец пива, а потом рухнуть в свою кровать и, отрубившись ещё в полёте до подушки, проспать в неё мордой дня эдак три. Но сапоги обмётаны грязью, седельные сумки чуть не лопаются от засаленной одежды, от тела пахнет горьким потом и тиной, пальцы все исщипаны раками, и под ногтями как будто до сих пор черным-черно от крови Денека и Захариеша — хотя достаточно поднести руку к лицу, чтобы убедиться в обратном. А, без разницы. Всё равно лучше на всякий случай свернуть на час-другой в купальни, от него не убудет.       Пока Индржих спешивается, снимает шатёр, плещется в бадье с пахучей горячей водой и выскабливает ножиком несуществующую грязь из-под ногтей, успевает сгуститься почти-вечер. Пятернёй зачесав ещё влажные волосы назад, Индржих берёт Сивку под уздцы и неторопливо бредёт к «Чёртову месту».       Перед корчмой никого. Индржих в тишине расседлывает лошадь: ковыряется с перетянутой подпругой, стаскивает седло и потник, то и дело гладит Сивку по шее. Сумки с одеждой он оставил в купальнях, уговорившись забрать всё завтра утром, постиранное и высушенное. Самому возиться неохота, да и сил нет.       В «Чёртово место» он заходит через боковую дверь, поближе к лестнице. Ему везёт: в закутке у кухни никого, и наверх проскользнуть удаётся незамеченным. Там, конечно, пьянствуют и режутся в кости смутно знакомые мужики-наёмники, но от них хотя бы можно отделаться кивком и беглым приветствием — ни с кем из Стаи такой фокус не прокатит.       В их с Яном комнате пусто. Индржих разочарованно вздыхает, сгружая Сивкину сбрую на пол перед своей кроватью. Внизу и тем более на коновязи её оставлять опасно: дорогое седло, крепкие ремни и пахва, добротные стремена, уздечка со строгим тензелем — сам бы спёр, если б у кого другого увидел. Свои, понятное дело, не возьмут, и «слава» у корчмы достаточно громкая, чтобы отвадить бо́льшую часть местного ворья, но никогда не знаешь, кого в «Чёртово место» занесёт, — кто проездом, может и сглупить. Он только ногти вычистил и руки отмыл, не хотелось бы пачкать снова.       Сапогом задвинув сбрую под кровать, Индржих нерешительно переминается с ноги на ногу. Завалиться сразу спать или всё-таки спуститься вниз? С одной стороны, натруженную спину ломит страшно, аккуратно заправленная постель так и манит. С другой… Индржих мельком глядит на кровать Яна — разворошённую, кое-как прикрытую лёгким одеялом — и со вздохом идёт к двери.       В зале внизу его встречают несколько малознакомых упитых рож, пьяный в дым Янош и хмурая Катерина, увлечённая вымачиванием в огромной миске каких-то тряпиц. Венгр покачивается на скамье рядом, как чучело на ветру, и дважды промахивается, пока пытается ухватить пивную кружку, но Индржиху рад от всей души. Наверное. Говори он сейчас по-чешски, можно было бы определить вернее — да только в последнее время, надравшись, Янош болтает на всех языках, которые знает, вперемешку.       Индржих с сочувствием хлопает его по плечу и осторожно дотрагивается до локтя Катерины:       — Не знаешь, где пан Птачек?       Катерина отвлекается от миски — вблизи Индржих наконец видит, что она замачивает повязки в травяном настое. На уставшем лице при виде Индржиха мелькает короткая скупая улыбка. Всё равно что солнечный зайчик, сверкнувший в морщинистой речной глади: разок моргни — упустишь.       — На стрельбище, с Кубенкой, — отвечает она и возвращается к работе. Ткань под её пальцами истекает душистым паром, кожа вокруг ногтей распаренная. Горячо, наверное, до ужаса.       — Тебе помочь? — спрашивает Индржих.       — Нет, Индро, спасибо, управлюсь сама. Иди лучше Птачеку своему помоги, ему нужнее.       Тон у неё не встревоженный, скорее насмешливый, но Индржиха всё равно будто ухналями к полу прибивает. Во что Ян умудрился вляпаться на этот раз? Бога ради, Индржиха не было-то всего неделю с лишним!       — Да не переживай ты так, всё с ним нормально, — мельком глянув на его лицо, с ворчливой улыбкой говорит Катерина. — Но утром тут был гонец из Ратае — как я поняла, вольная жизнь нашего паныча подходит к концу, и он не очень-то этому рад. Таскается весь день по корчме и стрельбищу, всех раздражает.       Индржих только вздыхает. Ну да, недоволен Ян обычно громко; если у него плохое настроение, значит, в скором времени оно испортится у всех вокруг тоже. А если это не произойдёт само, из христианского сочувствия к ближнему своему, то Ян процессу посодействует лично.       — Понятно, — кивает Индржих и отступает на шаг, чтобы не мешать Катерине выбраться из-за стола. Он снова предлагает помощь, на этот раз с тем, чтобы донести увесистую миску до комнаты, — Катерина снова только отмахивается:       — Иди уже, пока там никого не застрелили к едрене матери. Я, если что, буду у Яна — своего, не твоего.       И она, перекинув косу через плечо, исчезает вместе с миской и повязками на лестнице. Янош горестно что-то восклицает ей вслед: Индржих из мешанины слов узнаёт только «kobieta», «egyedül» и вездесущую «курву». Гениальная в своей простоте мысль о том, что за неимением Катерины Янош переметнёт всё внимание на него, приходит с большим опозданием, и вовремя слинять замешкавшийся Индржих не успевает. Приходится остаться за столом на десяток минут и одну кружку пива, только тогда Янош наконец от него отлипает, и то — после того как он трижды объясняет Венгру, что ему срочно надо найти Яна.       — Аch, twój przyjaciel! — улыбка у Яноша печальная. — Oczywiście.       Больше Янош его не держит, и Индржих, напоследок коротко пожав ему руку, направляется к выходу на стрельбище. По пути наталкивается в коридоре ещё и на датого Чёрта, но от этого отвязаться не в пример проще: Индржих просто чокается с ним разочек, глотает пива и прицельным словесным пинком отправляет Гинека в сторону Яноша. Даст бог, эти двое окажутся примерно в одинаковом состоянии и смогут друг друга понять.       Несмотря на вечер и скорые сумерки, Ян и вправду оказывается на стрельбище. Индржих, по-прежнему сжимающий в руке кружку уже нагретого пива, позволяет себе маленькую вольность и какое-то время молча наблюдает за ним издалека. Видит чуть напряжённую выпрямленную спину, расставленные ноги, каждое отточенное движение: Ян снова и снова вскидывает лук, накладывает и плавно спускает стрелу. В центр мишени попадают не все, но многие. Красиво.       И Ян, сосредоточенный и хмурый, красив сейчас почти до неприличия. Индржих просто смотрит: на абрис лица, когда он оборачивается за новым пучком стрел; на крепко обнимающие рукоять пальцы, пока он целится; на уверенную стойку. Чёрт — не Гинек — разберёт, наслаждается он этим зрелищем скорее как воин, у которого с луком отношения не сложились, или… кхм, иначе.       Ещё до поездки в Троски Ян учил его стрелять — пытался учить, если точнее. Вообще-то ученик из Индржиха был толковый, это подтвердили бы и сотник Бернард, и ужицкий писарь, и аптекарь из Ратае; чтение, меч с булавой, врачевание, травничество — всё, за что брался, он освоил быстро. Откуда что взялось, сам не знал: в Скалице… дома отец без конца распекал его за леность, а мама дразнила «голубыми кровями». До гибели Скалицы, видимо, ничему учиться не хотелось, после — пришлось.       При этом ни лук, ни арбалет ему упорно не давались. Может, из-за недостатка практики или слабого глазомера. А может, как раз из-за Птачека: ещё в Ратае пан настоял, что учить стрельбе своего дорогого друга будет непременно он, — кто же ещё? Вот только каким бы великолепным лучником ни был Ян сам по себе, учитель из него оказался неважнецкий. Не хватало ему ни терпения, ни выдержки, и даже собственный талант скорее мешал: ну не мог Ян понять, как у Индржиха получается промахиваться по соломенной мишени меньше чем с десяти локтей. Какое-то время он, кажется, был искренне уверен, что Индржих делает это нарочно, — а он бы, глядишь, и делал, если б у него от других проблем башка не пухла.       Они пытались возобновить уроки и здесь, в «Чёртовом месте». Получалось ещё хуже — просто теперь по совсем другой причине.       Индржих вдруг понимает, что откровенно любуется ногами Яна, и торопливо отводит взгляд. Неловко прокашливается: рядом нет никого, кто мог бы заметить, но стыдно становится всё равно. Вот это уже точно не взгляд воина, полный уважения и беззлобной зависти.       Почти смешно от осознания, до чего быстро всё между ними с Яном поменялось. Раньше она была — эта зависть, желание научиться так же. Теперь влюблённость окрашивает всё светлыми красками, и даже в собственном бессилии как стрелка Индржих видит чуть ли не божественное провидение: он, мечник, и Ян, лучник, уравновешивают друг друга, образуют хорошую боевую связку. От этой мысли каждый раз становится приятно на душе и хочется по-идиотски улыбнуться.       Как будто так и надо. Как будто так правильно.       Краем глаза уловив какое-то движение сбоку от Яна, под навесом, Индржих косится влево и только тогда замечает Кубенку. Тот стоит в сторонке с кружкой в одной руке и пучком стрел в другой, что-то говорит Яну вполголоса. Слов не разобрать, но лицо у наёмника, как обычно, глумливое. И Ян то раздражённо поведёт плечом, то вздёрнет нос, что-то отвечая. Злится. Кажется, Индржих и правда явился как нельзя вовремя: ещё чуть-чуть, и кого-то тут точно нашпигуют стрелами. Жижкин-то глаз хотя бы по дурости чуть не выбили, а не в пылу безобразной ссоры…       — Пан Ян, — приблизившись, негромко зовёт Индржих. Приветственно взмахивает рукой в сторону Кубенки, успевает заметить, как тот машет кружкой в ответ, — а потом Ян оборачивается, и Индржих забывает про Кубенку напрочь, как и про всё остальное.       На угрюмом лице Яна, стоит ему увидеть Индржиха, расцветает улыбка. Оно проясняется за мгновение, озаряется внутренним светом; смотреть на него сейчас — всё равно что смотреть на свечной огонёк сквозь тонкую ткань.       — А-а, вернулся всё-таки, мой блудный оруженосец, — с деланым недовольством в голосе, которое ну вот совсем никак не вяжется с широкой улыбкой, говорит Ян. Перехватив одной рукой и лук, и снятую с тетивы стрелу, он шагает к Индржиху, дружески хлопает по плечу. — Я уж и не ждал.       Врёт, конечно: ждал, Индржих точно знает. Видит в тоскливом заломе бровей, в крошечной морщинке между, во взгляде, не отрывающемся от его лица, — да во всём. Даже усталая, печальная тень в его глазах на миг исчезает.       Ян негромко кашляет и, едва заметно выгнув бровь, косится на Кубенку. Только тогда Индржих вспоминает, что они вообще-то не одни и смотреть на Яна с неудержимой нежностью не стоит.       — Прости, пан, меня задержали, — кое-как вспомнив, на чём они остановились, признаётся он. Ян заинтересованно склоняет голову чуть набок, смотрит опять в глаза, путая Индржиху мысли:       — Очередная весёлая история?       — Страшная тоже, — улыбается он. — Пойдём в зал, закажем пива и вина, я расскажу.       Хочется взять его за руку и уволочь наверх, за закрытую дверь. Но нельзя, конечно, и даже не из-за косых взглядов Стаи: Индржих почти уверен, что, узнай они правду, дело кончилось бы бесконечными издёвками и громогласными стенаниями Гинека по незавидной судьбе сродницы. Проверять он бы, разумеется, ни в коем случае не рискнул, но не верилось ему, что Ян Жижка побежит жаловаться ближайшему инквизитору на двух содомитов, один из которых синицу в глаз стрелой бьёт со ста шагов, а второй недавно руки от крови отмывать не успевал по Жижкиным делам. Нет, атаман слишком практичный человек, чтобы разбрасываться такими полезными содомитами. И даже рожу вряд ли кто скривит — что Стая, про Яноша не знала, про Комара? Да Индржих в жизнь не поверит.       И всё же он отчётливо понимает, что никуда Яна не потащит. Ни наверх, ни в каморку у кухни, ни в темноту конюшни. Пойдёт за ним, как послушный грустный бобик, в зал: пить пиво, травить байки, ответственно делать вид, что заглядывается на жопу подавальщицы, и обыгрывать своего жутко невезучего пана в кости. Потом они поднимутся в комнату, и ещё какое-то время ничего не будет. В этот раз Индржих уезжал надолго, поэтому вряд ли у Яна терпения хватит хотя бы на час, но сделать так, как хочется Индржиху, — облапить собой с порога, кусая чужие губы и вслепую захлопывая дверь ногой, — он точно не сможет.       Они ведь, курва мать, договорились.       — Так что, я выиграл, получается? — вмешивается Кубенка, увидев, что паныч собрался уходить.       Ян немедленно закатывает глаза. Жестом просит Индржиха подождать, разворачивается обратно к мишеням и, даже не возвращаясь к ограде, прямо так накладывает последнюю стрелу.       — Удачи, — задрав нос, фыркает он. Выпущенная им стрела, разумеется, дрожит оперением в самом центре рисованного круга. — Надеюсь, ты вёл счёт и сможешь подсчитать очки без моей помощи.       — Большой отрыв? — вполголоса уточняет Индржих, пока Ян за локоть утаскивает его обратно к корчме. Пан пожимает плечами:       — Понятия не имею, я и сам не считал.       Сдерживая улыбку, Индржих слышит, как у них за спинами матерится Кубенка.

