Двойная экспозиция

В квартире Хёнджина время перестало течь. Оно застыло густым, серым киселём, в котором он барахтался уже который день. Плотные шторы не пропускали солнечный свет, превращая комнату в склеп, где единственным признаком жизни было тусклое свечение экрана смартфона. А остальное освещение не включалось с момента как Хван вернулся с последнего интервью. Мир схлопнулся до размеров помятой подушки и серого пятна на стене. Это не было острым горем, которое заставляет кричать или бить посуду — та стадия выгорела дотла ещё в первую ночь. Теперь на её месте воцарилась новая обыденность: тихая, пыльная и абсолютно пустая. Была ли это влюбленность? Любовь? Нет, скорее неодолимая, болезненная тяга к Минхо. К его вечной раздражительности, за которой скрывалась почти незаметная, тихая забота; к самому факту его присутствия рядом, ставшему для Хёнджина необходимым, как воздух. Он в миллионный раз прокручивал в голове их время: бесконечные часы на съемках, те самые сцены, где они были слишком близко, поездку к маме Минхо, знакомство с его котами... И тот финальный поцелуй — момент, от которого теперь хотелось лишь исчезнуть. Хёнджину казалось, что он готов содрать кожу с рук, которые тогда касались Минхо, лишь бы перестать чувствовать фантомное тепло. Искусанные губы Хвана горели, а дрожь в пальцах, ставшая за это время привычной, только сильнее выдавала его беспомощность. Тело ощущалось чужим, тяжёлым и бесполезным грузом, брошенным посреди комнаты. Встать, чтобы задернуть штору плотнее, казалось задачей непосильной, почти героической, поэтому он просто щурился от тонкого луча света, который резал глаза, пока тот сам не уползал в сторону к вечеру. Чувство голода из острого превратилось в тупое, привычное нытьё где-то под рёбрами, но Хёнджин лишь глубже зарывался в одеяло. Мысль о еде вызывала у него почти физическое отвращение — будто нужно было жевать песок или сухую вату. Он видел краем глаза, как на кухонном острове копились коробки из-под еды, которую он заказывал просто по инерции, но так и не смог заставить себя открыть. Единственным окном в мир оставался смартфон, который он сжимал в руках так крепко, будто это был спасательный круг. Экран вспыхивал, разрезая темноту комнаты едким белым светом. Хёнджин видел краем глаза уведомления от Чана, десятки пропущенных от менеджеров и каких-то кастинг-директоров, которые наперебой предлагали ему «сценарии года» и «роли всей жизни». Хотелось рассмеяться, но мышцы лица будто атрофировались. Какая ирония: теперь, когда он окончательно сломался и больше не мог изобразить ни одной эмоции, все так отчаянно хотели видеть его в кадре. Пальцы сами, по какой-то старой привычке, разблокировали телефон и открыли ТикТок. Яркие кадры заполнили комнату, и это было похоже на пытку. Экран жил своей жизнью: вот он смеется над шуткой Минхо на встрече с фанатами, вот он нежно поправляет ему волосы в кадре. Эдиты с современными кадрами о их «паре» сыпались везде, вызывая лишь тошноту. От самого себя. Весь мир бредил их «химией». Он смотрел на экран бездушно, не моргая, позволяя этим видео литься через него потоком ложных воспоминаний. Подписи фанатов «Они дышат друг другом» или «Посмотрите, как Минхо его оберегает» теперь казались ему кадрами из параллельной вселенной, где всё пошло правильно. Хёнджин смотрел на своё же улыбающееся лицо и не узнавал этого человека. Кто этот парень, который так искренне тянется за лаской? Кто этот актер, так удачно притворившийся счастливым? Уведомления от Чана и менеджеров всплывали поверх видео, как помехи на старом телевизоре. «Хёнджин, срочно», «Хван, утвердили проект», «Ты где?». Он не чувствовал ни вины, ни тревоги за свою карьеру. Всё это — контракты, деньги, слава — казалось мишурой, декорациями, которые рухнули в тот момент, когда закрылась дверь гримерки. Мир требовал от него быть звездой, а он не мог даже просто быть человеком. С чувствами. Который пришли так же неожиданно, как и закончили не начавшись. В конце концов, он просто выронил телефон из ослабевших пальцев. Тот упал экраном вниз, оставив Хёнджина в абсолютной, глухой темноте. Он снова повернулся к стене, подтягивая колени к груди, и закрыл глаза, надеясь, что в этот раз темнота будет милосердной и просто заберет его в сон без сновидений. Тишина в квартире была настолько густой, что Хёнджин начал слышать собственное сердцебиение — медленный, тяжелый стук, который казался лишним в этом мертвом пространстве. Он уже почти провалился в то самое серое забытье, которое заменяло ему сон, когда тишину внезапно разрезал резкий, бесцеремонный звук. Щелчок замка. Хёнджин не пошевелился. Он