Гвардеец и казачка

      Южное кубанское солнце не щадило никого. Оно висело над Екатеринодаром раскалённым медным тазом, выжигая лёгкие с каждым вдохом. Именно сегодня, а по зловещим заверениям его лучшего друга Лёшки Волкова, так будет парить до середины сентября – пока светило наконец не нырнёт в лиловые тучи.       Вот только Константину Васильевичу Жданову, потомственному кухаркину сыну, от этого обещания легче не становилось ни на миг. Он отчаянно надеялся дожить до той самой середины осени и не свариться заживо под этим раскалённым небосводом, не превратиться в лужу воска, как свеча на жарком солнце. Кто вообще додумался построить здесь город? Кубань, конечно, житница, жирные чернозёмы и богатые урожаи, но этот солнечный ад сводил с ума похлеще иных проклятий.       Удивляло его, молодого гвардейца, с отличием закончившего Петроградский магический лицей, в тесном общежитии которого даже летом пахло сыростью и каменным углём, лишь одно: как он, кое-как переносящий это палящее, никого не щадящее светило, выстаивает на посту, чувствуя, как плавится мозг под форменной фуражкой, в то время как старушки на ярмарке расхаживали вполне спокойно? Более того – иные даже очень бойко выбирали товары, торгуясь до хрипоты, а некоторые едва не вступали в драку друг с другом или с торговцами, размахивая мешочками и тростями.       Но, как говорил Лёша, философски поплёвывая шелуху от семечек, «акклиматизируешься, Костя, никуда не денешься». Константину ой как хотелось в это верить. Иначе то письмо, что он отправил родителям с обратным адресом, выведенным каллиграфическим почерком, с обещанием приехать на Рождество, окажется фальшью. Мама, Августина, расстроится, всплакнёт в фартук; отец, Василий, устало покачает головой за верстаком, а брат Август… Август, возможно, будет втихомолку счастлив получить всё родительское внимание себе. Тем более после того как его с позором выгнали с каких-то курсов, но точной причины он до сих пор не раскрывает, убеждая сострадательную маму, что его подставил завистливый сокурсник, наложивший подчиняющие чары на его экзаменационную работу. — Жданов! Почему стоишь в тени?! — пронзительный, визгливый крик коменданта полоснул по спине острее ножа.       Константин вздрогнул, но не обернулся. Он и так знал, кто стоит сзади. — Яков Иванович, я же всего шаг влево сделал! — голос срывался от духоты и отчаяния. — С поста не уходил! Стою здесь с пяти утра, с самого рассвета, дышать уже нечем... — Тварь безмозглая! — бросил тот, даже не удостоив взглядом, словно смахивая со своего лакированного сапога надоедливую мошкару. — Будешь стоять у меня до ночи, если понадобится! Понабирают безмозглых по лицеям, а потом носишься с ними, как с писаной торбой! Стоять смирно, в тени не прятаться! Дышать ему нечем!       И комендант потопал дальше, оставив за собой шлейф одеколона и собственного ничтожества. Казалось, он просто отряхнул пыль с сапог и двинулся дальше по своим важным делам. Направлялся он к городовому – местному важному чину с роскошными усами, чтобы обсудить ситуацию с новобранцами.       Что ж, в этом году в Екатеринодар из столицы прибыло целых десять обучающихся. Сын городового, Борис, пухлый и самодовольный, сейчас стоял в тени огромного зонта, пробовал мёд прямо с лотка, липкими пальцами хватал соты, общался с девушками и раскатисто, по-хозяйски смеялся. А Яков Иванович, только что поливавший грязью Константина, подошёл к нему чуть ли не на цыпочках, согнулся в подобострастном поклоне, что-то зашептал, заюлил. И когда молодой барич небрежно махнул в его сторону рукой, мол, иди, не мешай, комендант с готовностью, чуть ли не пятясь, двинулся дальше, сияя от счастья, что его удостоили вниманием.       А молодому гвардейцу Константину Жданову оставалось лишь сжимать кулаки до белизны костяшек, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Горечь обиды стояла во рту медным привкусом крови. Он уже наслушался, как высшие чины обращаются к таким, как он, – неблагородным. Могли дать пощёчину за то, что громко дышишь, или, хуже того, плюнуть в лицо, зная, что ты не посмеешь ответить, не имеешь права использовать магию против начальства. Мать – домохозяйка, отец – плотник, хоть и талантливый самоучка, передавший сыну любовь к порядку, получавший гроши и всю жизнь молча терпевший насмешки более удачливых волшебников.       Солнце пекло нещадно. Пот заливал глаза, мокрая рубашка прилипла к спине. «Ничего, — мысленно твердил себе Константин, впиваясь взглядом в дрожащий от зноя горизонт, — ничего. Ещё немного, подзаработаю, выслужусь. Куплю дом где-нибудь на Урале или в Сибири, где прохладно и пахнет хвоей. Только не в этом раскалённом аду Екатеринодара, где солнце плавит кости, а благородные господа считают тебя грязью под ногами. И переедем мы все туда: мама, отец и даже этот прохвост Август, если одумается. Обязательно переедем».       А ведь он мог сейчас стоять в тенистых парках Петрограда, вдыхать сырой невский ветер с примесью болотных трав и магического озона от проплывающих дирижаблей. Мог бы уже пригреть место в столичной канцелярии, куда его, отличника, с распростёртыми объятиями звали. Мог бы даже рискнуть и попытать счастья в легендарном Китежграде – городе, скрытом туманами от глаз люда, куда простых смертных брали только по великому блату или за невероятные таланты. Или вернуться в родную польскую губернию, к знакомым с детства лицам и говорливой Висле.       Но нет. Виной всему – Лёшка Волков, лучший друг и главный авантюрист из всех, кого знал Константин. Весь январь 1916 года, пока за окнами выл петроградский ветер и мела метель, Лёша терпеливо, день за днём, обрабатывал его, как опытный кузнец – заготовку. Он расписывал Кубань такими красками, что у Константина захватывало дух: бескрайние степи, ковыль, что волнуется, словно море, дивные реки, где в лунные ночи русалки водят хороводы и заманивают запоздалых путников, а на дне Кубани, говорят, есть целые поселения водных жителей, что дружат с осётрами и собирают жемчуг. Удивительные виды, тёплый климат, целебный воздух… И Лёшкин голос, вкрадчивый и убедительный: «Костя, ну чего ты в этой промозглой дыре киснешь? Там жизнь кипит! Там настоящее раздолье для молодого мага! Там...»       