*

      Всё выходит почти так, как Индржих и думал: корчма, дрянное пиво, игра в кости, рассказы о монастыре. Почти, потому что он очень скоро понимает: Ян его не слушает. Пытается слушать — может быть, но получается не очень. Глаза у пана грустные, в улыбку не верится при всём желании.       Ну конечно, гонец из Ратае. Чего Индржих ожидал?       — Хочешь, пойдём наверх и поговорим? — спрашивает он, прервав на середине рассказ про погоню за Захариешем.       Ян вздрагивает и чуть ли не голову в плечи втягивает. Отводит взгляд, прикладывается в очередной раз к вину.       — Брось, Индро, я слушаю. Дальше что было?       Индржих сдерживает вздох, но не спорит — послушно заканчивает, безжалостно комкая остаток рассказа так, что он умещается в два-три предложения. Над столом повисает тишина, Ян высматривает что-то на дне кружки с вином, вновь провалившись вглубь себя.       Безумно хочется погладить его колено под столом или хотя бы прижаться носком сапога к его щиколотке. Вместо этого Индржих просто молчит и, допивая пиво, украдкой посматривает на Яна поверх кружки. На сердце неспокойно, застывшее лицо пана делает только хуже. Весь день Ян наверняка злился, кипел, язвил, — он всегда так делает, если расстроен, — а теперь, когда рядом Индржих, он как будто сдувается. Силы разом кончаются, на смену негодованию приходит вялая тоска. С одной стороны, безусловно, приятно, что с Индржихом Ян немножко меняется, — пускай даже потому лишь, что успел соскучиться. С другой, было бы лучше, если бы Ян наконец сорвал злобу по-настоящему.       — Ладно, — прерывает его размышления Ян и со вздохом осушает свою кружку до дна, — ты прав, пойдём наверх. Нет смысла откладывать разговор.       По пути их пытаются затащить за стол к Яношу, Чёрту и вернувшемуся со стрельбища Кубенке, но Яну достаточно скривить лицо, а Индржиху рядом беспомощно развести руками, чтобы Стая с недовольным гулом отстала.       — Есть всё-таки какие-то преимущества в твоей высокородности, — тихо говорит Индржих, пока они плечом к плечу поднимаются по лестнице; руки оттягивает увесистый панский лук.       Ян фыркает:       — Да ну, думаешь?       — Конечно. Когда я не хочу что-то делать, мне не приходится придумывать никаких оправданий, достаточно упомянуть твоё имя и сделать виноватое лицо. Все сразу думают, что ты самодур, а меня жалеют.       — Козёл, — Ян пихает его в плечо. — Редкостный.       Но он улыбается, и сердце Индржиха на миг сладко замирает, стиснутое тёплым, нежным чувством.       В их комнате уже совсем темно. Через открытое окно струятся свежий воздух, слабые отблески факельного света и пьяная разноголосица.       — Сейчас, подожди, — просит Ян, и Индржих, пристроив его лук у кровати, покорно замирает. Смотрит в тишине, как Ян зажигает фитиль в плошке с маслом: высечь искру у него получается не сразу, но он молчит, не ругается себе под нос, даже не хмурится. Улыбки нет давно — пропала ещё на пороге.       Когда фитиль наконец занимается, Ян ставит плошку на пол и опускается на корточки перед своим сундуком. Почти сразу встаёт, разворачивается к Индржиху: в одной руке лампа, в другой — письмо. Ян набирает воздуху в грудь, готовясь что-то сказать, но в итоге просто без единого слова протягивает письмо Индржиху.       Пока тот разворачивает пергамент, Ян занимает себя как может: закрывает дверь на засов, опускает плошку на табурет, оставляя свет Индржиху, а сам отходит к кровати в конце комнаты, чтобы принести вторую лампу и зажечь от первой. Индржих видит всю эту суету лишь краем глаза, с головой уйдя в злосчастное письмо. Взволнованный взгляд скачет по строчкам, как вспугнутый заяц.       Приветствия, обязательные перечисления титулов, какие-то малозначимые новости из Ратае, вопросы о здоровье… шелуха, бессмыслица. Где суть?       Как обычно, в конце. Всё оказывается чуть хуже, чем он надеялся: Гануш не просто напоминает Яну о необходимости явиться на собственную свадьбу, а назначает конкретный срок. Через две недели их с Яном ждут в Ратае. Через три… через три будет свадьба.       Индржих вскидывает взгляд. Ян стоит в дальнем конце комнаты, в пятне света от лампы, теребя нервными пальцами рукав пурпуэна и покусывая губу. Взгляд мечется по кругу: лицо Индржиха, письмо в его руках, пол, снова Индржих. В глазах — темнота, подёрнутая поволокой бессилия и печали.       Что Индржих может ему сказать? Надо ли вообще? Ян рассчитывал на разговор, когда вёл его сюда и давал письмо, но что, что ему сказать?       «Поздравляю»? Ха. Даже если он попытается сделать искренний вид, Ян не настолько дурак, чтобы поверить. Раньше прозвучало бы как дружеская подколка — сейчас прозвучит как издёвка, притом беспричинно жестокая и несправедливая.       «Сочувствую»? Уже честнее, но к чему, зачем Яну его сочувствие? Смысла в нём — ни капли, как и во всём остальном.       Какая-то его часть хочет Яна обнадёжить. Повторить то, что он сказал в прошлый раз, больше месяца назад, сразу после снятия осады: «Мы что-нибудь придумаем». Но теперь-то Индржих точно знает, что это ложь, и солгать Яну вот так, осознанно… ну, он не может, язык не повернётся.       Больше всего хочется сказать: «Тогда иди ко мне». Самому сделать шаг навстречу, притянуть и притянуться, обжечься о его боль — опалить своей. Но слова встают в горле горьким комом: приказы тут отдавать должен не он. Решать не ему, никогда не ему.       В итоге Индржих делает то единственное, на что ему хватает бесстыдства, — предлагает. Говорит то единственное, что может; то единственное, что имеет хоть какое-то значение сейчас:       — Ян.       И Ян отвечает. Выдыхает едва слышно:       — Индро, — и шагает к нему первым. Протягивает руку, смотрит почти отчаянно. Успевает прошептать: — Это…       Но Индржих уже получил согласие. Индржих уже пересекает комнату и подхватывает его протянутую руку, дёргает пана на себя, подаётся навстречу — врезается в него всем телом, сминая его раскрытые губы своими. Он не хочет слышать «это ошибка», «зря», «нам не следует». Он и так это знает. Только что это меняет?       Ян хрипло стонет ему в рот. Жадно и цепко обвивает за шею руками, когда Индржих, выронив письмо, подхватывает пана под бёдра и закидывает его ноги себе на пояс. Господи, какой же он тяжёлый. Индржих ни за что не уронит, ни за что не отпустит. Позже — да, придётся, но только не сейчас.       Внутренний голос глумливо тянет: «Вот и поговорили», — прежде чем заткнуться до самого утра.       Воздуха не хватает, в голове муть, под зажмуренными веками пляшут круги, а в висках стучит пульс: рвано-бешеный, оглушающий. Индржих не сразу соображает, куда ему двигаться, собирает спиной Яна одну стену, другую, цепляет коленом скамью, пока наконец не усаживает пана вслепую на стол. Что-то тут же валится на пол, Индржих даже на спор не сказал бы, что именно. Глухой удар, дробный перестук по деревянным доскам, вязкий всплеск — вот блядь, кажется, они сшибли чернильницу.       Ян писал ответ?..       — Плевать, — бормочет Ян ему в губы, лихорадочно распуская ремень у Индржиха на поясе. Голос, пальцы, напряжённая венка на шее — всё дрожит. Он дрожит, всем телом, всем собой. — Плевать, Индро. Быстрее…       — Окно, — не размыкая поцелуя, всё-таки умудряется предупредить Индржих. Им надо закрыть окно, срочно.       — Да, конечно, да…       Ян его не слышит. Ян сдёргивает с него ремень вместе с ножнами и с облегчением отшвыривает в сторону. Индржих полстраны оббегал в погоне за отцовским мечом, стольких людей за него убил, а Ян так просто его отбрасывает. Индржих недовольно цапает его за нижнюю губу — Ян в ответ стонет и толкается ему в рот языком.       Да и хрен с ним, с этим мечом. Но окно… А чернильница — кто отмывать-то потом будет?..       Ладони пана взлетают вверх, к вороту чужого гамбезона, распахивают нетерпеливо. Ян припадает губами к шее Индржиха, жадно кусает под челюстью, и глаза сами собой закатываются под веки. Резко становится не до испачканного пола, не до открытого окна — хочется только стонать и плавиться под его руками и языком, притираться к нему всем телом.       — Как ты хочешь? — коротко прихватив зубами за мочку уха, торопливо шепчет Ян. Индржих улыбается, не открывая глаз: Ян спрашивает каждый раз — и каждый раз получает одинаковый ответ, но спрашивать не прекращает.       Как же Индржих его любит.       — Без разницы, — выдыхает он и отстраняется, чтобы снова поцеловать своего пана в губы. Цепляется за взгляд Яна, видит в его зрачках голодное тёмное пламя: там страсть сплетается с болью, предчувствие беды — с предчувствием наслаждения.       — Тогда твой рот, — тихо говорит Ян, прикипая взглядом к его разомкнутым губам. Цепляет большим пальцем нижнюю, заворожённо смотрит, с какой покорностью Индржих ему позволяет. — Хочу твой рот.       С Яном хорошо и немножко больно. Всегда: когда он берёт Индржиха, когда отдаётся ему сам; ласкают они друг друга руками, ртом или членом — неважно. Дело не в сопротивлении тела, или, по крайней мере, не только в нём. То, что случается между ними из раза в раз, из раза в раз кончаясь одинаково… оно неизменно про отчаяние и тоску, неизменно торопливо и судорожно: быстрее, быстрее, скоро всё кончится, времени мало — так невыносимо мало, что охота выть.       Это каждый раз — ошибка. Индржих совершал бы её снова и снова, если бы только мог. Ровно это он намерен сделать и сейчас.       Он падает на колени перед столом, на котором сидит Ян. Спешно задирает полы золотистого пурпуэна, накрывает ртом член прямо через ткань брэ — и Ян у него над головой стонет в голос. Закусывает кулак, часто моргает, разводит ноги шире.       Ошибка. Не надо. Будет больно горлу и сердцу, будет ныть челюсть, будет противно тянуть в груди.       Путаясь в завязках чужих шосс, Индржих уже знает: как только пик останется позади, как только Ян выплеснется ему в рот, как только вернёт долг и доведёт до края самого Индржиха, как только горячка страсти схлынет хоть немного — наступит сожаление. Прозвучит безмолвное, но отчётливое обещание: это было в последний раз, больше никогда. Это только травит душу, делает только больнее, это ошибка.       Так происходит каждый раз — одному богу известно, сколько этих разов было и ещё будет. Индржих многое бы отдал за знание, пересекли ли они середину, иды этого бесконечного месяца: где этих разов осталось больше, позади или впереди? Как угадать, как почувствовать? Он понятия не имеет.       Но пока это длится, пока есть хоть какое-то время… Он закрывает глаза и подаётся вперёд. Смыкает губы, глухо стонет, обнимая ртом горячую головку члена. Пока Ян согласен делать первый шаг — Индржих будет делать шаг навстречу.