даже не испугался. Ему было абсолютно все равно, воры это или кто-то еще. Но когда в коридоре вспыхнул свет, больно ударив по привыкшим к темноте глазам, он невольно зажмурился. Послышались тяжелые, решительные шаги, и через секунду в комнату ворвался запах холодного уличного воздуха и свежего кофе. — Ты издеваешься надо мной, Хван? — голос Чана прозвучал как гром среди ясного неба. Продюсер остановился посреди гостиной, глядя на этот хаос из нераспечатанных коробок, задернутых штор и неподвижного тела на диване. Он не стал церемониться: подошел к окну и одним резким движением раздвинул шторы. Комнату залил беспощадный дневной свет. — Закрой... — прохрипел Хёнджин. Его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым, будто он не разговаривал несколько лет. Он уткнулся лицом в подушку, пытаясь спрятаться от солнца. — Не закрою, — отрезал Чан. Он подошел к дивану и сел на край, глядя на затылок Хёнджина. — Я звонил тебе сорок раз. Менеджеры в панике. Режиссеры думают, что ты решил завершить карьеру на пике славы. А ты что? Решил просто исчезнуть? Хёнджин молчал. Внутри него не было ни капли стыда, только глухое раздражение от того, что его вытащили из темноты. — Уходи, Чан, — тихо сказал он. — Я не могу. Просто не могу. Скажи им, что я болен. Или что я умер. Мне плевать. Чан тяжело вздохнул. Он поставил стакан с кофе на столик и наклонился ближе к Хёнджину. Его голос стал тише, в нем исчезла начальственная сталь, осталась только человеческая усталость. — Ты не умер, Хёнджин. Ты просто ранен. И я знаю, кем. Я видел вас в гримерке, помнишь? Я видел, как ты на него смотрел. И я видел, как Минхо сейчас ведет себя на съемках. При упоминании этого имени Хёнджин вздрогнул. Это было похоже на то, как если бы кто-то коснулся открытого нерва. — Мне плевать на Минхо, — соврал он, и эта ложь прозвучала так жалко, что Чан даже не стал её оспаривать. — Да неужели? — Чан усмехнулся, но в этой усмешке была горечь. — Потому что он ведет себя так же, как и ты. Только он не лежит в темноте. Он работает как проклятый робот, совершает ошибки в простейших сценах и срывается на персонал. Хёнджин наконец развернулся и сел на диване. Его лицо было бледным, осунувшимся, под глазами залегли глубокие тени. Он посмотрел на Чана с такой безнадежностью, что тот невольно отвел взгляд. — Он сказал, что это была случайность, — прошептал Хёнджин. — Понимаешь? Просто адреналин. Чан, он не хочет, чтобы я был в его жизни. Так какой смысл мне выходить из этой комнаты? Уходи. Чан не уходил. Он вел себя так, будто в этой квартире не воняло отчаянием и застоявшимся воздухом, а всё было в полном порядке. Он прошелся по комнате, собирая разбросанные вещи, демонстративно громко поставил стакан с кофе на столик и начал открывать окна одно за другим. Свежий, бодрящий воздух ворвался в помещение, но для Хёнджина он был подобен яду. — Слушай, Хван, я всё понимаю, — бодро начал Чан, не обращая внимания на то, что Хёнджин даже головы не поднял. — У всех бывают неудачные периоды. Но жизнь-то продолжается. Многие актеры после любовных сериалов тоже влюбляются, но они на то и актеры. Ты ведь профессионал своего дела! Всё хорошо было и будет дальше. Режиссер Ким уже прислал новые идеи. Хёнджин слушал этот ровный, энергичный голос, и внутри него с каждым словом что-то натягивалось, как струна. Этот оптимизм Чана, его вера в то, что всё можно исправить обычным «завтраком и работой», казались Хёнджину издевательством. Каждое слово Чана о «новых проектах» и «великом будущем» падало на него тяжелыми кирпичами, под которыми было всё труднее дышать. — Давай, вставай, — Чан подошел ближе и слегка похлопал Хёнджина по плечу, — душ, кофе, и ты снова в строю. Мы еще всем покажем, на что ты способен. Ты же звезда, Хван. Тебе не к лицу так раскисать. Это «не к лицу» стало последней каплей. Струна лопнула. Хёнджин резко сбросил руку Чана со своего плеча и наконец поднял голову. В его глазах не было апатии — там была живая, кровоточащая ярость, смешанная с глубочайшим отвращением к самому себе и ко всему, что пытался навязать ему Чан. — Звезда? — голос Хёнджина сначала был тихим, вибрирующим от напряжения, но быстро начал набирать силу. — Ты серьезно сейчас об этом говоришь? Ты приходишь сюда со своим чертовым оптимизмом и думаешь, что мне станет легче от того, что меня «ждут в студии»? Он медленно поднялся с дивана, наступая на Чана. — Уходи! — выкрикнул он, и его голос, сорвавшийся на хрип, эхом ударился о пустые стены. — Кто дал тебе право приходить сюда и учить меня жить? Ты думаешь, мне нужны твои советы? Думаешь, я не знаю, что я порчу карьеру? Он начал