И Константин сдался. Забрал заявление из петроградской канцелярии, старый чиновник смотрел на него так, будто он собрался прыгать в прорубь, уложил чемоданы и отправился в этот знойный ад, имя которому – Екатеринодар. Теперь, обливаясь потом под палящим солнцем, он вспоминал Лёшкины речи с горькой усмешкой: раздолье, говоришь? Кипение жизни? Да тут сама жизнь кипит и выкипает, как вода в котле. — Сынок, не подскажешь старой, который час? — раздался за спиной дребезжащий, но удивительно добрый голос, вырывая из горьких размышлений.       Константин обернулся так резко, что хрустнула шея. К нему, мелко семеня и опираясь на сучковатую палку, подошла старушка в выцветшем платке. Он с трудом скрыл удивление: как она вообще держится на ногах в этом пекле, в самой гуще толчеи, где даже он, молодой и здоровый, готов был рухнуть без сознания? Морщинистое лицо её лоснилось от пота, но в выцветших глазах светилось такое спокойствие, будто она стояла не на раскалённой мостовой, а в прохладных сенях своего дома. — Ровно двенадцать, бабушка, — ответил Константин, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Спасибо тебе большое, голубчик, — женщина благодарно улыбнулась беззубым ртом и, прижимая к впалой груди единственную булку хлеба, завёрнутую в тряпицу, медленно побрела дальше, покачиваясь и растворяясь в дрожащем мареве раскалённого воздуха.       И сердце Константина вдруг болезненно ёкнуло, сжалось в тугой комок. Перед глазами будто снова встал тот сентябрьский день 1915 года в Петрограде. Магическая часть города гудела встревоженным ульем – шла стачка. Он, тогда ещё в форме лицеиста, проходил мимо толпы возбуждённых людей в косоворотках и картузах, когда какой-то мужчина с лихорадочным блеском в глазах сунул ему в руки тяжёлый том. «Читай, парень, — хрипло шепнул он. — Это правда. Тебе нужнее». Константин тогда опешил, попытался догнать незнакомца, кричал, чтобы тот забрал свою вещь, но мужчина лишь оглянулся, ткнул пальцем в его лицейский значок и исчез в толпе, будто сквозь землю провалился. Магия? Или просто ловкость?       Книга – потрёпанный, зачитанный до дыр том «Капитала» – теперь лежала на дне его чемодана, в Петрограде, под кроватью, в двойном дне, завёрнутая в промасленную бумагу. Он боялся везти её с собой. Но каждую строчку, каждый абзац он помнил почти наизусть. И сейчас, глядя на сгорбленную спину уходящей старухи с единственной булкой, эти строки отзывались в душе острой, режущей болью. Он видел, как у лотков дети тянут худые ручонки, и им отказывают, если не хватает какой-то жалкой копейки. Видел, как из аптек выталкивали обессиленных женщин в платках, неспособных заплатить за лекарства. Видел нищих калек, что сидели прямо на земле, протягивая деревянные чашки.       Мир стоял на краю. Константин чувствовал это каждой клеточкой. Воздух был наэлектризован не только от жары. И эта проклятая духота лишь обнажала все трещины, все язвы этого мира, делала их виднее, невыносимее.       И вдруг – удар в спину. Резкий, ощутимый толчок.       Мысль пронеслась мгновенно, как молния, высекая животный страх: революционеры! Бунт! Покушение! Именно так, до оскомины, инструктировал их Яков Иванович, отправляя «поддерживать порядок». Кадров для усмирения возможных беспорядков катастрофически не хватало, и каждый гвардеец должен был быть начеку, ждать удара отовсюду.       Константин рванулся, резко разворачиваясь на каблуках, рука сама собой метнулась к кобуре с табельным артефактом, но в ту же секунду… в его раскрытую ладонь упало что-то лёгкое, почти невесомое. Он успел заметить тонкий блеск.       Шпилька? Обычная женская шпилька?       И в тот же миг она вспыхнула. Ослепительным, пронзительно-холодным светом, который, казалось, расколол раскалённый полдень, затмил само безжалостное южное солнце, вонзился в глаза тысячей ледяных игл.       Константин зажмурился, вскинул руку, заслоняясь, уверенный, что сейчас ослепнет навеки, что какое-то страшное проклятие выжжет ему глаза. Сердце бешено колотилось где-то в горле.       Но, с опаской, с дрожью приоткрыв веки, сквозь разноцветные круги перед глазами он увидел… Её.       Девушку.       Такую красивую, что у него перехватило дух, а все мысли разом вымело из головы, словно ураганом. Большие карие глаза смотрели на него с лукавым испугом, смуглое, чуть тронутое румянцем личико обрамляли выбившиеся из-под косынки тёмные кудри. Ни одна столичная барышня, ни одна надменная лицейская задавака не могла с ней сравниться! Она была живая, настоящая, как сама эта знойная, противоречивая земля.       И самое странное: он, маг, вооружённый и обученный, оказался ослеплён, выбит из колеи. А другие волшебники, что лениво расхаживали по площади в поисках артефактов и ингредиентов, даже бровью не повели. Сама девушка стояла, целая и невредимая, и смотрела на него с любопытством. Вокруг по-прежнему кипела ярмарка: торговцы зазывали покупателей, галдела детвора, где-то играла шарманка. А у него в висках стучала кровь, ноги сделались ватными, а дыхание перехватило так, будто он пробежал версту.       Имя! Господи, имя! Её имя нужно было узнать сейчас же, сию секунду! Ему, простому гвардейцу, сыну плотника и кухарки, это вдруг стало необходимо до дрожи, до боли, до крика. Важнее инструкций коменданта, важнее палящего солнца, важнее всей его нелёгкой жизни. — Вера, — словно угадав его мысли, улыбнулась девушка, и в уголках её глаз собрались лучистые морщинки. — Позволите? — кивнула она на шпильку в его руке.       Он лишь смог беззвучно кивнуть и, с нелепой торжественностью, протянул заколку. Пальцы его предательски дрожали – он чувствовал, что ладонь влажная не только от жары, и мысленно приказал себе успокоиться. Бесполезно. — Благодарствую, — легко, одним привычным движением, вплела она шпильку в виде серебряного нарцисса в тёмные волосы. Цветок блеснул на солнце, и Константин готов был поклясться, что тот согласно кивнул, утвердившись на новом месте. Определённо магическая вещица. — А ваше имя позволите узнать? — Жданов, Петроград, гвардеец — выдавил он, пытаясь скрыть смущение и растерянность перед девушкой.       