*

      Из отмеренных им двух недель одна проходит настолько быстро, что Индржих и заметить не успевает. За эти семь дней они трижды оказываются в постели. Хотя до собственно постели добираются только в первый раз — и Ян под ним глотает собственные крики, выгнув спину, широко раскинув ноги и вцепившись в измятые простыни. Второй раз случается в купальне, где Ян, оседлав его бёдра, сжимает в кулаке два члена и за несколько минут доводит их обоих до позорно быстрой разрядки. Третий — на охоте, на расстеленном у костра плаще, и Индржиху плевать, что локти и колени будут в синяках: он наконец-то может не скрываясь стонать, пока Ян берёт его сзади. От его пальцев на бёдрах остаются следы, от его неразборчивого горячего шёпота поджимается низ живота, от его почти пристыженного выражения лица наутро хочется зарычать.       Трижды. За одну неделю — хотя до этого держались, бывало, и по пять дней, и по шесть. Кажется, чем ближе эта проклятая свадьба, тем безрассуднее они с Яном становятся, тем откровеннее теряют контроль. Всё летит в пропасть: с дребезгом, вдребезги. Индржиху всё равно. Урвать бы ещё хоть немного, пока это возможно, — остальное потом.       — Нам нужно съездить в Кутна-Гору, — нарочито беззаботно говорит Ян между двумя ложками мясной похлёбки: Индржих сварил из зайца, подстреленного паном рано утром. Ян осторожно дует на ложку — Индржих жадно смотрит поверх костра на его вытянутые губы, но быстро смаргивает наваждение и отводит взгляд. Лишь облизывается невольно, пока ворошит палкой затухающие угли.       Этот голод хоть когда-нибудь получится утолить?       — Зачем нам туда? — собравшись с мыслями, уточняет он.       — Развеемся напоследок, погуляем по большому городу. И одежду на свадьбу купим.       В груди, под сердцем, стягивается очередной крошечный узелок, как и всякий раз, когда Индржих слышит это сраное слово.       — Что, думаешь, Гануш до сих пор не выписал для тебя какого-нибудь баснословно дорогого портного из Праги? — интересуется он. Курва. Надеялся, получится ровно, спокойно, с насмешкой, — а в итоге самому противно, до того ядовито вышло.       Ян, конечно, тоже это слышит. Взгляд становится сочувственным, но всего на миг — уже в следующий пан скалится, пожимая плечами:       — Если и выписал, это не мои проблемы. К алтарю меня потащат против воли, невесту я не выбирал и даже в глаза не видел — пускай хотя бы тащат к ней в том, что я выберу сам. На такую малость я дядю уж как-нибудь уболтаю.       Ухмылка у него кривая, глаза — больные, хотя знай его Индржих хоть чуточку хуже — в жизни бы не заметил, притворяется пан хорошо. Очень хочется прижать его к себе и проверить, сможет ли Гануш выцарапать Яна у него из рук.       Ну вот как ему в чём-то теперь отказать?..       Индржих и не отказывает.       Уезжают они из «Чёртова места» в тот же день: к полудню возвращаются с охоты, наскоро заскакивают в купальни, чтобы освежиться, а через пару часов, собрав вещи и попрощавшись со Стаей, уже выдвигаются в путь. Катерина — единственная, кто их провожает — недовольно хмурится: отпускать их куда-то посреди дня, обрекая на ночёвку в дороге, ей явно не по душе. В обычной ситуации Индржих был бы того же мнения, но неуёмная энергия Яна, получившего на что-то согласие, не поддаётся никакому удержу. Пытаться усадить пана на место и заставить ждать, когда он рвётся действовать, — верный способ обеспечить себе головную боль, легче плюнуть и уступить.       Окончательно жалеть о своём решении он перестаёт ночью, у костра на привале, когда Ян накрывает его собой и вклинивается между разведённых коленей.       — Как ты хочешь? — жарко шепчет он Индржиху в губы.       — Мне всё равно, — отзывается тот, за волосы оттягивая голову Яна назад, чтобы облизать доверчиво выставленное горло. Языком собирает с его кожи пот и отблески огня, выдыхает в ухо: — Без разницы как. Без разницы…       …Ян видит десятый сон у Индржиха под боком, свернувшись калачиком на самом краю лежанки, а он всё смотрит на давно потухший костёр, рассеянно поглаживая пана по волосам. Только когда начинает заниматься промозглый рассвет, он осторожно обнимает Яна со спины и, уткнувшись носом ему в затылок, забывается коротким беспокойным сном.       Просыпается через пару часов от того, что Ян ужом выкручивается у него из рук. В глаза ему пан не смотрит, но и не ругается. Молчит. Видимо, думает, что сам подкатился к нему под бок ночью, — или что Индржих обнял его во сне, не осознавая этого. Индржих не настолько дурак, чтобы сказать правду.       А вот понять, что же со всем этим делать, ума ему определённо не хватает. Занять у кого, что ли?..       В напряжённой тишине следуя за Яном по тракту к Кутна-Горе, Индржих невидяще смотрит ему в спину. Отдохнувшая Сивка идёт ровно, дорога пустая, одного движения шпорами было бы достаточно, чтобы поравняться с Яном и наконец поговорить. Вот только они уже поговорили. Более того: они уже договорились.       Если совсем начистоту, Индржих ведь и правда не дурак. Да даже если бы был! То, что их нелепый договор не работает, очевидно за версту не то что дураку — последнему деревенскому идиоту. Бога ради, блядь: они нарушили его через два часа после заключения, едва успев закончить непростой разговор и ударить по рукам! Ещё в Сухдоле решили, что смысла продолжать нет, что скоро свадьба, что между ними случилась приятная, в моменте даже необходимая, но ошибка, — а потом слово за слово, Индржих сел перевязывать Яну раненое плечо, поймал один-единственный тоскливый взгляд, случайно посмотрел на его приоткрытые губы… и в следующий миг уже нагибал своего пана над столом, пока тот, матерясь сквозь зубы, здоровой рукой торопливо развязывал свои брэ. Потом был привал у ручья по пути в «Чёртово место». Потом очередная охота и тихий лес. Потом урок стрельбы — и ноги Яна у Индржиха на плечах. Потом… Это просто смешно!       «Ну так скажи ему об этом», — предлагает внутренний голос. Индржих стискивает зубы и отводит взгляд от едущего впереди Яна.       Давно бы сказал, ещё в тот самый день в Сухдоле. Но он знает Яна лучше многих, может быть — лучше всех. Знает его упрямство, его болезненное самолюбие. И Индржиху страшно. Ян рад обманываться этим чёртовым договором, который в лучшие времена работал дай боже дней пять, а сейчас не держится и суток, — Индржих рад подыгрывать. Что ещё ему остаётся? Жениться-то в итоге не ему, а значит, и решает тут не он. Отчасти Индржих даже понимает своего пана: одно дело — оставлять себе отходной путь, надежду прийти рано или поздно к правильному решению, пускай и оступившись пару раз в процессе; совсем другое — окончательно признать, что ни хрена у них не получается, а что с этим делать — непонятно.       Себе Индржих давно уже не врёт: он влюблён в Яна. И ему пиздец как страшно.       Потому что себя он, к сожалению, тоже знает. Чувствует, что скоро сорвётся и всё-таки вспылит. Честно скажет Яну: это не договор, а какая-то херня; потребует то, на что не имеет права. Будет ссора. И где гарантия, что в Яне не взыграет упрямство? Какова вероятность, что он не начнёт лучше держать себя в руках исключительно в пику Индржиху, назло? О-о, это он умеет, кому, как не Индржиху, оставшемуся в одиночестве у тросковицких колодок, это знать. Готов ли он рискнуть и, если не повезёт, лишиться того немногого, что имеет сейчас, потерять Яна насовсем — а главное, ради чего рискнуть, зачем? Рано или поздно Ян оказывается в его постели всё равно. Так ли важно, что в промежутках между такими ночами они делают вид, что ничего между ними не изменилось, и играют в дружбу? Она вообще ещё есть, эта дружба, или вместо неё только боль — бесконечная, ненасытная?       Будет ли между ними хоть что-то теперь, после Сухдола, кроме этой боли?       У Индржиха начинает ломить в висках.       — Ну наконец-то! — обрадованно восклицает Ян, вырывая его из мысленного болота, за последний месяц исхоженного вдоль и поперёк, почти истоптанного в камень. Индржих коротко мотает головой, приходя в себя, и поднимает взгляд: Ян сидит в седле вполоборота к нему и указывает рукой на очертания города на горизонте. На губах усталая, самую малость неловкая улыбка.       Отошёл уже от утренней неприятности, значит. Готов снова делать вид, что между ними — что-то простое и понятное, а не хаос противоречивых неуправляемых чувств. Яну в этом плане, наверное, легче, он от природы отходчивый, подвижный. Индржиху, более основательному и неторопливому, с неповоротливым сердцем, прыгать между ролями друга и любовника гораздо тяжелее.       Он всё равно давит из себя ответную улыбку и пришпоривает кобылу, чтобы поравняться с Яном.

*

      Ютиться в «Чёрной лошади» или «Дыре» Ян не стал бы в любом случае, это было понятно заранее. Но и лучшая комната в «Императоре Карле» для Индржиха, признаться, становится полнейшей неожиданностью. Утешает только то, что её пан Птачек снимает для себя, Индржиху как оруженосцу и телохранителю достаётся соседняя, поскромнее. Доведётся ли ему в ней поспать этой ночью — вопрос, как всегда, открытый.       Он едва успевает перетаскать наверх вещи и вытянуться на кровати, давая отдых гудящим ногам и больной голове, как Ян без стука вваливается к нему в комнату и бесцеремонно плюхается на постель рядом. Пихает в бок:       — Э-э, нет, друг мой, вставай! Сначала портной, а потом уже купальни, вино и отдых!       — Что, прости? — ворчливо уточняет Индржих, не открывая глаз. — Сначала дело и только потом веселье? Ты где успел головой стукнуться, Птачек?       — В Небакове, — хмыкает Ян.       Индржих приоткрывает один глаз, искоса глядит на него — успевает поймать нечитаемый взгляд, прежде чем Ян резко отводит его куда-то в окно. Ну, хотя бы не одному Индржиху нравится разглядывать своего… друга исподтишка. Это радует.       — На жалость давишь, — открывая второй глаз, вздыхает он и с неохотой садится на постели. Трёт пальцами веки: спать хочется ужасно. — Твоё счастье, что на мне это работает.       — О, я знаю! Иначе б не давил, — отзывается чрезвычайно довольный собой Ян. Торопливо напоминает, заметив, как Индржих задирает ногу: — А ещё моё счастье — что я шляхтич и меня нельзя пинать.       Пару мгновений Индржих раздумывает, стоит ли это мимолётное удовольствие колодок. В итоге решает, что нет, и с очередным страдальческим вздохом поднимается с кровати.       Первым делом Ян зачем-то тащит его через полгорода к Градеку, хотя Индржих точно знает, что на Овсяном рынке нет ничего, что удовлетворило бы вкус Яна, — кроме симпатичных торговок. Хм, или теперь и торговцев тоже? Индржих задумчиво наблюдает за Яном, но тот только таскается по лавкам и рядам с кислой мордой, не выказывая ни малейшего интереса ни к мужикам и бабам за прилавками, ни к непосредственному содержимому этих самых прилавков.       — Ну, проверить стоило, — бодро заявляет Ян, прежде чем в очередной раз обойти фонтан и двинуться к Верхнему рынку. Индржих, от которого пан ещё три лавки назад откупился медовой коврижкой с тёртыми яблоками, чтоб не нудел, особо не возражает: слишком вкусно.       Портной в доме на углу Верхнего рынка Птачеку тоже не нравится. Пан собачится с ним целую вечность, соревнуясь в остроумии и торгуясь за тряпьё, которое даже не собирается покупать, — Индржих наблюдает философски, прислонившись к двери рядом с охранником и молча догрызая коврижку. Если Яну надо отвести душу — пусть отводит.       — Скаред несчастный, — выносит вердикт Ян, едва за ним захлопывается дверь на улицу. Индржих согласно угукает, облизывая сладкие от мёда пальцы. — Сколько он за дублет просит — я тебе в год не плачу!       — Ты мне вообще не платишь, — беззлобно фыркает Индржих. В ответ на раздражённый взгляд Яна разводит руками: — Что? Пряник кончился, мне снова нечем занять рот, так что терпи.       Ян сдавленно бормочет что-то себе под нос — наверняка непристойные альтернативы на заданную тему. Индржих только усмехается.       У порога следующей портняжной лавки Ян вдруг останавливается, да так резко, что Индржих чуть нос себе не ломает о его белокурый затылок.       — Слушай, Индро, — развернувшись, говорит он, — а кто тебе вообще платит?       Индржих задумчиво чешет макушку.       — Когда как и смотря за что. В Ратае сотник какие-то гроши давал за уши. Гануш платил, Радциг — тоже бывало, ну и ты ещё пару раз. Но вообще я и сам справляюсь.       Ян хмыкает, плотно сжав губы, а потом кивает и исчезает в лавке. Индржих послушно заходит следом.       Тут Яну, кажется, нравится гораздо больше — по крайней мере, пока он кружит над полками, на лице у него не появляется выражения, от которого свернулась бы даже прошлогодняя простокваша. Учтивый немолодой мастер за прилавком им не надоедает, на любые вопросы Яна отвечает без заминки и обязательно с поклоном. Цены здесь вдвое выше, чем у давешнего «скареда», но Яна это не смущает.       Наконец, удовлетворённо кивнув, он жестом подзывает к себе Индржиха от привычного места у двери и поворачивается к портному:       — Вот на него дублет праздничный. Зелёный… нет, — Индржих ловит на себе его сосредоточенный взгляд, — лучше тёмно-синий, как… в общем, тёмно-синий.       Ему кажется, или Ян избегает смотреть ему в лицо?       — Ты в порядке? — подойдя к пану и сделав вид, будто тоже разглядывает прилавок, тихо-тихо спрашивает Индржих, стóит портному исчезнуть в мастерской. Скучающий у входа охранник у них за спинами, судя по звукам, занят тем, что ловит туповатую и сонную осеннюю муху, но Индржих всё равно понижает голос почти до шёпота.       Ян, не отрывая взгляда от прилавка, кивает. Перебирает пальцами кожаные пояски с тиснением и симпатичными узорчатыми пряжками. Индржих с искренним удивлением наблюдает за тем, как Ян краснеет: отчаянно, ярко и очень быстро.       Возвращается портной. Индржих, скинув пурпуэн и оставшись в одной рубахе, натягивает принесённый им дублет. Он в красивых одеждах не понимает ровным счётом ничего: ну, цвет насыщенный и дорогой, ткань приятная, плотная, в плечах и талии чуть широковато — вот и всё, что он может сказать.       — Посветлее, — просит Ян, обойдя его кругом. — И пояс нужен.       Наконец, пару дублетов и пятóк поясов спустя, он остаётся доволен. Велит мастеру снять с Индржиха мерки бечевой, чтобы ушить дублет, самому Индржиху позволяет выбрать шоссы — он тыкает пальцем в первые попавшиеся, какие подешевле, и Ян тут же, скривясь, отбирает у него право выбора обратно. Подумав, указывает на охристо-жёлтые, плотные и с узором, — Индржих смиренно кивает. А вот хлипкий пояс, пришедшийся по душе пану, ему не нравится, тут он добивается своего и берёт другой: крепкий, добротный, с красивой латунной пряжкой, на которой высечена забавная птичка.       Когда с его одеждой Ян заканчивает и начинает подбирать свою, Индржих отходит в сторону, к окну: мешать охраннику, сосредоточенно отрывающему мушиные крылышки, неохота. Он так увлечён этим делом, а у Индржиха после совместной прогулки по городу такое хорошее настроение, что само собой появляется игривое желание проверить, заметит ли охранник, если Индржих свистнет с прилавка какую-нибудь мелочь.       К счастью для хозяина лавки, хорошее настроение у Индржиха пропадает довольно быстро. Ян крутится посреди зала в очередном дублете, придирчиво разглядывая пуговицы. Сочащийся из распахнутых окон солнечный свет искрится в его волосах, под расстёгнутым воротом мелькает розоватое пятно на шее — Индржих виновато опускает взгляд в пол.       Сколько меток на нём ни ставь — всё равно Ян не его.       Глядя на то, как портной застёгивает на пане очередной пояс, Индржих видит только женские пальцы, которые будут этот пояс расстёгивать. Он осознаёт, что, скорее всего, мучает себя на пустом месте: вряд ли Ян позволит… ей прикасаться к застёжкам и ремням в первую же ночь. Разденется сам. Но от этого не легче.       Портной опускается перед Яном на колени, затягивает кожаные ремешки у него на голенях. Индржих снова себе не врёт: взгляд, которым он следит за руками мастера, полон горькой ревности. Даже этому человеку дозволено в открытую касаться Яна больше, чем когда-либо будет дозволено Индржиху. Он, конечно, слуга пана, его оруженосец, поэтому может рассчитывать на то, что ему разрешат точно так же встать на колени перед Яном в свадебный день, чтобы застегнуть ремни. Если они будут одни, Ян, возможно, разрешит даже огладить его сквозь шоссы под коленом, поцеловать в бедро…       Индржих в полной мере осознаёт, насколько это унизительно — желать такой малости. Но не желать не может, как бы стыдно ни было. Внутри бродит тоска, густо замешанная на бессильной зависти. А что самое поганое — он ведь знал, что это неизбежно; знал, что ровно так и будет. И всё равно почти без колебаний позволил себе полюбить Яна, вернулся к нему в Сухдоле, позволил…       — Индро?       Индржих моргает и поднимает потерянный взгляд на Яна. Тот смотрит ему в лицо, явно ожидая ответа.       — Прости, что? — переспрашивает Индржих.       — Как тебе, говорю?       Он оглядывает Яна снова, на сей раз осознанно. Зелёный приталенный дублет, льняная рубаха с вышитыми манжетами, чёрный пояс — чего душой кривить, ему идёт. Праздничный плащ до бедра, скреплённый серебристой фибулой, выглядит богато. Ещё и шоссы разноцветные, Ян ему говорил когда-то, как такие называются, — мипарто? мипарт? — но сейчас Индржих не может вспомнить.       — Очень красиво, — помолчав, честно говорит он. В глазах у Яна при звуке его голоса вспыхивает и тут же гаснет ответная тоска. Сдержанно кивнув, пан отворачивается.       Всё время, пока портной снимает с Яна мерки, тот молчит. Индржих молчит тоже, не глядя на него и не чувствуя на себе его взгляда. Ну а что тут скажешь?       Когда они, оставив мастеру указания и оплатив половину заказа, выходят из лавки обратно на улицу, Индржих осматривает толпу горожан, стёкшихся на рынок. Уточняет:       — Теперь за обувью? Тут недалеко есть один…       — Нет, Индро, это давай завтра, — вдруг перебивает его Ян. Индржих косится вбок: пан тоже смотрит куда-то в сторону, нервно обнимает запястье пальцами. Увести в ближайшее безлюдное место, в укромный уголок, каких Индржих знает в Кутна-Горе бесчисленное множество, успокоить и утешить собой — ничего нельзя. Индржих сжимает зубы. — На сегодня хватит с меня дел, пойдём-ка лучше в купальни. Ты говорил, где-то тебя обслуживают бесплатно?       Индржих бездумно кивает, забыв, что Ян на него не глядит, но тот как ни в чём не бывало приказывает:       — Тогда веди.       Значит, искусство смотреть друг на друга украдкой, краем глаза, они освоили в равной мере. Легче ему от этого или больнее, Индржих уже не понимает, и разбираться не хочется.       Это всё равно ничего не меняет.