Увидев его конфуз, она пуще прежнего рассмеялась – но не зло, а по-доброму, заливисто, и смех её прозвучал для Константина чище любого магического колокольчика. Пытаясь унять предательский румянец на щеках, он инстинктивно выпрямился, принял ту самую идеальную осанку, которой их муштровали в Петрограде, и только сейчас осознал, насколько же он выше этой девушки. Сверху вниз ему были видны и ямочка на её смуглой щеке, и блеск карих глаз из-под пушистых ресниц. — Константин Жданов, — сделал над собой усилие и выдохнул он уже ровнее, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Гвардеец, прибыл из Петрограда. — Вера Кузнецова, — отозвалась она, и в голосе её явственно послышался мягкий, певучий кубанский говор. — Из станицы неподалёку. — Она внимательно посмотрела на собеседника и, видя, что он всё ещё слегка растерянно косится на её шпильку-нарцисс, взяла разговор в свои руки с удивительной для такой молодой особы уверенностью: — Как вам наша житница Кубань? Небось, непривычно после столицы? — Неплохо, — кивнул Константин, краснея под её открытым взглядом. — Но Петроград лучше, если честно. — Там сыро, — тут же заявила она, шутливо уперев руки в бока. — А у нас всегда тепло. Благодать! — Пожалуй, даже слишком тепло, — покачал он головой, вытирая платком мокрый лоб, и вдруг спохватился: — Прошу прощения. — Он сделал шаг в сторону, пропуская девушку в узкую полоску тени, что падала от соседнего ларька. — Вам, наверное, тоже жарко стоять на солнцепёке. — Сегодня не так жарко, — Вера пожала плечами так легко, будто они беседовали в прохладной гостиной, а не под испепеляющим солнцем. — А вы, гвардеец, случаем, не захворали? Что-то вы раскраснелись, — нахмурилась она, окидывая его внимательным, почти профессиональным взглядом. То ли сказывалось магическое чутьё, то ли простая женская наблюдательность. — Возвращайтесь в тень немедленно! — Всё хорошо, — улыбнулся он в ответ, сам не понимая, отчего краснеет пуще прежнего – то ли от духоты, то ли от смущения перед этой насмешливой красавицей. — Не могу. Приказ: стоять на посту. Солнце не солнце, а служба есть служба. — Кто дал такой дурацкий приказ? — тут же нахмурилась она ещё сильнее. — Да он же вас угробить решил! Начальство, что ли, ваше? — Руководство, — уклончиво ответил Константин, пытаясь смягчить её праведный гнев улыбкой. Не хватало ещё, чтобы она пошла разбираться с Яковом Ивановичем. — А вы… часто на ярмарке бываете? — Частенько, — кивнула девушка, но хмурое выражение с её лица не спешило уходить. — Сегодня вот с подругой приехала, с Катериной. А она как жениха своего увидела, Владимира, так и убежала к нему, сказала, что на пять минут сбегает, — Вера закатила глаза с таким неподдельным возмущением, что Константин едва сдержал улыбку. — Прошло уже полчаса, а её всё нет. — Влюблённые часов не замечают, Вера, — философски заметил Константин, радуясь, что разговор перешёл на более безопасную тему. — Андреевна, — поправила Вера, и он снова почувствовал, как щёки заливает краска. В её глазах заплясали лукавые искорки. — И всё равно, полчаса прошло, а где её искать – ума не приложу. Я в этой ярмарочной толчее как в лесу дремучем. Может, знаете Владимира Воротникова?       Константин на мгновение задумался, мысленно перебирая утренние указания и лица тех, кого сегодня направили в разные концы площади. — Знаю, — кивнул он, чувствуя неожиданную гордость от того, что может помочь. — Ваша Катерина сейчас, скорее всего, на окраине ярмарки. Там, где кукурузу продают, у самого выезда в степь, — уточнил он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, а сам ловил себя на мысли, что ему отчаянно не хочется, чтобы этот разговор заканчивался. Чтобы Вера не упорхнула сейчас вслед за подругой, оставив его одного в этом пекле. — Благодарствую, — улыбнулась Вера, глядя ему прямо в глаза, и от этого взгляда у Константина перехватило дыхание. — Что ж, даст Бог, свидимся, Константин… — Васильевич, — выдохнул он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала предательская грусть от того, что разговор заканчивается. — Константин Васильевич, — повторила она, словно пробуя имя на вкус, кивнула на прощание и двинулась дальше вдоль ярмарочных рядов. Он смотрел ей вслед, как заворожённый: вот она остановилась, перекинулась парой слов со знакомой торговкой, вот махнула кому-то рукой, вот рассмеялась чему-то – и скрылась в толпе, растворилась в пёстром людском море, оставив после себя только лёгкое облачко пыли и странное томление в груди.       Весь оставшийся день тянулся невыносимо медленно. Солнце, казалось, нарочно застыло в зените, издеваясь над ним. Константин то и дело ловил себя на том, что машинально вглядывается в лица проходящих девушек, и всякий раз разочарованно отворачивался. Мысли путались, служба шла через пень-колоду, и даже Лёшка Волков, проходя мимо, удивлённо присвистнул: «Ты чего такой сам не свой? Уж не приворожил ли тебя кто?»       Только после восьми вечера, когда измученное солнце наконец начало клониться к закату, Яков Иванович проорал долгожданное: «В казарму! Живо!» Константин рванул с места быстрее, чем на учениях, и через пять минут, запыхавшись, влетел в душное помещение, где пахло потом, гуталином и казённым борщом.       Владимир Воротников сидел на кровати сгорбившись, усердно надраивая сапоги щёткой, и вид у него был крайне задумчивый. — Вова! — выдохнул Константин, сгибаясь пополам и хватая ртом воздух. — Твоя Катерина… Ты же видел её сегодня? — Видел, — кивнул тот, отрываясь от сапог, и с ленцой, но с явным любопытством окинул друга взглядом. — Ты бы присел сперва, дух перевёл. Случилось что? — он подвинулся, освобождая место на скрипнувшей кровати.       Константин рухнул рядом, чувствуя, как колотится сердце не столько от бега, сколько от волнения. Воротников служил здесь на два года дольше и успел узнать всё и обо всех – и о местных магах, и о ближайших станицах. Как его самого занесло с севера в этот знойный край, Владимир толком не объяснял, но Константин знал историю друга: отец умер, когда тому оставалось полгода до конца обучения, братья сложили головы на германском фронте, возвращаться было некуда. Тогда он, говорят, открыл карту самой большой страны в мире, ткнул пальцем наугад и попал в чудный город Екатеринодар. Так и остался. — У неё же есть подруга? — выпалил Константин, пытаясь отдышаться. — Ну, есть, — Вова приподнял бровь, и в глазах его заплясали насмешливые чёртики. — А тебе-то что? Или кого приглядел? — Вера Кузнецова нужна, — выдохнул Жданов и, обессилев, повалился на спину, уставившись в потолок. — Кто она? Рассказывай.       Воротников присвистнул, отложил щётку и повернулся к нему всем корпусом. На лице его читалась сложная смесь удивления, сочувствия и насмешки. — Ты это… верующий? — спросил он вполголоса, понизив тон до шёпота, будто стены казармы могли подслушать. — Если нет – не советую туда и соваться. Ты ж не здешний, не казак, не из их круга.       Константин тут же подорвался, сел, впился взглядом в друга. — С чего бы? — зашептал он так же тихо, хотя в казарме, кроме них, никого не было. — Ты же тоже… не знаю, не особенно верующий. А с Катериной встречаешься, и свататься скоро пойдёшь. — Тётке моей Катерины всё равно, с кем её племянница жизнь свяжет, — хмыкнул Вова, снова беря в руки сапог, но уже не чистя, а просто вертя. — У самой четверо детей, ей своих растить да на ноги подымать. А Катерина так, рядом ходит, помогает. Там спрос невелик. А вот с Верой Кузнецовой… — он покачал головой и даже присвистнул ещё раз. — Казачка она. Они, Кузнецовы, волшебники верующие, до глубины души. Им на других, иноверцев, глядеть – заказано. Да и матушка у неё… — Вова уважительно хмыкнул, и в этом звуке послышалось что-то среднее между восхищением и опаской. — Ещё та женщина, я тебе скажу. Мало не покажется, если что – сама лично в своём огороде закопает, и артефакты не помогут. А Верка… — он махнул рукой в пространство, — девка хоть и видная, да больно гордая. Вся из себя – почище иных столичных барышень будет. Кто к ней не сватался, а все уходили: кто мирно, а кого и за шкирку вышвыривали. Ты ж, Костя, вроде как… — Вова замялся, понизил голос до едва слышного шёпота: — Наполовину еврей? Или католик? — Отец у меня христианин, — твёрдо ответил Константин, чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком. — Мать тоже веру приняла, когда замуж выходила. Мы крещёные. — Крещёные – это хорошо, — вздохнул Воротников. — Только ты всё равно не казак, Костя, даже близко. И не из их общины. А Верка-то как тебя встретила? Что молвила?       Константин невольно улыбнулся, вспоминая. — Случайно пересеклись на площади. Она Катерину твою искала, — он толкнул друга в плечо. — Разговорились. А потом пошла дальше. — Он помолчал, потом добавил тихо: — Но спросила, как меня зовут. И отчество. — С тобой она хотя бы разговаривает, — усмехнулся Вова и посмотрел прямо на друга.       В глазах его плескалась та особая, выстраданная мудрость, что приходит только после долгой службы на чужбине. — Они, казаки,– что люди, что волшебники, – добрые, гостеприимные, весёлые, да вот только близко к себе не подпускают. Угостить – угостят, помочь – помогут, если надо – и прикроют, да только всё равно ты для них чужой. Не их племени. Пока не вступишь в их семью – не жди, что своим станешь. А ты не для того образование получал, чтобы в станице казачьей жизнь прозябать. Даже ради Верки Кузнецовой, Костя.       Он похлопал друга по плечу, видя, как тот хмурится, как сжимаются кулаки, как на скулах играют желваки – верный признак внутренней борьбы. — Сам пораскинь, — продолжил Вова тише, почти по-отечески. — Она из станицы не уедет. Они земле преданы, до корней волос. Матушка её, Феодосия Семёновна, своё чадо далеко не отпустит. Она за два года троих сыновей схоронила, понял? Троих! Братья Веркины на германской полегли. Вера у неё одна осталась, свет в окошке, последняя кровинка. Куда ты станичную девку потащишь? В Петроград? В эту сырость и суету? Там же ни воздуха, ни земли, ни простора. А у них тут – три класса церковного образования, потом в Колдотоворец ездили, два года отучились. Она магию свою, степную, родовую, без этой земли зачахнет, как былинка без дождя.       Константин молчал, впитывая каждое слово, чувствуя, как внутри всё холодеет. Неужели он сможет вырвать её из этого рая? — Дело твоё, Константин Васильевич, — вздохнул Вова, отворачиваясь к окну, за которым уже сгущались сумерки. — Но сам понимаешь… Дело не простое. Очень не простое. — А ты с Катериной? — выпалил Константин, глядя на друга в упор, с какой-то отчаянной надеждой найти опровержение всем его словам.       Вова обернулся, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое, но тут же спряталось за привычной хмуростью. — Так я два года уже тут служу, — пожал он плечами, но голос его дрогнул. — Денег скопил, немного, но на полгода жизни хватит. — Он усмехнулся краем губ. — Не в золотых шелках жить будет моя Катерина, но и не пропадём. А там – как жизнь повернётся. Сам видишь, времена сейчас какие. — Он помолчал, потом добавил глухо: — Может, и вовсе скоро не до женитьбы будет. Война, она никого не спрашивает.       Константин хотел было продолжить разговор, расспросить, выпытать совет, как вдруг дверь казармы распахнулась с такой силой, что гулко ударилась о стену.       На пороге стоял Лёшка Волков.       Сияющий, как начищенный пятак на солнце, явно чем-то довольный до крайности. Он окинул взглядом комнату, зацепился взглядом за Вову – и улыбка его тут же стала чуть натянутой, глаза сузились. Эти двое не взлюбили друг друга с первой встречи – слишком разные. Вова – молчаливый, основательный, себе на уме. Лёшка – болтливый, лёгкий, вечно лезущий не в свои дела. — Чего шепчетесь? — спросил он с вызовом, сбрасывая фуражку на свою кровать. — Секреты государственные? — О чём надо, — хмуро ответил Вова, поднимаясь с кровати. Он одёрнул гимнастёрку, бросил короткий взгляд на Константина и процедил сквозь зубы: — Курить.       И вышел, даже не взглянув на Волкова. Только дверь скрипнула, пропуская вечернюю прохладу.       