*

      Индржиху Бета рада искренне, Яну — кажется, не очень. Глаз у неё намётанный, а легкомысленным повесой и бабником от Яна до сих пор несёт за версту, как и от почти любого молодого шляхтича.       — Он хороший, — пока Ян залезает в бадью, вполголоса говорит ей Индржих. — Никого не обидит, слово даю.       Бета с сомнением смотрит на Яна, но в конце концов кивает и исчезает в зале. Индржих, выдохнув с облегчением, отворачивается и начинает раздеваться.       Горячая вода обнимает усталое тело, исходит ромашковым паром, ароматными каплями оседает на лице и волосах. Индржих с невольным стоном вытягивает ноги, насколько хватает бадьи, и откидывается на спину. Тревога и отчаяние, выплывшие на поверхность в портняжной лавке, на какое-то время вновь скрываются из виду, как скользкие донные рыбины в иле.       Ян веселится сперва напоказ, нарочито — потом сам себе верит и расслабляется уже по-настоящему. Индржих с улыбкой наблюдает за ним из своей бадьи. От помощи девочек-мыльщиц отказывается, наливает мыла на отрез ткани, трёт шею и грудь до красноты. Голова немного тяжёлая от заказанного Яном вина из чёрного винограда, но это приятная, сладкая тяжесть.       Ему настолько хорошо, насколько вообще может быть, — пока он не замечает, что Ян ни от чего отказываться не стал.       Не обращая внимания на стекающее с тряпки мыло, Индржих замирает в своей бадье. Не может отвести взгляда от Яна: пан довольно щурится, пока одна девушка растирает ему плечи, а вторая, что-то тихо приговаривая, моет голову. С мокрых волос каплет мутноватая пахучая вода — чертит солёные дорожки по коже, скатывается вниз щекотными бусинами, на свету кажется расплавленным золотом, которое омывает Яна с ног до головы.       В который раз за этот день Индржих отводит взгляд — и тут же, не выдержав, возвращает обратно. Чёртово пятно на чужой шее цепляет, царапает, причиняет почти физическую боль. Индржих помнит, как ночью оставлял его на мокрой от пота коже. Как вслепую стискивал пальцами ягодицы, направляя Яна в себя, заставляя двигаться быстрее, — интересно, там тоже остались следы?       Сейчас Ян, прикрыв глаза, весело рассказывает мыльщицам про Сранку и Клару. Дурной, но обаятельный и молодой, богатый, красивый до боли — кто от такого откажется? Девичьи смешки вьются вокруг него юркими птичками. Индржих смотрит, как одна из девушек, самая дерзкая, с плеском перепрыгивает через бортик и, кажется, садится Яну на колени с намыленной тряпицей в руках. Завеса густого пара скрадывает силуэты, не даёт рассмотреть черты лица, но Индржих знает своего пана хорошо и не сомневается: Ян до предела доволен собой, купается в женском внимании, греется в нём, как разомлевший на солнце кот. Он не сволочь, конечно; ничего между ним и любой из мыльщиц не будет, Индржих знает. Дело не в этом.       Желание пить и улыбаться девочкам Беты резко пропадает. Начинает тошнить — и это, наверное, неправильно. Если он правда любит Яна, разве не должен радоваться, что Яну хорошо?       Как же всё запуталось. Господи, господи, дай ему сил — отпустить, не утопнув в жалости к себе, не причинив никому лишней боли; её и так — с избытком.       Быстро окатив голову, Индржих выбирается из бадьи, заматывает бёдра и уходит к столу с вином. По пути мимолётно касается плеча Яна, сухо просит:       — Не увлекайся, пан, я обещал хозяйке, — и, не глядя на него, отворачивается. Спину жжёт удивлённый взгляд — впрочем, недолго.       После второй кружки вина, уже за столом, одетый и остывший, он немного успокаивается. Устало трёт лицо ладонью. Вроде бы даже понимает, откуда взялась эта с виду глупая и беспричинная злость: с отвычки. В купальнях под «Чёртовым местом» Ян, как и он, не обращал на мыльщиц никакого внимания. Обтирался самостоятельно, поглядывал на Индржиха из-под ресниц, часто просил девочек оставить их одних, чтобы перебраться к нему в бадью и…       Индржих подзывает к себе подавальщицу и берёт ещё вина.       Ян присоединяется к нему, когда в кружке показывается дно. Волосы ещё влажные, лицо раскрасневшееся и гладко выбритое, ворот рубахи расшнурован — Индржиху плохо от одного взгляда на него.       — Ф-фух, — хлопнувшись на скамью напротив и потянувшись, выдыхает Ян, — как же меня распарило. Вино у них, конечно, крепковато, только…       — Надень пурпуэн и застегни ворот, я тебя очень прошу, — сквозь зубы цедит Индржих. Взгляд у Яна становится обиженный, непонимающий, и он тихо добавляет: — У тебя на шее засос с кулак.       Ян, закусив губу, растерянно трёт горло, но слушается: накидывает пурпуэн, прикрывает чёртово пятно. Криво ухмыляется:       — Хорошо, что мы зашли в купальни. Объяснение в случае чего не самое достойное, но убедительное.       Индржих, пересилив себя, молча кивает и в два глотка допивает вино. Перед глазами только одна картина: хохочущая девушка у Яна на коленях.       К его удивлению, сидят они за столом совсем недолго: едва успев остыть, Ян поднимается со скамьи сам и поднимает его, по привычке суёт гроши хозяйке. Та отказывается — Ян пихает деньги первой попавшейся мыльщице, которая, естественно, берёт охотно. Индржих, наблюдающий за этим со стороны, невольно улыбается: ну вот, теперь сюда спокойно можно ходить с Яном, Бета точно возражать не будет. Если только пан, увлёкшись, не наговорил там своим мыльщицам чего-то, что перевесит даже мешочек монет, он ведь может… Мысль о том, что вряд ли им в ближайшее время доведётся вернуться сюда вдвоём, догоняет не сразу.       Он честно пытается не обращать внимания на ревность, тихо клокочущую внутри: отвлекает себя, по дороге из «Зимородка» рассказывает о грандиозной пьянке перед открытием, о том, как с жуткого похмелья оттирал в купальнях полы и, перетаскав на второй этаж кучу бессознательных мужиков, утрамбовывал их в комнату, — Ян смеётся в голос. От этого звука на сердце становится самую малость легче.       На полпути к «Императору Карлу» пан вдруг передумывает насчёт обуви и велит отвести его к башмачнику прямо сейчас. Индржих с сомнением замечает, что уже почти вечер, лавка вполне может быть закрыта, — Ян лишь отмахивается. Им везёт, и мастера они ловят буквально на пороге, с ключом в руке. Индржих готовится к очередному часу увлекательного стояния у двери, однако Ян снова его удивляет: за несколько минут выбирает сапоги оруженосцу, себе покупает две пары остроносых башмаков из мягкой кожи и, пихнув все три свёртка Индржиху в руки, наспех прощается с хозяином лавки.       Всю дорогу Ян ведёт себя как обычно: ноет, что натёр за день пятку до крови, ноет, что устал, и громче остального ноет, что голоден как волк. Но когда Индржих в зале корчмы предлагает отловить подавальщицу и сразу наказать, чтобы ужин принесли пану в комнату, Ян почему-то отказывается. На втором этаже «Императора» он открывает перед Индржихом дверь в свою шикарную спальню и безразлично велит:       — Брось поклажу в сундук у кровати.       Только на середине комнаты, когда у него за спиной щёлкает дверь и слышится стук задвинутой щеколды, до Индржиха доходит, к чему это было, — башмачник, свёртки, спешно изменённые планы.       Вот гад. Заманил.       К сундуку он всё равно идёт, делает, как было велено, и сваливает покупки внутрь — но крышку захлопывает чуть сильнее, чем следовало бы, и повернуться себя заставляет с заметным трудом. Ян стоит у двери, прижавшись к ней спиной.       — Что случилось? — негромко спрашивает он, глядя Индржиху в глаза через всю комнату. Во взгляде читается откровенная мольба: пожалуйста, не ври.       Индржих, наверное, и без того не стал бы. Очередной огромный недостаток того, что его угораздило влюбиться в собственного господина, — больше не получается без стыда и совести лгать ему в лицо. Недоговаривать, умалчивать в мелочах — ещё куда ни шло, но лгать, увы, нет. Жизнь это осложняет на порядок.       — Это из-за… из-за шеи? — не дождавшись ответа, неуверенно спрашивает Ян.       — Из-за этого тоже, — медленно говорит Индржих. Они так и стоят в разных концах комнаты, разделённые столом и полосой стремительно меркнущего света из окна.       Взгляд у Яна становится внимательным, сосредоточенным: он слушает, и как всегда — не вовремя. Ну вот что ему стоило проявить участие чуть раньше или чуть позже, когда Индржих был бы спокоен, а не кипел от ревности и обиды, рискуя наговорить лишнего?       Соврать он не может, да. Но многое бы отдал за то, чтобы этот разговор не случался вовсе. Это не просто вспышка злости при виде того, как Яна обвивают чужие руки в бадье; не просто зависть к женщинам, которые могут себе позволить сидеть у него на коленях в открытую; не просто горечь осознания: любой след, оставленный им на теле Яна, прикроют девкой из купальни, опошлят и осквернят. Это не просто ревность — это первая ласточка неизбежного разговора, который выльется в неизбежную ссору, а та — в неизбежный разрыв.       Индржих не готов. Но Ян слушает, смотрит прямо ему в лицо, и ни смолчать, ни солгать, ни сбежать — Индржих не может ничего.       — В купальнях… — через силу начинает он. Говорить тяжело, но надо. Он же знал, что рано или поздно это случится, — так почему теперь настолько трудно давить из себя слова? — Мне просто нелегко… смотреть.       — На что? — с искренним непониманием спрашивает Ян. У Индржиха в груди дёргает раздражением, хочется стиснуть руки в кулаки: ощущение такое, будто на его чувствах сейчас оттопчутся. — Подожди, — Ян неверяще прищуривается, — это что, из-за мыльщиц?       Тон Индржиху не нравится. Ян как будто сдерживает смех.       — Брось, Индро. Я-то думал!.. Это же ерунда, это…       — Для тебя — может быть, — перебивает Индржих.       Теперь уже раздражается Ян, вспыхивает в один момент, как брошенный в огонь сухостой: кривит губы, отталкивается от двери и делает шаг вперёд. Тычет рукой назад, себе за спину:       — Ну прости, что не залез там при всех на тебя, а пытался сделать вид, что нас не за что предать анафеме и отправить на костёр!       — Дело не в этом, — рычит Индржих.       — А в чём?       «Ну давай, Индро, скажи ему. Скажи честно: меня злит, что там, в чужих руках ты выглядел спокойнее и счастливее, чем со мной. Обвини в трусости, он заслужил. Выскажи всё, что накипело: между нами полная срань, недодружба, недолюбовь, и мне этого мало. Заставь пообещать тебе больше, заставь…»       Индржих облизывает губы и молчит.       Ян, как обычно, не выдерживает первым: сокращает расстояние между ними ещё на шаг, почти шипит:       — Я жду. В чём дело, Индро, ну? Прекрати молчать!       И вот это он, конечно, зря. Самообладание Индржиха после этих слов лопается, как передутый бычий пузырь, перед глазами всё белеет от злости.       — Это ты мне говоришь? — обманчиво спокойно интересуется он, не замечая, как тоже шагает к Яну. — А договор свой замечательный обсудить, случайно, не хочешь?       Смотреть, как Ян вздрагивает от этих слов, одновременно больно и мучительно приятно.       — Ну, чего молчишь? Давай поговорим, как друг с другом.       — Хватит, — стремительно бледнея, тихо говорит Ян. — Прекрати. У тебя нет права меня стыдить за попытку хоть что-то сделать правильно.       Индржих и рад бы остановиться, но внутри накопилось столько — столько горечи, и пустой надежды, и невыраженной больной любви, — что сейчас из него хлещет, словно из дырявого мешка.       — На случай, если ты не заметил, я скажу: так себе попытка, мой пан. Старайся лучше, если…       — Индро, хватит.       — …если правда хочешь всё между нами прекратить. Потому что пока ты просто мучаешь и себя, и меня.       Лишь сейчас Индржих, увидев своё отражение в широко распахнутых глазах Яна, замечает, как близко к нему подошёл. Злое удовлетворение растекается по венам, словно отравленная гнилая кровь: ну наконец-то больно им обоим, а не только…       Ян отворачивается, и гнев у Индржиха внутри мгновенно гаснет. Вместо него разверзается чёрная, бездонная, непроглядная пропасть страха.       Всё вышло ровно так, как он боялся. Да, он сказал правду, и да, это принесло мимолётное облегчение. Но господи, как же дорого ему обойдётся эта честность.       — Прости, — заставляет себя выдавить Индржих.       Та его часть, что готова бесконечно унижаться за любые крохи внимания и любви, умоляет опуститься сейчас на колени, объясниться, заслужить прощение; та часть, которая ещё хоть немного помнит, что такое самоуважение, велит уйти, оставив Яна наедине с его решением. Индржих, как обычно, выбирает что-то между и повторяет:       — Прости, Ян. Мне не стоило…       — Нет, Индро. Стоило, — не поворачиваясь, отвечает Ян. — Ты, наверное, прав. Я и сам давно думаю… об этом всём.       О. Это неожиданно.       — Я прямо слышу твоё удивлённое лицо, — невесело усмехается Ян и, судя по силуэту, отирает собственное лицо ладонью. Индржиха вдруг охватывает ужас от мысли, что он опять довёл Яна до слёз, — как тогда, в Сухдоле. — Не думай, что мне это решение далось, и давалось, и даётся легко, — через паузу признаётся пан. Так тихо, что Индржих не может понять, правда ли слышит надлом в его голосе, хотя напрягает слух изо всех сил. — Мне тоже непросто, но я… Пойми, я лишь…       — Это всё неважно, — торопливо перебивает Индржих. Мысленно просит: обернись. Он хочет — и боится увидеть лицо Яна.       — Да. Да, наверное так, — безжизненным эхом отзывается Ян.       Он наконец оборачивается, смотрит в пол: глаза сухие, и Индржих снова может дышать. Стыд за срыв накатывает с новой силой, он мнётся перед Яном, не зная, куда деть руки.       — Я присяду, — бормочет себе под нос Ян, протискиваясь мимо него к столу. Опускается на резную скамеечку, прячет лицо в ладонях, глухо говорит: — Это всё какой-то пиздец. Я не понимаю, что делать; ничего не понимаю.       Индржих ради него готов буквально на что угодно, но здесь он бессилен: он тоже понятия не имеет, как им быть. Кем друг друга считать после всего случившегося? Что им делать, господи, что? Да что угодно, главное — не сделать хуже.       Дышать тяжело. В висках снова колотится боль: от напряжения, тревоги, привычного уже сожаления. Ему нужно на воздух.       — Прости, мой пан, — повторяет он, отступая от Яна на один шаг, на второй. — Я не могу помочь. Не знаю как. Я, наверное, пойду, нам лучше…       Следующие несколько мгновений смазываются в одно, нелепое и неловкое. Откровенно испуганный Ян подрывается со скамьи, окликает его по имени и выбрасывает руку, чтобы схватить за запястье, — Индржих оборачивается на голос слишком быстро, и пальцы пана вместо его руки смыкаются на поясе. Не успев понять, за что схватился, Ян с отчаянием умирающего дёргает его на себя, и Индржих чуть не валится ему на колени, в последний момент успевая врезаться локтем в стол, да так и замирает над своим паном: в дурацкой скособоченной позе, с ошарашенным лицом.       Ян, удивлённый не меньше, цепляется за его пояс хваткой, которой давешние седлецкие раки позавидовали бы. Финал серьёзного разговора выходит такой несуразный, что Индржиха тянет рассмеяться от абсурда.       Повисает тишина.       — Хм, — нервно улыбаясь, говорит Ян, и Индржих по испуганным округлившимся глазами видит: он сам не отдаёт отчёта, что именно несёт. — Неужели ты настолько хочешь быть на месте тех девок из купальни?       — Иди ты, — раздражённо выдыхает Индржих, пытаясь одновременно отпихнуть от себя голову Яна и найти опору, чтобы подняться.       Но Ян не даёт. Рука пана обвивает его за пояс, утягивает вниз, и Ян, уткнувшись лицом ему в шею, бормочет:       — Прости, Индро. Несу бред. Это шутка, честно. Идиотская. Прости, прости.       Он частит извинениями — одна из многих вещей, которым он научился за последнее время у Индржиха на глазах: просить прощения, признавать неправоту. От нежности к нему на миг стягивает сердце. Но локоть, на который сейчас почти целиком приходится вес немаленького тела, болит всё-таки сильнее.       — Ян, всё в порядке, — помолчав, вздыхает Индржих, мажет губами по светловолосой макушке. — Отпусти. Неудобно.       — Да, да, конечно, — спохватывается Ян и разжимает объятия.       Индржих выпрямляется, трёт локоть. Не поднимая взгляда, слышит, как Ян встаёт со скамеечки следом, неловко переступает с ноги на ногу:       — Если хочешь уйти, я тебя не держу, конечно же. Прости ещё раз за шутку про…       — Я же сказал: всё хорошо, — прерывает Индржих, прежде чем отвернуться.       Воспоминание о девушке в купальне у Яна на коленях тает перед глазами — дразнящий морок, кольнуло и пропало. Разговор окончен, и слава богу. К себе. Спать. Обдумать всё.       Он успевает сделать целых два шага к двери, прежде чем его вдруг догоняет голос Яна:       — Индро, подожди. Посмотри-ка на меня.       Не приказ и не просьба — что-то посередине между властной решимостью шляхтича и робостью сердечного друга. Индржих останавливается. Колеблется один-единственный миг, но потом всё-таки слушается — наверное, зря.       Ян смотрит на него странно — как будто не смотрит даже, а вглядывается. Внимательно, неуверенно, почти неверяще.       — Индро…       Но Индржих, вдруг кожей почуяв, что сейчас услышит, не выдерживает раньше: отворачивается, делает шаг к двери. А потом чувствует, как Ян ловит его за руку и мягко тянет назад; ещё не успев развернуться, Индржих ощущает прохладные пальцы, чутко поддевающие его подбородок, и замирает. Пана-Яна он может оттолкнуть, Яна-любовника — давно уже нет, и подлец этим пользуется.       — Индро, — не меняя тона и не убирая руки́ от его лица, повторяет Ян.       Индржих заставляет себя посмотреть ему в глаза. Напарывается на испытующий взгляд своего пана, замечает и чуть приподнятую бровь, и изогнутый уголок губ. Совершенно неуместное — насмешливо-нежное, понимающее — выражение, учитывая, что за разговор между ними только что случился.       Боже, только не это.       — Индро, то, что я вижу на твоём лице… это ведь разочарование.       Он не спрашивает. Интонация, выражение глаз, чёртовы пальцы, не позволяющие отвернуться, — это не вопрос. Курва.       Индржих всё равно пытается, ну, не солгать, а хотя бы выиграть время:       — С чего ты…       — Можешь мне не верить, друг мой, — тут же перебивает его Ян, — но твоё лицо я знаю очень хорошо. Ты разочарован. Чем?       Разговор заходит совсем не туда, куда должен был. Между ними снова происходит что-то интимное, что-то, к чему Индржих прямо сейчас не готов. Нутро, ещё не успевшее остыть от ссоры, цепенеет; сердцу и больно, и смешно, и страшно — всё вместе. В голове грузно ворочается мешанина из чувств и мыслей.       Глядя на то, как на лице Яна чёрточка за чёрточкой проступает уверенное понимание, сильнее всего Индржих ощущает какую-то тупую обречённость.       — Боже, — глядя ему в глаза, сам себе не веря, шепчет Ян, — да ты и правда хотел бы быть на их месте. Ты разочарован тем, что это всё оказалось шуткой. Ты…       — Ян.       — Ты хотел бы…       — Ян.       Им обоим нужно время: прийти в себя, осознать разговор, решить, выбрать. Ян может этого не понимать, он слишком горяч на голову, вечно торопится и увлекается, но Индржих понимает всё прекрасно за двоих. Взглядом просит: отпусти. Не сейчас.       И всё равно, чувствуя, как Ян медленно ведёт рукой по его талии, прежде чем плавно привлечь к себе, Индржих не находит в себе воли воспротивиться. Тело тянется к нему, никого не спрашивая. Ян замирает напротив — рядом, так близко, что Индржих грудью чувствует его взволнованное дыхание. Пан его не целует, только смотрит в глаза, второй рукой продолжая придерживать за подбородок.       — Краснеешь, — тихо говорит он, чуть ли не растерянно разглядывая лицо Индржиха в упор. Не врёт, наверное, — с чего бы? — но Индржих не чувствует этого, не чувствует румянца на собственных щеках и шее. Он вообще не чувствует ничего, кроме уязвимости и желания спрятаться.       Рука сама поднимается к лицу, пальцы обнимают ладонь Яна у Индржиха под челюстью. Он пытается убрать чужую руку от своего лица, отвернуться. И совершенно не ожидает того, что Ян делает дальше.       Перехватив его пальцы своими, Ян коротко сжимает его ладонь. Понимание, написанное на его лице, обретает новую глубину, становится чётче, решительнее. Не отводя взгляда, не отпуская его руки́, Ян плавно опускается перед Индржихом на одно колено.       — Если этого ты хочешь… — Ян не договаривает. Касается губами тыльной стороны его ладони, щекочет лёгким поцелуем огрубевшие костяшки пальцев. Всего на миг прикрывает глаза, разрывая зрительный контакт, и Индржих наконец вспоминает, как складывать слова в предложения.       — Ты с ума сошёл, что ли? — хрипло шепчет он. — Встань.       Смотреть сверху вниз на Яна, вот так стоящего перед ним, невыносимо. Ян шляхтич, наследник Ратае. Это неправильно. Он может преклонять колено только перед богом, королём и… и перед любимой женщиной. Индржих — всего лишь гетманский бастард. Не бог, не король и уж точно не…       — Ты же хочешь этого, — мягко возражает Ян. Обняв его безвольную ладонь руками, переворачивает, касается тёплыми губами изнанки, гладит самыми кончиками пальцев переплетение линий. Щекотно. — Кто я такой, чтобы отказывать в чём-то… тебе.       Индржих ловит эту паузу перед последним словом. Ян хотел сказать что-то другое. Что? Голова плывёт, сердце колотится о рёбра изнутри, вот-вот их проломит. Кажется, Индржих не хочет знать ответа.       — Ян, хватит, — одними губами просит он. Голоса нет, как и сил вырвать руку из прохладных ладоней.       — Не смущайся, свет очей моих, не надо. — У Яна странный голос. Очередной поцелуй ложится на запястье, прямо поверх трепещущей нити пульса, и Индржих не сразу соображает, как Ян его назвал. — К чему притворство? Я же чувствую, — пальцы пана скользят по голубоватой венке вслед за губами, — чувствую, чего желает твоё нежное сердце, мой… моя госпожа.       У Индржиха перехватывает дыхание от неожиданности. Что происходит?       — Господи, — бормочет он, — я надеюсь, ты не собираешься читать мне стихи, как той девице в Ратае? Скажи, что нет, умоляю.       В глазах Яна, прикрытых наполовину опущенными веками, мелькает озорная улыбка.       — Не собираюсь.       Он досадливо оглаживает большим пальцем рукав чужого пурпуэна, со вздохом поднимается, не отпуская руку Индржиха. Ощутить облегчение и перевести дух тот, впрочем, не успевает: Ян вновь приобнимает его, легко-легко касается губами виска. Еле слышно говорит:       — Хотя признаюсь честно, радость сердца моего: если б только мог, слагал бы оды о твоей красоте. Поэмы — о твоих руках, серенады — о глазах, прекрасных и чистых, как звёзды.       Это нелепо. Индржих не благородная панна с изящными ручками и невинным взглядом из-под ресниц, точёным личиком, тонким станом. Он не просто мужчина — он воин: у него мозолистые некрасивые ладони, широченные плечи, и подбородок, даже выбритый в купальне, на ощупь огрубелый и колкий. Ему бы посмеяться сейчас: одами, которые Ян решит сложить вот этому, наверняка можно будет пугать непослушных детей, доводя их до безобразного рёва.       Но ему почему-то не смешно. От поверхностного, частого и жаркого дыхания Яна на ухо слабеют колени, вдоль позвоночника волнами раскатывается мелкая дрожь. Индржих зажмуривается, пытаясь прийти в себя, и пропускает момент, когда Ян чуть отстраняется. Отпускает наконец его запястье — только чтобы огладить щёку, обнять ладонью затылок.       — Посмотри на меня, красота, — перебирая пальцами его волосы, просит Ян. Индржих послушно открывает глаза. Нежность в голосе пана лишает его воли, ранит в истосковавшееся по ласке сердце. — Смилуйся, — шепчет Ян, — подари поцелуй, благос…       Индржих приникает к его губам быстрее, чем он успевает договорить. Индржих сдаётся. Больше не надеется уйти, но внутри всё поёт: наконец-то что-то знакомое, понятное, а не затеянная Яном странная игра. Он обеими руками цепляется за ворот чужого пурпуэна, притягивая Яна к себе, толкаясь языком между его губ, жмурясь, втягивая носом резко загустевший воздух… а потом Ян отодвигается. Индржих непонимающе распахивает глаза, тянется к нему снова — Ян легонько качает головой:       — Не торопись, моя хорошая.       Прежде чем Индржих успевает спросить, какого хрена происходит, Ян обхватывает его стиснувшие ворот пальцы, разжимает, ведёт его руки вверх, вверх, ещё выше над своими плечами, заставляя обнять за шею. Вновь прижимает к себе за талию, вновь кладёт ладонь на затылок — и утягивает в новый поцелуй. Неторопливый, нежный, тёплый-тёплый, тягучий, плавный. В нём нет горячечной тоски, отчаяния и спешки — он такой, каким должен был быть их первый поцелуй ещё тогда, в Сухдоле; он наконец-то рождён не из страха потерять, а из…       Индржих слабо стонет Яну в рот, крепче обнимая пана за шею, и сам пугается этого звука. Откровенного. Уязвимого.       Резко отстранившись от Яна, он выпаливает:       — Я тебе не панна.       Ян, всё ещё настойчиво прижимающий его к себе за талию, красноречиво косится вниз, там, где их тела соприкасаются:       — Не поверишь, но я осведомлён.       Только сейчас Индржих с мучительным стыдом осознаёт, что у него стоит. И Ян не может этого не чувствовать — точно так же, как чувствует чужое возбуждение, откровенно упирающееся ему между ног, сам Индржих.       — Я не девка, — с нажимом повторяет он. Выгнутая спина начинает болезненно ныть, ему бы выкрутиться у Яна из рук, выдохнуть, вернуть себе ясность ума, но…       — Я знаю, душа моя, — вздыхает Ян и вновь его целует: мягко и ласково, так, что хочется осесть в его объятиях, позволить всё, всё отдать.       Отдаться.       — Это нам ни к чему, да ведь? — шепчет ему в губы Ян, оглаживая ладонями ворот его пурпуэна. Его пальцы вслепую расстёгивают верхнюю пуговицу, но тут же замирают. — Индро?       Ян не повредился умом и всё ещё осознаёт, с кем он. Это хорошая новость.       — Ответь, — облизнув губы, просит Ян. — Ну же, дай согласие, милая моя.       Это плохая новость.       — Я не девчонка, — выдыхает Индржих, упираясь своим лбом в лоб Яна и торопливо помогая ему расстёгивать ворот своего пурпуэна. Тяжёлое, горячее дыхание Яна оседает на губах, взгляд плывёт, пуговицы выскальзывают из петель неохотно, хоть рви. — Я не девчонка, я…       — Ну конечно же нет.       Расстегнув последнюю пуговицу, Ян стаскивает с него пурпуэн, сдёргивает рубаху, прижимается к его обнажённой груди своей — по-прежнему скрытой под одеждой.       — Ты лучше любой девчонки, — целуя его под ухом, говорит Ян. — Потому что ты моя девочка.       Внутри всё поджимается от этих слов. Бессмысленных, глупых… и почему-то возбуждающих.       Ян прижимает его к себе. Снова и снова целует шею, оголённую и беззащитную: голова сама откидывается назад, чтобы дать ему место. Ослабевшие руки слепо гладят спину Яна, ищут, за что можно уцепиться, удержаться, комкают гладкую ткань дорогого пурпуэна. Колено пана вклинивается ему между ног, раздвигает их; бедро вжимается в потяжелевший пах, заставляя резко выдохнуть.       Так они себя чувствовали? Все те женщины, с которыми был Ян? Так будет чувствовать себя…       Индржих обрывает собственную мысль на полуслове.       Хочется напрячь бёдра, потереться, двинуться навстречу. Ян, по-прежнему не разжимая рук, спиной вперёд отходит к кровати, увлекает за собой. Поцелуи и неразборчивый шёпот осыпают теплом шею, ключицы, плечи, каждый шрам.       