Лёшка проводил его взглядом, полным неприкрытой неприязни, и тут же переключился на Константина. — Так о чём он тебе толковал? — Лёшка подсел ближе, глаза его горели любопытством. — Ты какой-то сам не свой ходишь последние дни. Чай, случилось что?       Константин помялся, но отказаться от разговора с единственным другом, который знал его ещё с лицея, было выше его сил. — Ты же всех девушек знаешь из ближайших станиц? — выдавил он из себя. — Ну, не всех, — Лёшка оживился, глаза его загорелись знакомым охотничьим блеском. Он подался вперёд, понизил голос до заговорщицкого шёпота: — А кого надо – знаю. Чай, приглянулась кто на ярмарке? Говори, не томи! — Да, — Константин кивнул, чувствуя, как краснеют щёки, и добавил, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо: — Кузнецова. — Кузнецовых много, — Лёшка махнул рукой в пространство, словно обводил всю Кубань. — В трёх станицах семь семей Кузнецовых. Вон, Просковья Кузнецова, если на восток ехать, так она... — Вера Кузнецова, — выпалил Жданов, встретившись взглядом с другом. — У неё ещё подруга Катерина, невеста Вовы.       Он ожидал привычной реакции: подбадривающей улыбки, озорного огонька в глазах, какой-нибудь шутки вроде «Ну, брат, влип ты по уши!».       Но в ответ вместо всего этого его встретила глухая, звенящая тишина.       И впервые за всю жизнь Константин Жданов увидел своего друга Лёшку Волкова таким: серьёзным, хмурым, с таким лицом, будто ему в душу плюнули.       Лёшка медленно, очень медленно привстал на кровати. Руки его, всегда такие живые, жестикулирующие, вдруг замерли, сцепились в замок. На скулах заходили желваки – точь-в-точь как у самого Константина минуту назад. — Знаю, — выдавил он наконец. Голос его звучал глухо, непривычно, будто чужой. Он попытался улыбнуться – и не смог. Улыбка вышла кривой, болезненной. — С одной мы станицы. Моя матушка и её… дружили когда-то. Отцы наши, — он сглотнул, — сговорились, что свадьбу с нами сыграют. Да только Андрей Гаврилович, отец её, не дожил.       Константин смотрел на друга, не веря своим ушам. В голове гудело, мысли путались, разбегались, как тараканы от света. — Что? — переспросил он тихо. — Ты… вы с Верой?       Лёшка вдруг вскинулся, и в глазах его сверкнула знакомая задиристость. — А что? — спросил он с вызовом. — У нас в станице так принято, Костя. Ты бы знал, если б хоть раз в жизни из своего Петрограда вылез дальше лицейской ограды! Отцы ещё в детстве решают, кто на ком женится. Это не у вас там, в столице, где каждый сам по себе! Это род, семья, традиция! Вот и решили наши, что мы вместе будем. — Он говорил всё громче, всё горячее, но в конце вдруг осёкся.       Константин молчал. Он смотрел на Лёшку и видел то, чего не замечал раньше: напряжение в плечах, судорожно сцепленные пальцы, нервный тик у глаза. И страшную, тоскливую пустоту во взгляде, когда тот осёкся. — И что же, — Константин прочистил горло, но голос всё равно прозвучал хрипло, будто он неделю не пил. Он смотрел на Лёшку и не узнавал его: друг стоял перед ним, криво улыбался, но глаза оставались чужими, тёмными, с какой-то затаённой болью. — Это… уже решённый вопрос? Свадьба?       Лёшка дёрнул плечом, отвернулся к окну, но тут же снова повернулся – и на лице его вдруг расцвела та самая привычная, беззаботная улыбка, которую Константин знал тысячу лет. Только сейчас она показалась ему нарисованной, ненастоящей, как маска на ярмарочном скоморохе. — Верушка пока венчаться не собирается, — протянул Лёшка, и в голосе его зазвенели знакомые насмешливые нотки. Он даже руки в карманы засунул, покачиваясь с пятки на носок, – ну точь-в-точь прежний Лёшка, каким он был в лицее, когда рассказывал про очередную победу над преподавателями. — Пусть пока в девках походит. Некуда нам торопиться. Я поднакоплю деньжат, она приданое подготовит, рушники там вышьет, рубахи, — он растягивал слова, смаковал их, будто мёд с ложки ел, а сам исподлобья, краем глаза следил за лицом друга. И видел, как с каждой фразой лицо Константина тускнеет, как уходит из него краска, как опускаются плечи.       Константин стоял, чувствуя, как внутри всё обрывается. Только что он был счастлив, только что Вера смотрела на него, только что он верил, что всё возможно. А теперь выходило, что она – невеста его лучшего друга. Что всё это время, пока он думал, она была обещана другому. И этому другому он сейчас смотрит в глаза. — Ясно, — выдавил Жданов, заставляя себя улыбнуться. Улыбка вышла жалкой, кривой, губы дрожали. — Поздравляю тогда.       Слова упали в тишину казармы, как камни в колодец: глухо, тяжело, без всплеска. — На свадьбе поздравлять будешь, — усмехнулся Волков, улыбаясь в ответ. И в этой улыбке, в этом взгляде было что-то странное: слишком пристальное, слишком изучающее. Будто он не просто отвечал, а проверял, следил за реакцией, ждал чего-то.       Константин кивнул, развернулся и пошёл к своей кровати. Ноги стали ватными, в голове гудело. Он сел, уставился в одну точку на стене, где облупилась краска, и думал только об одном: «Вера. Вера. Как же так?»       А Лёшка стоял у окна, смотрел на сгорбленную спину друга и медленно, очень медленно стирал с лица улыбку. Маска сползла, обнажив усталое, измученное лицо человека, который только что сделал что-то очень важное и очень больное. — Не кисни, — подал голос Лёшка, и в привычно озорном тоне его проскочила фальшивая бодрость, будто он сам себя уговаривал, что всё хорошо. — Вон сколько у нас девок в станицах! А Кузнецовых сколько! Я же начал тебе про Просковью Кузнецову рассказывать, так ты слушай! Жениха у неё нет, это я точно знаю. Не красавица, конечно, — Лёшка скривился, изображая честность, — зато работящая, каких поискать! Дом – полная чаша, коровы, хозяйство, и мать у неё добрая, не то что некоторые… — Он покосился на Константина, проверяя, слушает ли.       Константин Васильевич Жданов уже не слушал.       Слова Лёшки влетали в одно ухо и вылетали из другого, не задерживаясь, не цепляясь, не имея ровно никакого веса. Просковья? Да хоть царевна заморская, хоть королева – всё едино. Не нужна была ему Просковья. Ни Ярина, ни Василина, ни любая другая из бесчисленных Кузнецовых, которыми, по словам Лёшки, была полна вся Кубань.       Ему нужна была другая.       Вера.       Вера Кузнецова.       Она стояла перед его мысленным взором так ясно, будто снова сидела на той поляне, щурилась от солнца и улыбалась ему той самой улыбкой, от которой у него сердце останавливалось, а потом пускалось вскачь, как бешеное.       Красавица. Да не просто красавица – таких он в жизни не видывал, хотя Петроград, лицей, столичная жизнь видали всякое. Но там, среди надменных барышень с холодными глазами и рассчитанными улыбками, не было ни одной, похожей на Веру. Ни одной, у которой в карих глазах плескалось бы столько жизни, столько тепла, столько той самой, кубанской, щедрой души.       Глаза. Эти глаза он уже не забудет, даже если проживёт сто лет. Они снились ему по ночам, являлись в минуты забытья на посту, преследовали в толпе на ярмарке. Большие, тёмные, с искорками – то ли смеха, то ли солнца, то ли чего-то такого, чему и названия нет.       И голос. Этот кубанский говор, такой яркий, звучный, певучий. Каждое слово её отзывалось в нём дрожью, будто не просто звук, а музыка, от которой хочется жить, дышать, мечтать.       И шпильки-нарциссы.       Константин невольно сжал кулак, вспоминая, как она упала в его ладонь – лёгкая, прохладная, а потом вдруг вспыхнувшая ослепительным светом. Он тогда не понял, что произошло, списал на магию артефакта, на случайность, на игру света. Но теперь, когда Вера рассказала про семейную легенду, про то, что шпильки выбирают судьбу, – теперь он знал. Это была не случайность. Это был знак. Самый важный в его жизни. — ...и хата у них большая, пятистенок, сам посуди, если Просковья замуж выйдет, то... — Лёшка всё бубнил, размахивая руками, расписывая достоинства неведомой Просковьи, будто пытался заговорить, заглушить, засыпать словами ту правду, что стояла между ними.       Константин медленно повернул голову, посмотрел на друга. Тот, встретив его взгляд, запнулся на полуслове, сглотнул и вдруг затих. — Не надо, Лёш, — тихо сказал Константин.

***

— Чай прямо красавец писаный? — улыбнулась женщина, разливая чай по кружкам. Пар поднимался душистым облачком, смешиваясь с запахами сушёной мяты и чабреца, что пучками висели под потолком. — Верка! Я с кем разговариваю? — по-доброму возмутилась мать, глядя на дочь.       А Вера Андреевна Кузнецова сидела за столом, теребила в руках край платка и, кажется, пребывала где-то очень далеко от этой горницы. Она слышала голос матери будто сквозь толщу воды: слова долетали, но смысл ускользал, разбивался о её мечты, как волны о берег.       Феодосия Семёновна сначала попыталась расспросить, что за товары были на ярмарке, почём кукуруза, не видала ли дочь знакомых торговок. Ответы приходили вялые, односложные: «Да», «Хорошо», «Не помню». Мать нахмурилась, но не сдалась. Зашла с другой стороны – спросила, как дела у Катерины с женихом, не собираются ли они свадьбу играть на Покров. В ответ – только рассеянный кивок, а взгляд всё так же устремлён в окно, за которым уже сгущались сумерки.       Тут уж Феодосия Семёновна и вовсе насторожилась. Прищурившись, она отставила самовар и посмотрела на дочь тем особым, материнским взглядом, от которого в детстве у Веры поджилки тряслись. — Али какого паренька встретила? — спросила она прямо, без обиняков.       И – о чудо! – Вера вспыхнула так, что даже уши заалели. — Мама… — протянула она и уткнулась взглядом в стол, будто там, в вытертой до блеска доске, были написаны все ответы на свете.       Феодосия Семёновна только вздохнула. Она уже полчаса пыталась расспросить дочь, что ж такого в городе произошло. Уезжала её бойкая, всегда весёлая, лёгкая на подъём Верушка – и вернулась кем? Сидит, молчит, в окно смотрит, улыбается чему-то своему. Даже хлеба не поела за ужином!       Вот это стало главным предметом тревоги.       Хлеба. Не. Поела.       Феодосия Семёновна мысленно уже перебрала все возможные катастрофы: от лёгкой простуды до смертельной тоски. Сегодня хлеба за ужином не поела, а завтра что? Голодовка? И так девка худая, а то ещё и помрёт с голоду! Материнское сердце всегда замечает такие мелочи. Только вот из всех возможных последствий того, что её дочь не съела кусок хлеба, Феодосия Семёновна уже разволновалась не на шутку. — Рассказывай как есть, — сурово заявила она, слегка хлопнув ладонью по столу. Удар вышел несильным, но Веру словно током ударило – она вынырнула из своих грёз и уставилась на мать круглыми глазами. — С голоду уже помирать удумала?! — Мама! — возразила Вера, краснея ещё гуще. — Не собираюсь я помирать! — Вот и хорошо, — улыбнулась женщина, и морщинки собрались у её глаз. Лицо её, ещё хранящее следы былой красоты, осветилось теплом. — Так что ж ты там такого увидала в городе? Что настолько красавец? — Почему сразу он? — встрепенулась девушка, гордо выпятив подбородок, но глаза её выдали с головой – в них заплясали искорки. — Не первый день живу, — махнула Феодосия рукой в пустоту хаты, обводя взглядом образа в углу, рушники с красными петухами, половички на полу. — Я сама так же сидела в молодости, ждала, когда отец твой, Андрей Гаврилович, приедет к хате да по станице гулять пойдём. — Она помолчала, и лицо её на миг стало мягче, моложе. — Тоже в окно смотрела, тоже хлеба не ела.       Вера подняла на мать глаза, в которых плескалось удивление и какая-то новая, тёплая надежда. — И долго ждала? — прошептала она неуверенно.       Феодосия Семёновна рассмеялась – заливисто, по-молодому, и смех её прозвучал в тихой горнице удивительно звонко. — Это он ждал меня, доня, — сказала она, подливая дочери ещё чаю. — Я ж девкой гордой росла, с характером. Вот и бегал он за мной сначала в детстве, а как старше стал – на коне скакал туда-обратно мимо нашей хаты, пыль столбом. Семнадцать лет почти Андрей ждал меня, пока я согласие дала. — Она прикрыла глаза, и на губах её заиграла тёплая, печальная улыбка. — Так что? Рассказывай уже, не томи.       