Индржих не девица — и знает это. Война, горе и лишения оставили на его теле отметины, которые не стереть; последнее лето перековало его, изменило, слепило из юноши мужчину. Под кожей, ничем не напоминающей гладкую женскую, тянутся сухие мышцы, в нём нет мягкости, нет нужных изгибов. И всё же Ян ласкает его так, как мог бы ласкать женщину. С тем трепетом, с каким пристало бы касаться женских округлых бёдер, касается его бёдер — узких, твёрдых, жилистых. Не обращает внимания на поросль колких волос под пупком вместо нежного пушка; на дрожащий под кожей кадык вместо плавной линии горла; на плоскую, заросшую тёмными завитками грудь, на ожоги и грубые ладони, на… на всё, что представляет собой Индржих, — вместо того что должен представлять, чтобы оказаться у Яна в постели.       Пан опускается на кровать и тянет Индржиха на себя. Выбор простой: либо упасть, либо опуститься к нему на колени. Индржих всё равно почти выбирает первое.       — Ну же, — шепчет Ян, одной рукой обвивая его за талию, а второй подсекая задеревеневшие ноги. — Ну же…       О чём он просит? Индржих ничего не понимает, но подчиняется: позволяет Яну затащить его к себе на колени. Перед глазами снова — купальни, бадья, женская фигурка, легко и игриво сидящая в той же позе.       Индржих знает, что ему тут не место. Яну тяжело и неудобно, Индржих слишком грузный и широкий, чтобы…       Ян обнимает его за пояс и, ткнувшись носом куда-то ему в шею, вздыхает счастливо. Не зная, куда деть руки, Индржих всё же обнимает его за плечи. Несмело целует в макушку, перебирает чистые мягкие волосы пана. Чувствует его пальцы, медленно оглаживающие шрам на рёбрах, бок, живот, пояс брэ. Ян что-то бормочет ему в плечо, но разгорячённая кровь шумит в ушах, разобрать слова получается не сразу:       — …драгоценная, самая лучшая, самая светлая.       Не мысль даже — догадка ударяет под дых, подобно навершию меча, и вышибает из груди весь воздух: Ян его соблазняет. Как дочку мясника, как ту крейзельскую девку на свадьбе, как неопытную мыльщицу — как женщину.       И Индржиху нравится.       Ему нравятся эти нелепые слова и комплименты, нравится тихий голос Яна, шёпот на ухо. Нравится быть центром его внимания, обыкновенно щедрого, рассеянного. Нравится нежность вместо жёсткой хватки; медленные прикосновения вместо спешки; и то, как Ян держит его сейчас, — будто он что-то ценное, безмерно хрупкое, красивое. Даже завязки на его шоссах спереди пан распускает аккуратно.       Так же аккуратно пан ссаживает его с себя на постель. Придерживает за спину, укладывая на покрывало. Индржих молчит, пока Ян стягивает с него обувь, шоссы, брэ, — только дышит неровно и часто. Сглатывать тяжело.       Он замирает на постели: полностью обнажённый, лежащий на спине, разморенный лаской. По-прежнему одетый пан над ним медленно расстёгивает пуговицы своего пурпуэна. Но, спустив его с плеч и отбросив в сторону, дальше не идёт: остаётся в рубахе и шоссах, разве что пояс с подвязанным к нему кошелём аккуратно откладывает к подушкам да неторопливо стягивает пулены, оставаясь босым.       — Жаль, у меня нет для тебя платья, красота моя. — Ян опускается сбоку от него на локоть, задумчиво очерчивает пальцами контур руки, грудь, ключицы. Под его прикосновением по коже рассыпаются мурашки, пылает румянец. — Я мог бы одеть тебя в лучшие шелка, осыпать драгоценностями…       — Боюсь, я ни в одно платье не влезу, мой пан, — слабо усмехается Индржих.       — Ничего, — улыбается Ян, не отрывая взгляда от собственных пальцев, что чертят линии у Индржиха вдоль горла, — я что-нибудь придумаю.       Ян склоняется к его шее, вновь скользит по ней поцелуями, одновременно с тем уводя руку куда-то вниз. Индржих вдруг чувствует тяжесть на своих согнутых ногах, приподнимает голову, хмурится: Ян накинул на него угол покрывала.       — Зачем?..       — Увью твои пальцы перстнями, — будто не слыша его, жарко шепчет Ян. Целует трепещущую вену на его горле, висок, отчаянно алеющее ухо. — Оберну в меха, в лучшие колье. Одену в лучшие одежды.       Индржих чувствует его ладонь на своём колене. Чувствует, как эта ладонь с нажимом скользит выше, к бедру, неожиданно плотно давит на кожу, цепляет большим пальцем покрывало, тащит ткань следом. Шёлк сползает под рукой пана всё ниже, оголяя ноги; струится невесомой волной, щекочет нежную изнанку бедра.       Индржих содрогается под Яном от понимания: это ощущается почти как задирающийся подол платья.       Ян замирает и смотрит ему в лицо: глаза безумные, чёрные от расширившихся зрачков, на скулах красные пятна. Пан медленно переводит взгляд вниз, на свою руку. Видит и чуть раздвинутые ноги Индржиха, и свою ладонь между ними, и сбившееся мягкими складками в паху шёлковое покрывало.       — Тебе идёт, — выдыхает Ян. — Этот цвет… Под цвет твоих глаз, золотце.       Покрывало синее — глубокий, насыщенный оттенок, напоминающий полноводную реку в ясный день, когда в водах отражается чистое летнее небо. Такого же цвета был дублет, который Ян выбрал сегодня для Индржиха.       Задыхаясь, боясь сказать лишнего, Индржих обеими руками обнимает лицо Яна, дрожащими пальцами зарывается в волосы, притягивает к себе для поцелуя. Пускает в рот его язык, плавится под его горячими губами. Стонет, уже не скрываясь.       — Всем своим девкам так же говоришь? — разорвав поцелуй, с улыбкой интересуется он. Просто чтобы сказать хоть что-нибудь, кроме неуместного «я тебя люблю».       Ян негромко смеётся, не отрывая заворожённого взгляда от его лица. Понятно, что не всем, но наверняка многим. Это неважно. Повернув голову, чтобы чмокнуть Индржиха в ладонь, Ян заверяет:       — Только тебе, мой нежный цветок, — и наконец доводит руку, замершую было внизу, до конца.       Когда его пальцы ныряют между ягодиц Индржиха, тот выгибается на постели. Воздуха не хватает, воздух сладким комом забивает горло, воздух врывается в грудь толчками. Остроумный ответ умирает на губах неозвученным. Сам того не осознавая, Индржих судорожно сводит бёдра вместе.       Он, кажется, сходит с ума. Он правда начинает чувствовать себя неопытной девицей, которую вот-вот лишит невинности обходительный красивый паныч. Это безумие.       — Не зажимайся. — Шёпот Яна доносится до него будто издалека. — Не зажимайся, красота моя, золото моё. Я не сделаю больно, ну же, тихо…       Сделает. Индржих точно знает. Они ведь далеко не впервые собираются лечь друг с другом — как ему не знать?       То, что он из раза в раз переживает в постели с Яном, ничем не напоминает его опыт с женщинами. Очевидная вроде бы мысль, но отвлечённое знание и настоящее чувствование — вещи всё-таки до одури разные. Раньше Индржих и не догадывался, к примеру, что способен кончить, не лаская себя; что для разрядки ему иногда может хватить пальцев или члена, ну, внутри. До Яна он понятия не имел, что там у него есть… что-то, что тоже доставляет удовольствие. Или по крайней мере может доставлять: если очень постараться, если сосредоточиться и потратить уйму сил и времени…       Боже, как такое передать словами? Возможно ли это вообще? Когда Ян задевает внутри плотную нежную точку, отзывающуюся теплом на любое прикосновение, Индржих испытывает то, что не испытывал ни с кем и никогда. Чувство странное, к нему приходится каждый раз привыкать наново, и он не уверен, что у него достало бы на то желания, будь это кто угодно другой, кроме Яна. Даже с ним не всегда получается как надо: часто ощущения сильны настолько, что вместо удовольствия начинают причинять боль, — не считая постепенно утихающей боли от растяжения мышц, конечно, которая даже с маслом никогда не уходит до конца. Индржих учится: уже знает, что на члене Яна ему кончить тяжело, на его пальцах — гораздо проще; что самому Яну разницы нет, он одинаково наслаждается и тем и тем. Индржих знает, в каких позах удовольствие проклёвывается сквозь боль быстрее для него, а в каких — для Яна. Индржих знает: вначале неизменно придётся немного потерпеть.       Наслаждаться близостью с мужчиной телом, а не только головой, тяжело. Но когда всё-таки получается… боже, оно того стоит. И Ян — тоже, тысячу раз да.       Поэтому сейчас Индржих прощает ему эту невинную ложь, часть игры — и медленно разводит колени под давлением его ладони.       — Умница, Индро, — улыбается Ян. Гладит пальцами между ягодиц — не давя, не вламываясь внутрь, хотя мог бы, Индржих позволил бы. — Хороший мой, хорошая девочка, нежная, послушная, — путаясь в словах, шепчет он. Вдруг оказывается не сбоку, а над: накрывает собой, отвлекает поцелуем от пальцев, мягко вжимающихся прямиком в уязвимое, податливое. — Индро…       Индржих скулит ему в рот, обнимая почти с отчаянием. Под ладонями — острые даже через рубаху лопатки, упругий жар кожи, скрытой под тканью, и сильное тело, тренированная спина. Под ладонями — Ян, знакомый и незнакомый одновременно.       Ян отстраняется, тяжело дыша. Выпрямляется, усаживается между доверчиво разведённых ног Индржиха, в руках — пояс, прежде снятый и предусмотрительно отложенный к подушкам. Когда успел дотянуться? Даже не пытаясь отвязать кошель, Ян быстро распускает горловину, выуживает на свет маленький глиняный флакон без рисунков и надписей. Индржих и без того знает, что внутри. Низ живота поджимается от сладкого предвкушения.       Пан не глядя откидывает пояс в сторону и, видимо, не рассчитывает силы: слышно, как кошель соскальзывает с кровати и падает на пол, как раскатываются по доскам и ковру монеты. Ян даже не замечает: он занят тем, что зубами вытаскивает из флакона пробку, нетерпеливо сплёвывает её на покрывало, окунает пальцы в тягучее тёплое масло.       Он вновь нависает над Индржихом, чтобы пихнуть флакон стоймя между подушками. Вновь смотрит в глаза. Вновь склоняется к нему в поцелуе, одной рукой поглаживая по волосам, а второй…       Индржих резко выдыхает, когда в него ввинчивается палец, — одним движением, не резким, но сильным, настойчивым. Руки сами взлетают вверх, вцепляются Яну в плечи. Ещё успевает подуматься: хорошо, что прошедшей ночью, у костра, он тоже был снизу, иначе сейчас было бы совсем худо… а потом в него вкручивается второй палец, и Индржих откидывает голову, разрывая поцелуй и глотая распахнутым ртом воздух.       Впервые Ян не спросил, как он хочет. Впервые Индржиху не приходится обрывать ответ на середине: «Мне всё равно, лишь бы с тобой». Ему не надо недоговаривать, не надо прятать взгляда, он — не совсем он. Он в постели с Яном, и Ян с ним нежен; у них впереди всё время мира, у них есть будущее.       Ян толкается в него пальцами, раздвигая тесные упругие стенки. Индржиху хочется взвыть. До побелевших костяшек вцепившись в плечи своего пана, он прикусывает губу. Шумно дышит носом, пытаясь расслабиться, — тщетно, тело сжимается, стискивает пальцы Яна жаром.       Хриплый, севший от возбуждения шёпот обжигает щёку:       — Знал, что в тебе будет хорошо. — Ян целует его под задранным подбородком, легонько прикусывает — всего на миг. — Так туго, так узко… хорошо, очень. Жаркая изнутри, жадная, моя.       Ян вжимается губами ему под челюсть, почти неразборчиво просит:       — Пусти ещё глубже. В тебе так мокро, так скользко — я знаю, ты можешь принять больше, позволь, пусти, я же сейчас с ума сойду.       Хочется сказать: «Да ты уже», — Индржих знает ведь, что не может намокнуть там, это просто масло. Хочется спросить, отдаёт ли себе в этом отчёт Ян. Вместо этого Индржих заставляет себя выдохнуть сквозь сцепленные зубы и немного расслабиться.       Третий палец, протискивающийся внутрь, выбивает из него долгий, протяжный стон. Ян ловит его губами, вдавливает обратно в рот, целует, целует, целует…       Пот катится по коже градом. Спина наверняка давно уже прилипла к проклятому шёлковому покрывалу, нагретому и мокрому насквозь. Зажмурившись, глотая вскрики, Индржих разводит ноги шире. Боль и удовольствие сплетаются туго, сдавливают горло, душат, лишают разума.       Ян продолжает шептать ему на ухо что-то бессмысленное — Индржих больше не слушает, не может. Чувствует лёгкий укус на мочке, чувствует дрожь напряжения в низу живота, чувствует, как Ян сгибает пальцы, пытаясь найти нужное место у него внутри. Колет мимолётным страхом: как будет в этот раз, больно или хорошо? Он никогда не знает заранее.       Пальцы Яна вбиваются внутрь чуть сильнее, чем прежде. С нажимом проскальзывают в расслабленное, разнеженное кольцо мышц, снова и снова раскрывают, распирают. На очередном толчке цепляют то самое место — и Индржих вздрагивает, охает, зажимаясь.       Тепло разливается от поясницы вверх, заставляя выгнуть спину. Наслаждение, острое и яркое, похожее на вспененную волну, бьёт в голову. На плечах Яна под его руками наверняка уже нет живого места — но Ян, внимательно смотрящий Индржиху в лицо, даже не морщится, напротив — улыбается.       — Так хорошо?       Индржих не может ничего, кроме как выдохнуть жалкое, изломанное «да».       — Умничка, — тихо говорит Ян, прежде чем вновь накрыть его губы поцелуем.       Индржих теряет понимание времени и пространства. Перед глазами то мутится, то просто резко темнеет: кажется, он несколько раз зажмуривается до пятен под веками, а потом распахивает глаза и невидящим взглядом упирается в полог кровати. Ян толкается внутрь и сверху, и снизу: языком в рот, пальцами между ягодиц, заполняет собой, даже воздух вокруг насквозь пропах им, запахом его мыла и его пота, горькой нотой его разгорячённой кожи. Индржих дышит жадно, постанывает ему в губы каждый раз, когда Ян попадает по нужной точке. Лицо горит, и это странно: ощущение такое, словно вся кровь давно уже отлила от головы, скопилась внизу, горячая и вязкая, разбухла, слиплась в жаркий ком.       — Ян, — заплетающимся языком тянет Индржих. Голос надтреснутый, высокий, на грани надлома. — Ян, помедленнее.       Ещё немного в таком ритме — и он кончит. Он уже чувствует напряжённую дрожь, стягивающую пах; волосы под пупком уже влажные от смазки, натёкшей с головки члена. Удовольствие, возбуждение, лёгкое жжение в растянутых мышцах — он не может толком дышать, только рвано хватать воздух.       Но Ян не замедляет движений. Наоборот, вонзается в него пальцами ещё быстрее, приказывает:       — Давай, Индро, — и, уткнувшись для равновесия лбом ему в плечо, тянется вниз второй рукой тоже.       Вокруг набухшей головки члена смыкается кулак, сухая кожа ладони скользит по ещё тёплой смазке. Индржих дёргается, инстинктивно пытаясь свести колени, но никак: между ними Ян. Руки сами упираются в плечи пана. Оттолкнуть, прекратить, господи, слишком хорошо.       — Ян, не надо, я сейчас кончу, не…       Всё ведь прекратится, как только он выплеснется Яну в кулак. Индржих не хочет так быстро, он не успел насладиться, нет, господи, только не сейчас, не так скоро, не надо, по…       — …жалуйста, пожалуйста, Ян!       На груди, прямо над лихорадочно колотящимся сердцем, жжётся влажный поцелуй. Голос Яна расползается по коже мурашками, липнет к ней каплями пота:       — Не бойся, прошу тебя. Всё хорошо. Ты же сможешь кончить несколько раз, девочка моя?       Возбуждение резко скручивается в петлю — и стягивает ему горло до хрипа.       — Ян-н-н!..       Судорожно сжимаясь на его пальцах, до крови царапая ему спину, Индржих всхлипывает под ним, напрягается, раскалывается надвое. Семя толчками бьёт Яну в кулак, течёт между пальцами, сыплется на напряжённый живот горячими каплями. В голове пусто и тихо.       Он слышит только собственное неровное дыхание и стук своего сердца: заполошный, гулкий. На смену надрыву, резкому и громкому, постепенно приходит облегчение. Оно накатывает мягкими волнами, ласкает кожу, расслабляет, кутает теплом.       Он всё ещё мало что соображает, погружённый глубоко в себя, когда Ян — уже полностью обнажённый — хлопается на спину рядом и тянет его за руку. Индржих безотчётно слушается. Ян подтаскивает его к себе по кровати, сам перекидывает его безвольную ногу через свои бёдра, усаживает сверху. Что происходит, Индржих кое-как соображает лишь в тот момент, когда между ягодиц упирается твёрдый член. Осоловелое, размазанное оргазмом тело даже сжимается с опозданием, когда скользкая от масла и смазки головка уже втискивается внутрь.       Сквозь сцепленные зубы прорывается тихий болезненный стон. Индржих роняет подбородок на грудь, но отстраниться не пытается. Только вновь вцепляется в плечи Яна — и тот впервые морщится от боли. Точно, Индржих ведь разметил его дай боже. Но сил разжать пальцы нет.       Ян в кои-то веки молчит, лишь дышит тяжело и быстро, облизывает пересохшие губы. Индржих, по чуть-чуть приходящий в себя, замечает мокрые от пота пряди золотистых волос, прилипшие к его лбу, густой румянец на его щеках, искусанный рот. Тоже хотел, ужасно хотел — но дотерпел, дождался.       Индржих склоняется к нему, целуя в губы и одновременно с тем подаваясь бёдрами назад, на его член. Больно, конечно, но вместе с тем — хорошо: он с удовольствием ловит ртом рваный вздох Яна, ловит своим взглядом его взгляд — напряжённый и тёмный от похоти. На поясе, там где бёдра перетекают в талию, сжимаются сильные пальцы, но не тянут вниз, лишь придерживают.       Индржих вновь пытается насадиться сам — Ян шикает на него, впивается в плоть пальцами.       — Не торопись, красота, — сдавленно просит он. — В первый раз всегда больно, мы же не хотим тебя мучить?       После собственной разрядки в голове чуть яснее прежнего, и у Индржиха даже хватает сил усмехнуться. Значит, он всё-таки не просто девчонка, а именно дева? Ну что ж…       — Как скажешь, пан, — шепчет он, обвивая шею Яна руками.       Страсть и возбуждение наконец не туманят разум, он наконец слышит и чувствует всё: как Ян дрожит под ним, как он сглатывает, тяжело и натужно; как отчаянно цепляется за бёдра Индржиха, расцвечивая кожу краснотой. Уткнувшись носом Яну в висок, он медленно, плавно подаётся назад. Чувствует, едва ли не впервые, как его тело впускает Яна в себя, как оно расступается перед ним, раскрывается. Нет ни спешки, ни хаоса толчков и ощущений — лишь тихое движение навстречу друг другу.       И слабый отзвук боли.       Поза не идеальная, Индржих её не очень любит: угол не тот. Для мужской любви она не слишком-то подходит — она хороша в постели с девушкой, особенно… особенно если это её первый раз.       Индржих едва слышно стонет: хочется укусить Яна за ухо, чтобы впредь думал дважды, прежде чем так заигрываться. Вместе с тем внутри горячо от смущения, приятно до дрожи: «девочка», «золотце», «красота» — и тут же эта чёртова бережная поза, осмысленно вручающая власть именно ему, Индржиху. Всё тот же вопрос, что Ян задавал снова и снова, только теперь — беззвучный.       Как ты хочешь?       И Индржих — кажется, впервые — знает, как он хочет.       Выпрямившись, уперевшись Яну в грудь, он мягко ведёт бёдрами назад, вбирая в себя член до упора. Так же мягко и неторопливо подаётся вперёд — снимается почти до конца, только чтобы тут же вернуться, насадиться, окунуть Яна в расслабленный жар своего тела.       Ян, кажется, забывает, как дышать. Его пальцы у Индржиха на бёдрах сжимаются ещё крепче, взгляд намертво сцеплен с взглядом Индржиха. Слышны только шорох покрывала и дыхание. Индржих не толкает себя назад, сгорая от тоски и болезненного наслаждения, а плавно раскачивается на Яне. Ему хорошо.       Ему так хорошо, господи, что только от этого хочется тихо застонать.       Этот бесконечный миг тянется между ними целую вечность. И только поняв, что продолжать так не может, что ему надо больше, сполна насладившись этим чувством, Индржих понемногу начинает двигаться быстрее.       Ян под ним напрягается, исходит едва заметной дрожью, до крови прикусывает губу. Его член внутри ощущается невыносимо твёрдым. Индржих сжимается на нём снова и снова — просто потому что может, потому что ему нравится смотреть, как глаза Яна закатываются под веки, а губы округляются в идеальное «о».       Ритм нарастает и из неторопливо-плавного незаметно перетекает в настойчивый, мерный. Ян и сам уже вскидывает бёдра ему навстречу — видимо, терпение кончилось. От одного этого — от ощущения, как он легонько тянет Индржиха на себя, жадно вбивается внутрь — член Индржиха снова начинает крепнуть.       Ян, заметив это, протягивает ему руку ладонью вверх и сипло велит:       — Сплюнь.       Вместо этого Индржих подцепляет кончиком носа его ладонь, заставляя приподнять её и перевернуть, и обхватывает два пальца, указательный и средний, губами. Пропускает их в рот, вылизывает впадинку между, гладит языком подушечки — и сам не сразу понимает, что тихо мычит вокруг них, блаженно прикрыв веки.       Как же он глупо, наверное, сейчас выглядит.       Мысль заставляет резко распахнуть глаза, покоситься вниз, на Яна. Индржих тут же расслабляется: ни насмешки, ни брезгливого удивления на лице пана нет. Зато Индржих видит, с каким трудом он сглатывает, как гуляет кадык на его шее.       Он вбирает в рот пальцы Яна по очереди, вылизывает, прикусывает, обводит языком. Ян даже не морщится, когда по его запястью стекает слюна, хотя наверняка щекотно. Просто не отрываясь смотрит, как Индржих двигает головой и бёдрами, занимая себя сразу с двух сторон, заполняя себя им, Яном, до краёв.       Наконец, сморгнув, Ян отнимает руку от его рта. Не обращая внимания на липкую нить слюны, тянущуюся от его языка, ведёт ладонь вниз, обнимает наполовину вставший член. С губ Индржиха скатывается вздох: он знает, что не кончит сейчас так просто, но приятно всё равно.       И смотреть на Яна, стонущего от ощущения, как член в его ладони наливается весом, тоже приятно до безумия.       Знакомое сладкое напряжение растёт изнутри медленно. Единожды не сдержав стона, Ян, кажется, не может остановиться: постанывает на каждом выдохе, срывается почти на жалобный, полный мольбы звук. Движения его руки на члене Индржиха замедляются, пока не замирают совсем, — движения бёдер, наоборот, только ускоряются, теряя ритм, сбиваясь в череду коротких, резких толчков.       Индржих подхватывает его расслабленную ладонь, переплетает их пальцы. Вторую руку Ян отнимает от его бедра сам, сам протягивает навстречу — теперь Индржих двигается, опираясь не на грудь Яна, а на их крепко сцепленные руки. Это неустойчиво, ненадёжно, скорее про чувство, а не удобство; мокрые от слюны и смазки пальцы пана холодят кожу. Без уверенной точки опоры Индржих невольно замедляется, вновь падает в ощущения, теряется в них, дышит через раз.       Стонет, задрав голову. Слышит ответный тихий стон — и сразу за ним голос:       — Хорошо с тобой. — Он смотрит на Яна, на его приоткрытый рот, на влажный блеск языка: Ян облизывает губы. Хочется укусить. Хочется поцеловать. Хочется… — Так хорошо, Индро.       Хочется того, что он не может себе позволить даже сейчас. Как не мог первым сказать Яну ещё в Троски, что, кажется, их дружба уже не совсем дружба. Как не мог первым прикоснуться, первым поцеловать — в Сухдоле. Как не мог первым признаться, что ему мало всего, что между ними есть и будет, и потребовать большего.       Индржих не господин, и решает не он. Индржих может отвечать на шаг Яна — и никогда не может сделать этот шаг первым.       Но он может спросить.       Срываясь на стон, чувствуя, как сжимается мигом пересохшее горло, он одними губами спрашивает Яна:       — Почему?       Индржих видит, что Ян понимает вопрос правильно, но всё равно уточняет:       — Почему сейчас всё по-другому? Зачем всё это? Почему ты…       Комната кружится перед глазами резко, внезапно. Индржих не сразу понимает, что произошло. Доходит с опозданием: Ян их перевернул, и расслабленное от удовольствия тело Индржиха подчинилось без единого намёка на возражение. Почти стыдно.       Он снова под Яном и пытается собрать мысли в кучу, когда чувствует, как пан вжимается ему между ног. Ян заводит одну руку, по-прежнему крепко сцепленную с его, над головой Индржиха, второй обнимает его лицо, шепчет прямо в губы, еле слышно:       — Потому что я тебя люблю, — и тут же накрывает его рот поцелуем, вталкивает слова внутрь, запечатывает языком.       И Индржих знал — ну конечно знал, давно. Иначе и быть не могло. Ян не смотрел бы на него тоскливыми глазами, не ждал бы с разъездов, не рассказывал о Ланселоте и его рыцаре, не рискнул бы всем в Сухдоле в ту ночь — если б не любил. Не целовал бы, не увлекал за собой к постели снова и снова, не позволил бы и малой доли того, что позволял всё это время. Индржих знал.       И всё равно, стоит ему услышать, внутри будто ломается с треском плотина. Облегчение раскатывается по телу, горячей волной захлёстывает грудь и живот, дрожью бьёт под согнутые колени, выплёскивается задушенным стоном, к которому Ян тут же приникает губами. Индржих должен сказать тоже, он так долго ждал, он должен — но поцелуй не расцепить. Ян так крепко прижимается к его губам своими, что Индржих бы обязательно на него разозлился, если бы его не переполняло сумасшедшее счастье.       Ян его любит, и всё поправимо.       Обвив шею своего пана свободной рукой, он бессловесно мычит в поцелуй, чувствует, как Ян судорожно втягивает носом воздух. Стоит ему отстраниться на расстояние вдоха, Индржих выпаливает:       — Я тебя люблю.       Смотрит в смеющиеся глаза Яна, и ему хорошо, и в мыслях — ничего, кроме признания, срывающегося с губ снова и снова:       — Я тебя люблю. Ян, я тебя люблю, я… господи, я так тебя люблю.       Ян вновь его целует, на этот раз коротко и почти целомудренно. Простое касание, исполненное ласки и тепла, нежности и хрупкой уязвимости — любви.       Он разрывает поцелуй, утыкается лбом в лоб Индржиха и, задевая его губы своими, тихо зовёт:       — Индро.       Индржих отзывается стоном. В глазах всё плывёт, как у пьяного.       — Друг мой, мой рыцарь, — шепчет Ян, заставляя его сжаться от удовольствия. — Мой любовник. Мой… слуга, наставник, напарник… и спаситель. Семья. — Ян на миг жмурится, выдыхает через рот, опаляя чужие губы. Говорит хрипло и низко, в голосе — и проглоченный стон, и неслучившийся вскрик: — Индро, слышишь? Всё для меня, всё.       Индржих хочет сказать: «Ты для меня тоже», — но в горле дрожит только мокрый всхлип. Разнеженное тело, разласканное сердце — Ян Птачек делает с ним страшные вещи.       — Ты и представить себе не можешь, как… как бы я хотел, чтобы это был ты. — Ян чуть прикрывает глаза и со вздохом касается его губ поцелуем. Чмокает в уголок рта, в кончик носа, гладит большим пальцем по щеке. — Чтобы на её месте был ты. Чтобы ты ждал меня в церкви. Чтобы ты целовал меня перед священником… и перед богом.       Только сейчас Индржих слышит обрывистые паузы в его шёпоте и понимает, что Ян снова двигает бёдрами, — а прекращал ли? Или это Индржих на время забыл, что между ними сейчас — не только слова? Из груди рвутся короткие стоны, Индржих закусывает их, закусывает губу, сдерживает даже дыхание: он хочет услышать.       Ладонь Яна в последний раз обнимает его лицо, очерчивает щёку и челюсть — и соскальзывает вниз, на шею, между ключицами.       — Я бы всё за это отдал.       Пальцы сбегают по груди, по животу, кружат вокруг пупка.       — Чтобы ты был со мной в брачную ночь, — говорит Ян, и Индржих чувствует, как горячая ладонь прижимается к его животу, — неловко из-за неудобного угла, но крепко. — Чтобы… Чтобы ты мог носить моего ребёнка.       Ян смотрит прямо ему в лицо. Жадно и голодно смотрит, как глаза Индржиха расширяются, как раскрываются его губы. Заговорить не даёт, заканчивает сам:       — Чтобы ты подарил мне сына или дочь.       Это невозможно, они оба это знают. Безумные, богохульные слова, несбыточные. И именно поэтому — настолько ценные.       Индржих видит во взгляде Яна, обычно прямом и дерзком, тень напряжённой неуверенности. Довериться кому-то настолько, чтобы сказать такое, — наверняка страшно до судороги. Но в том числе за храбрость Индржих и любит своего пана.       — Я бы тоже хотел, — отвечает он и практически видит, как расслабляется лицо Яна. Плевать, что Индржих и думать не смел ни о чём подобном до этой минуты, — плевать, господи, честно. Если об этом думал Ян, пускай говорит. Если этого хочет Ян, Индржих не осудит. А если в самом деле разрешить эту мысль себе…       Индржих не отрываясь смотрит в глаза Яна. Голубые и ясные, обычно смешливые — сейчас внимательные. В его взгляде смыкаются темнота и свет, в его зрачках Индржих видит своё отражение, и оно ему нравится. Изогнуто-изломанное, деформированное, странное — оно ему нравится безмерно.       Мысль о том, чтобы отяжелеть после этой ночи, будоражит. Индржих знает, что не сможет, и всё равно… Выносить ребёнка Яна, нет, их общего ребёнка. Продолжить себя через Яна — и продолжиться в нём самому. Дать их любви новую форму. Продлить её за пределы кровати, слов и прикосновений, даже жертв, даже поступков. Назвать её, дать ей имя; взять в руки, прижать к груди…       — Я бы тоже хотел, — повторяет он, и на сей раз это чуть больше правда. Индржих смазывает дрожащий вздох Яна губами, касается его груди ладонью, разводит ноги шире, хотя казалось бы, куда уж.       Он говорит Яну: бери. И Ян берёт.       Сжимает пальцы Индржиха в своих, вдавливает его ладонь в покрывало. Со стоном срывается в размашистый, сильный ритм. Бормочет и шепчет бессмыслицу, в которую Индржих даже не пытается вслушиваться, — он просто слушает голос, ловит его оттенки и переливы, ловит вздохи Яна ртом, дышит ими сам. И наслаждается фантазией, которую позволяет себе на эти несколько минут.       О свадьбе и семье. О церкви, что не отвернётся от них с Яном, если узнает. О поцелуях под открытым небом, среди бела дня, на улицах Ратае — не в гуще леса, где никто никогда не увидит греха, не услышит стона.       О ребёнке с золотистыми вихрами Яна и синими глазами Индржиха — или наоборот, темноволосом и светлоглазом. О мальчике, о девочке, боже, Индржих бы любил и сыновей, и дочерей от него; хотя сейчас кажется, что любить кого-то сильнее Яна он неспособен, он бы попытался, он бы…       Движения Яна теряют ритм и нужный угол, превращаются в короткие рваные толчки. Они и близко не доставляют того удовольствия, которое могли бы, — Индржиху всё равно. Его будто раскачивает на горячих волнах, мокрый и нагретый от пота шёлк ласкает спину, голова плывёт от звуков, запахов, ощущений, мыслей. Воздух плавится между ними двумя, оседает на распалённой коже искрами пота. Тело, податливое и мягкое, расслабляется под Яном окончательно.       Индржих видит, как мутнеют его глаза. Слышит, как ускоряется дыхание: судорожный вдох, хриплый тихий выдох. Осознание, что Ян близко, разливается по венам ядовитым гумором и дурманит сознание. Выгнувшись в спине, Индржих пятками вжимается в его ягодицы, заставляет врезаться между его разведённых ног ещё сильнее, ещё резче, глубже.       — Давай, мой пан, — обняв его лицо ладонью, приказывает Индржих. — В меня.       Их общее безумие достигает пика. Никак иначе не объяснить, почему Индржих заглядывает в лихорадочно блестящие глаза Яна и шепчет:       — Сделаем тебе наследника.       Он впивается в губы Яна поцелуем, глотает его надрывное, почти болезненное «М-м-мпф-ф!» Чувствует, как Ян в момент каменеет над ним, как напрягаются его плечи и бока; как вздрагивает его тело, а пальцы, переплетённые с пальцами Индржиха, стискивают их крепко-накрепко. Напряжение стягивается в тугой узел, скручивается в упругий ком в низу живота, распирает, давит.       Изнутри обжигает семенем Яна: густо, вязко, горячо-горячо. И Индржих сжимается на его члене, откидывает с надсадным стоном голову, под веками — вспышки и вихрь чёрных точек. Ему так хорошо, словно кончает он сам, а не Ян, хотя ему и правда не хватило совсем немного.       Краем сознания он замечает, как Ян кусает его за горло: сильно, но коротко. Почти сразу разжав зубы, он утыкается взмокшим лбом между плечом и шеей Индржиха и просто дышит — хрипло, шумно, постанывая еле слышно на выдохе. Индржих чувствует, как ресницы Яна щекочут ему кожу; слышит, как Ян, цепляя его ключицу пересохшими губами, бормочет глухое «пиздец». Индржих в целом согласен.       Под тяжёлым, постепенно обмякающим телом Яна — горячо и спокойно. Пан наконец расслабляет хватку на пальцах Индржиха, и тот чуть не стонет в голос: от притока крови по ладони разливается колючая боль. Медленно сжимая и разжимая занемевший кулак, второй рукой он зарывается в волосы Яна, расчёсывает пальцами, гладит насквозь мокрый от пота загривок. Успокаивает. Ян под его ладонью довольно вздыхает и лениво касается губами тонкой кожи на шее, целует гладко выбритое горло, подрагивающий кадык, подбородок, ямку в уголке рта.       В мыслях одновременно как будто бы пустота — и бестолковый хаос из обрывков слов и ощущений. Собственное возбуждение, схлынувшее за жалкий миг до пика, ноет внутри и туманит разгорячённую голову. До Индржиха всё доходит с опозданием, сознание плывёт. Но то, что Ян вздыхает ему в губы ещё раз и, приподнявшись на локтях, начинает вынимать член, — это Индржих замечает сразу.       Резкий страх прошивает спицей вдоль позвоночника, заставляет торопливо просунуть руку между их телами:       — Стой!..       Лишь наткнувшись на удивлённый взгляд Яна, тут же послушно замершего сверху, он понимает, что делает. Щёки и грудь обжигает невыносимым стыдом: заигрался. Мозг, заторможенный неслучившейся разрядкой, не успевает перестроиться, не успевает дать понять телу, что пора возвращаться в реальность, в которой Индржих не в силах понести от своего любовника. Нет, в висках колотится одна-единственная паническая мысль: нельзя пролить ни капли, всё должно остаться внутри.       С опозданием, но Индржих замирает тоже: взгляд пристыженный и неловкий, рука на полпути вниз. Ян медленно — убийственно медленно! — смотрит туда, где всё ещё соединяются их тела. Затем вновь поднимает лицо к Индржиху.       — Я… — пытаясь на ходу подобрать слова, начинает тот. — Извини, я просто…       Что? Идиот?       Ян вдруг хмыкает, заставляя Индржиха вздрогнуть. Его губы расползаются в усмешку — слава господу, не ядовито-жалостливую, а светлую, почти игривую.       — Я тебя понял, — негромко говорит он.       Уточнить, что именно Ян там понял, Индржих не успевает: придерживая член у основания, Ян осторожно выходит из него, заставляет охнуть и сжаться. Перехватывает руку, вновь метнувшуюся было вниз, за запястье:       — Тш-ш, тише, — и сам стекает по телу Индржиха ниже.       Индржих чувствует, как его пальцы прижимаются к пульсирующему кольцу мышц, и дыхание невольно тяжелеет. Со сдавленным ругательством он откидывает голову обратно на покрывало, пытаясь расслабиться под прикосновением, но оказывается, что этого и не требуется. Сразу два пальца входят в него легко, запечатывают горячую влагу внутри, раздвигают податливые стенки, раздвигают жар и тесноту.       Он будто издалека, но слышит охриплый голос своего пана:       — Тише, мой хороший. Я не дам ничего пролить.       Вывернув запястье, Ян сгибает пальцы, въезжает ими в него по самые костяшки, и Индржих даже не стонет — воет, едва успев прихлопнуть рот ладонью. Вот оно, то пресловутое состояние: когда ощущения настолько сильны, что ещё чуть-чуть — и станет мучительно больно. От каждого движения пальцев тело протряхивает горячей волной, в которой хочется захлебнуться. Голос ломается, и бессильные стоны бьются о прижатую ко рту руку, протекают наружу, оседая на коже солоноватой испариной.       Он чувствует, как Ян вталкивает, втирает в него собственное семя. Влажные пальцы скользят внутри быстро и легко — всё равно что в намокшем от возбуждения женском лоне.       Он чувствует дрожь в своих разведённых коленях и сладкий комок напряжения где-то за солнечным сплетением.       Он чувствует, как Ян ведёт языком по его прижатому к животу члену, как губы Яна обнимают головку и скользят по стволу, как он без всякой паузы пропускает член глубоко в мокрое, тесное горло, — и перед глазами у Индржиха всё меркнет.       Кончает он почти насухую. Со всхлипом сводя трясущиеся бёдра, сжимая между ними Яна и глотая вскрик, он изгибается на кровати. На короткое мгновение его выстёгивает из реальности, под зажмуренными веками танцуют разноцветные круги.       Господи, господи боже, как хорошо.       Господи, наконец-то не больно.

*

      Его выключает, кажется, не меньше чем на час. По крайней мере, когда он просыпается, в комнате уже совсем темно, лишь под открытым — мать твою, опять! — окном дрожит пятно света с улицы.       Когда он лениво поворачивает голову, то видит лежащего рядом Яна: вытянувшегося на боку, подперевшего голову ладонью. Смотрящего на Индржиха почти в упор.       Индржих неловко прочищает горло: что сказать, он без понятия. Видимо, он молчит так долго, что заговорить первым решает Ян:       — Не знал… — Охрипший голос срывается, пан тоже неловко прокашливается. — Кхм, не знал, что тебе нравится такое.       — Мне и не нравится! — тут же возражает Индржих. Как обычно, не правда и не ложь: нельзя сказать, что всё произошедшее было ему не по душе, но раньше Индржиху даже в голову не пришло бы вытворить в постели что-то подобное. И если уж на то пошло… — Это вообще ты начал, не я!       Ян едва заметно краснеет под его взглядом, но в лице не меняется.       — Значит, — помолчав, уточняет он, — тебе не понравилось?       Резко растерявший силы спорить и защищаться, Индржих вздыхает:       — Скорее понравилось, чем нет.       Ян ничего не отвечает. Индржих, прикрыв глаза и немного подумав, продолжает:       — Я бы не хотел ничего такого каждый раз, но иногда…       В большом мире, начинающемся за порогом двери, Индржих в первую очередь мужчина и воин. Это не изменится никогда, это то, кто он есть. Никуда не денутся шрамы, никуда не уйдут кошмары, под ногтями вечно будет мерещиться чужая кровь — и до конца её не смыть, как ни пытайся.       Но здесь, в одной с Яном кровати… Индржих чувствует слабую дрожь в пальцах от одного воспоминания, как хорошо и спокойно было под ним, в его руках. Иногда… иногда ему нужно это. Тепло, мягкость, ласка, нежное прикосновение к щеке — ему нужно. И Ян может ему это дать — теперь Индржих знает.       Да, всё вышло странно, совсем не так, как он думал. Он был уверен, что таких жестов от мужчины удостаиваются не просто женщины, а любимые женщины. Он был уверен, что так устроен мир. Но с миром, очевидно, давно уже что-то не так. Между ними с Яном не должно было случиться ничего, кроме дружбы, — и всё равно случилось. Теперь оказалось, что между ними может быть что-то, кроме отчаяния и надрыва. И Индржиху в принципе плевать, насколько это неправильно.       Спохватившись, что Ян до сих пор молчит, он несмело открывает глаза, смотрит на него: лицо у пана задумчивое.       — А тебе… а ты? — всё-таки решается спросить он. Ян устало улыбается в ответ:       — Всё хорошо, Индро. Я это начал, как ты сам заметил, мой проницательный друг, — разумеется, мне понравилось. — Он опускает взгляд, отрешённо ведёт пальцем по руке Индржиха, вдоль вены, пересекающей мышцы. — Есть какое-то очарование в том, чтобы покорять такую откровенную силу. Чувствовать, как она смягчается подо мной, успокаивается… отвечает нежностью на нежность.       Слышать это приятно. Индржих не может сдержать улыбки, провожает взглядом пальцы Яна: на них видны мозоли от лука. У него тоже широкие плечи, сильные руки…       Индржих вдруг смотрит на него чуть иначе, почти оценивающе. Почти хищно. Ян, заметив это, заинтересованно склоняет голову набок:       — Что?       Индржих, облизнувшись, привстаёт на локоть.       — Знаешь, даже жаль, что пан Гануш в своё время не выполнил обещание одеть тебя в женское платье.       — Пф-ф! — фыркает Ян. — Если ты не помнишь, я уточню: это было не обещание, а угроза. Стой, а к чему…       Индржих, успевший, пока пан болтал, подобраться к нему вплотную, роняет его на постель. Почти урчит от удовольствия, чувствуя, как напрягается под ним тренированное тело лучника, воина, сильного мужчины.       — Я бы посмотрел, — выдыхает он Яну в губы.       Поцелуй тянется неторопливой патокой: что-то между страстью и обычной ленивой лаской. Ян под ним покорный, кроткий, как ягнёнок: послушно раздвигает губы, пускает в рот язык.       — Ты же не против? — оторвавшись от него, игриво уточняет Индржих, коротко чмокает Яна в нос.       — Я… ну… — стремительно заливаясь краской, бормочет Ян. Глаза у него смущённые, потерянные. Очаровательное зрелище. — Если только иногда…       — Иногда, — кивает Индржих.       Внутри всё сжимается от предвкушения. Внутри впервые за последние месяцы хорошо и спокойно. В разгаре осень, скоро свадьба, их с Яном свобода на излёте. Но у Индржиха внутри — весна.       Иногда этого вполне достаточно.