Вера глубоко вздохнула, собираясь с духом. Щёки её пылали, пальцы теребили платок, но в глазах горел тот самый огонёк, который Феодосия так хорошо помнила в себе самой – много лет назад. — Красивый, — начала она неуверенно, боясь встретиться с материнским взглядом. — Очень. Высокий, выше меня на голову, а то и больше. Волосы цвета пшена, светлые такие, и глаза… глаза голубые, чистые, как небо над Кубанью в ясный день. И смотрит так… — Она запнулась, подбирая слова. — Будто видит тебя всю, до самого донышка. И смущается, как мальчишка, а сам при форме, при оружии, гвардеец.       Феодосия Семёновна слушала молча, только бровь медленно ползла вверх. — С Ростова, шо ли? — спросила она, когда дочь замолкла, переводя дух. — Там твоя тётка живёт, Орина, если шо – весточку попрошу, кого надо найдут, прознают про парня… — Не знаю, — Вера покачала головой и вдруг улыбнулась той самой мечтательной улыбкой, от которой у матери защемило сердце. — Не из Ростова он. Из Петрограда. Учился там, в магическом лицее, с отличием окончил. На службу к нам направлен. — Умный, значит, — кивнула мать, и в глазах её мелькнуло одобрение. — Это хорошо. Умный муж – семье опора. А дальше-то что? Как звать хоть? Чей роду-племени? — Друг он жениха Катерины, — выдохнула Вера, пытаясь набраться смелости. Голос её дрожал, как свеча на ветру. Она понимала, что сейчас скажет то, что навсегда изменит всё. — Мама, он не из нашего края. — Так если ты про север, так там тоже наши казаки есть, — улыбнулась Феодосия, ещё не понимая, не чувствуя, какой удар её ждёт. — Там у нас двоюродный брат мой живёт, Егор, в Тверской губернии, он тоже… — Он из Польской губернии! — выкрикнула Вера и зажмурилась, будто готовясь к удару. Слова вылетели птицей из клетки – и обратно их уже не загонишь. — Он не казак, мама. Совсем не казак.       В хате наступило молчание. Даже не молчание – гробовая тишина. Слышно было, как потрескивает лампада перед образами, как за стеной вздыхает корова, как где-то далеко лает собака. А здесь, в горнице, время будто остановилось.       Теперь Вера хотя бы знала, что означает это выражение – «гробовая тишина». Она слышала его, но никогда не чувствовала вот так, кожей, каждой клеточкой. И хмурый взгляд матери, который не предвещал ничего хорошего, – именно так Феодосия Семёновна смотрела на братьев, когда те дрались с другими мальчишками и приходили домой в синяках и ссадинах. Только тогда в этом взгляде была строгость пополам с заботой. А сейчас… сейчас Вера не могла прочесть в нём ничего. — И что же, — наконец подала голос Феодосия, и Вера с удивлением услышала в нём не гнев, а какую-то странную, осторожную надежду. Мать будто собиралась с силами, будто искала опору в себе самой. — А шпильки?       Вера вздрогнула. Конечно, мать спросит о главном. О том, что важнее любых слов, любых обещаний, любых признаний. Она медленно, очень медленно, подняла руку к своим густым каштановым волосам и достала одну из шпилек – ту самую, серебряный нарцисс с жемчужиной в сердцевине. Семейный артефакт, что передавался по женской линии. Шпильки-нарциссы — Упала одна ему в руку, — прошептала Вера, и слёзы блеснули на её ресницах. — Я мимо проходила, засмотрелась на него, не заметила, как выронила. А он поймал. На лету. И она… она засветилась, мама. Холодным таким, ярким светом. Так, что я глаза зажмурила. А когда открыла – он стоял и смотрел на меня, и в руке у него была эта шпилька, и свет ещё не погас до конца.       Она смотрела на мать, и в глазах её плескался отчаянный вопрос, мольба, надежда и страх одновременно. — Что мне делать, мама? — прошептала Вера, и голос её сорвался. — Я не знаю, что мне делать. Он не нашей крови, не нашей веры, не нашего края. А шпилька… она выбрала его. Сама.       Феодосия Семёновна сидела неподвижно, как каменная. Только руки её, лежавшие на столе, мелко дрожали. Она смотрела на шпильку в руках дочери – и видела не просто украшение. Она видела свою матушку, которая передавала ей этот артефакт со словами: «Храни, дочка. Когда придёт твой час – он засветится. И ты узнаешь». Она видела свою матушку, которая так же сидела когда-то за этим столом и рассказывала ту же историю. — Спокойно, Вера, — вздохнула Феодосия Семёновна, проводя ладонью по лицу, будто смывая усталость и напряжение этого долгого вечера. — Утро вечера мудренее. Иди, кровать расстилай. Завтра поговорим. — Но… Что будет? — Вера вскинула на мать глаза, полные тревоги, и перевела взгляд в окно, за которым уже стояла непроглядная южная ночь. — Что люди скажут? Некоторые и так недовольны, что ты обычных людей лечишь, а тут ещё и… — она закусила губу, не договорив. — Как зовут-то свата? — перебила Феодосия, пытаясь скрыть нервозность за деловитым тоном. Она принялась собирать со стола кружки, но руки её слегка дрожали. — Константин Васильевич, — замялась Вера, теребя край платка. — Жданов. Но всё равно! Что люди молвить будут? А если атаман… — она осеклась, понимая, что с языка сорвалось лишнее.       Феодосия резко обернулась, и в глазах её мелькнуло что-то острое, но тут же смягчилось. — Я всё решу. Слышишь? Ничего не будет. Поговорят – да забудут. У нас тут язык без костей, но память короткая, когда надо. А мы как родились на этой земле, так и будем дальше жить. Я никуда отсюда не денусь, и ты тоже. Мы кровью с ней связаны. — А он? — прошептала Вера. — И он будет, — кивнула Феодосия с такой уверенностью, будто уже видела будущее. Она приобняла дочь, притянула к себе, и Вера почувствовала знакомый с детства запах – хлеба, трав и ещё чего-то родного, невыразимого словами. — И дети ваши, а там, глядишь, и правнуки пойдут. Будут по этой хате бегать, половики топтать, меня бабушкой звать. — Мама! — воскликнула Вера, и краска залила её щёки до самых корней волос. — Какие дети?! — Самые обычные, — рассмеялась мать, и смех её прозвучал удивительно молодо, задорно. — Которые на двух ногах ходят и колдовать умеют, как все у нас в роду. Девочка или мальчик? Так на одном чтобы не останавливались, минимум троих надо для хозяйства. А лучше четверых – двое на подмогу, двое в люди выйдут. — Я же его даже не знаю толком! А ты уже о детях молвишь! — Вера замахала руками, пытаясь скрыть смущение, но улыбка уже прорывалась сквозь напускную строгость. — Так это дело не сложное, — с хитрой, прямо-таки заговорщицкой ухмылкой ответила Феодосия. — Было бы желание, а дети – они сами придут, их звать не надо. — Она помолчала, стрельнула глазами на дочь. — А ты что, до сих пор веришь, что детей в капусте находят? — Нет, — буркнула Вера, но в голосе её звучала гордость. — Мне уже Катя всё рассказала. Давно ещё. — И что же молвит Катерина? — тут же подобралась Феодосия, и в глазах её заплясали лукавые искорки. Катьку она любила как вторую дочь – та после смерти матери часто пропадала в их хате, и Феодосия души в ней не чаяла: баловала, наставляла, а иногда и ругала наравне с Верой.       Вера выпрямилась, изобразила на лице важность и, подражая Катерининому голосу, пропела: — Что она с Вовой целуется! И что это… это приятно. — Да ну тебя, Верка! — Феодосия шлёпнула дочь по плечу полотенцем, но сама расхохоталась. — А ты смотри мне! Чтобы до свадьбы – ни-ни. Я серьёзно. — А что именно? — Вера захлопала ресницами с самым невинным видом, на который только была способна. — На что смотреть-то, мама? — А ну быстро в кровать! — скомандовала Феодосия, вставая и подталкивая дочь к двери в светлицу. — И чтобы до петухов я тебя не слышала! А завтра… завтра будем думать...       Вера скользнула в свою комнатку, прикрыла дверь и повалилась на кровать, глядя в потолок. Перед глазами всё ещё стоял Костя: его голубые глаза, его смущённая улыбка, его руки, такие сильные и нежные одновременно. И шпилька, которая засветилась в его ладони. «Всё будет хорошо», — подумала она. — «Мама сказала – значит, так и будет».       А в горнице Феодосия Семёновна долго ещё сидела за столом, смотрела на свечу и думала свою думу. О жизни, о смерти, о детях, которых хоронила, и о тех, кто остался. О дочери, которая нашла свою судьбу – пусть и не так, как все ожидали. И о том, что шпильки-нарциссы никогда не ошибаются. Никогда.       Свеча перед образами теплилась ровным золотистым огоньком, бросая дрожащие тени на лики святых. За окном уже отзвучали последние вечерние голоса, только сверчок затянул свою бесконечную песню, да где-то далеко, на выгоне, перекликались ночные сторожа.       Она сидела за столом, обхватив ладонями остывшую кружку, и смотрела в темноту. Мысли текли медленно, тяжело, как патока, и каждая отзывалась болью в груди.       «Польская губерния… Не казак… Не нашей веры…»       Слова дочери всё ещё звенели в ушах, и Феодосия пыталась осознать, принять, переварить то, что обрушилось на них этим вечером.       Она вспомнила своего Андрея. Казак до мозга костей, из старинного рода, с той самой породистой статью, которую не спрячешь ни под какой шинелью. Как он скакал мимо их хаты, лихо заломив папаху, и косился на неё, молоденькую, стоявшую у плетня. Семнадцать лет ждал, пока она созреет, пока согласится. А она всё ломалась, гордость девичью тешила. А теперь его нет, и никогда не вернуть. Трое сыновей легли в чужую землю, и только Вера осталась – последняя кровинка, единственный лучик света в этой постаревшей, уставшей от потерь душе.       Феодосия перевела взгляд на иконы, перекрестилась мелко, быстро. — Господи, прости меня, грешную, — прошептала она. — Ты забирал у меня, ты и даёшь. Дай же силы выстоять. Дай разума. Дай терпения.       Она снова посмотрела на дверь, за которой спала Вера. Девчонка совсем, а уже сердце своё нашла. И не где-нибудь, а в этом чужаке из Польской губернии. Шпилька-нарцисс засветилась – значит, судьба. Значит, не перечить, не бороться, а принимать.       «Легко сказать – принимать, — подумала Феодосия. — А как станица? Как атаман? Как наши старики, которые и своих-то не жалуют, если они не по правилам? А тут – иногородний, да ещё и из поляков, да ещё и веры другой… Ох, Верка, Верка, втянула ты нас в историю».       Но вслед за этой мыслью пришла другая, тёплая, материнская: «Зато счастлива будет. Я же видела, как она сегодня сияла. Как в окно смотрела, как улыбалась чему-то своему. Такое не подделаешь. Такое только раз в жизни бывает».       Феодосия вспомнила себя молодой. Как она сама сидела у окна, ждала, когда Андрей проедет, и сердце заходилось от одного только вида его коня. Как они гуляли по станице под луной, и весь мир был только для них двоих. Как потом, после свадьбы, она поняла: это и есть счастье. Простое, земное, настоящее. И пусть жизнь потом била, пусть забирала одного за другим, но эти первые годы, эта любовь – они остались с ней навсегда, грели душу даже в самые чёрные дни. — Не отниму я у неё этого, — твёрдо сказала Феодосия самой себе. — Пусть хоть весь свет перевернётся, а дочь моя будет счастлива. Стерплю. Переживу. И общину перетерплю, и сплетни, и косые взгляды. А если надо будет – и перед атаманом постою, и перед стариками. Не впервой.       Она усмехнулась, вспомнив свой характер. Девкой она тоже была не промах – и за себя постоять умела, и за других. А уж за дочь – и подавно.       Она встала, подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу. За окном чернела ночь, где-то вдалеке мерцали редкие огоньки станицы. Там, в этих хатах, живут люди, которые завтра будут судачить, перешёптываться, осуждать. А может, и не будут. Может, и примут, если сумеет этот парень доказать, что достоин. — Андрей, — прошептала Феодосия, поднимая глаза к звёздам. — Ты там, на небесах, поглядывай за нами. За Веркой, за мной, за этим… зятем будущим. Если он правда тот, кого послала нам судьба, – помоги нам. А если нет… — Она замолчала, потом добавила твёрже: — Да нет, не может быть. Шпилька не ошиблась.       Она постояла ещё немного, глядя в ночь, а потом решительно задвинула занавеску и пошла к своей лежанке. — Будь что будет, — сказала она, укладываясь. — А мы выдюжим. Мы, Кузнецовы, всегда выдюживали.       И уже засыпая, почувствовала, как на душе стало спокойнее. Тревога никуда не делась, но теперь рядом с ней поселилась твёрдая, непоколебимая решимость: что бы ни случилось, она будет рядом с дочерью. До конца. И сделает всё, чтобы Вера была счастлива. Даже если для этого придётся идти против всей станицы, против обычаев, против всего мира.       Материнское сердце не знает преград.