метаться по комнате, хватая со стола какие-то бумаги, пустые стаканы и просто швыряя их в сторону. Одна из коробок от еды отлетела в стену, но Хёнджина это не остановило. — Мне плевать на кастинги! Мне плевать на сценарии! — он остановился прямо перед Чаном, тяжело дыша, его глаза лихорадочно блестели. — Ты пришел посмотреть на этот позор? Ну смотри! Вот он я! Актер года, который не может заставить себя дойти до ванной! Ты этого хотел? Ты хочешь, чтобы я вернулся туда, где он будет смотреть на меня как на пустое место? Где я снова буду играть роль «счастливого коллеги», пока внутри всё гниет? Он схватил Чана за лацканы куртки, почти тряся его, и его голос внезапно упал до болезненного шепота: — У него всё хорошо, Чан. Понимаешь? У него — всё отлично. Он получил свое одиночество и спокойствие, свою свободу от меня, дал номер Йеджи. А я... я просто декорация, которую выкинули со сцены, когда спектакль закончился. Так что проваливай! Оставь меня здесь! Хёнджин толкнул Чана в грудь, пытаясь отстраниться, но силы окончательно покинули его. Колени подогнулись, и он едва не рухнул на пол, если бы Чан не перехватил его под локти. Продюсер стоял непоколебимо, спокойно принимая на себя весь этот удар чужой боли. Он не спорил, не оправдывался и даже не упомянул Минхо — он просто ждал, пока этот фонтан отчаяния иссякнет. Когда Хёнджин окончательно обмяк в его руках, уткнувшись лбом в плечо Чана и судорожно вдыхая воздух, Чан тихо произнес: — Всё? Выплеснул? Он не дождался ответа. Чан мягко, но властно развернул Хёнджина за плечи и подтолкнул его в сторону ванной комнаты. — Иди, — скомандовал он тоном, не терпящим возражений. Хёнджин попытался что-то возразить, но Чан просто завел его внутрь и включил свет. Яркие лампы над зеркалом безжалостно высветили осунувшееся лицо Хвана, его спутанные волосы и серую кожу. — Снимай это всё, — Чан указал на его одежду, в которой тот спал несколько дней, и сам потянулся к крану, настраивая воду. — Сейчас ты просто вымоешь из себя эту грязь. Иначе ты задохнешься в собственной ненависти раньше, чем я успею вывести тебя отсюда. Чан вышел на минуту, оставив дверь приоткрытой, и вернулся с чистым полотенцем. Хёнджин стоял у раковины, глядя на свои руки, и казался совсем маленьким и потерянным в этом кафельном холоде. — Давай, Хван. В душ. Я буду на кухне, сделаю тебе хотя бы тост. Если ты упадешь там в обморок — я выломаю дверь и вытащу тебя, мне не привыкать. Шум воды заполнил пространство, перекрывая мысли. Хёнджин медленно, как в замедленной съемке, начал расстегивать пуговицы рубашки. Сопротивляться больше не было сил. Дверь ванной комнаты щелкнула, отрезая его от шумного и навязчивого мира, в котором Чан продолжал верить в «завтра». Хёнджин медленно осел на холодный кафельный пол, прижавшись спиной к закрытой двери. Он не сразу включил воду. Тишина здесь была другой — не давящей, как в гостиной, а какой-то стерильной и равнодушной. Он медленно снял с себя одежду, которая казалась ему пропитанной чужим запахом — запахом его собственного распада. Когда он наконец встал под душ и выкрутил кран на максимум, обжигающая вода ударила по плечам, словно тысячи мелких иголок. Первые минуты он просто стоял, подставив лицо под тугой поток, не пытаясь ни смыть грязь, ни протрезветь. Он просто дышал — тяжело, с хрипом, чувствуя, как пар заполняет легкие, как вода стекает по его коже, смешиваясь с тем самым «ничего», которое он носил в себе последние дни. А потом плотина рухнула. Это не было похоже на тот яростный крик, что он устроил Чану. Это было тихое, изматывающее разрушение. Хёнджин сполз по стене душевой кабины, обхватив колени руками. Горячая вода смывала с него призраки тех видео, смывала прикосновения, которые он до сих пор чувствовал на своих губах, смывала эту чертову «звездную» маску, которая треснула так глубоко, что восстановить её казалось невозможным. Он зарыдал — некрасиво, беззвучно, хватая ртом влажный воздух. Слёзы, которые он так долго копил, смешивались с водой, становясь неотличимыми от неё. Его плечи дрожали так сильно, что казалось, кости сейчас хрустнут. Он думал о том, что Минхо сейчас, вероятно, сидит в своей безупречной квартире и даже не вспоминает о том, что было. Для Минхо это была случайность. Для него — важная часть жизни, которую он спустил в унитаз ради секундного порыва. — Почему ты такой... — прошептал он в пустоту, и голос его утонул в шуме воды. Он не знал, к кому обращается — к Минхо, к самому себе или к судьбе, которая так жестоко столкнула их лбами. Хёнджин уткнулся лицом в ладони, чувствуя, как горячая вода обжигает кожу, и позволяя себе наконец не быть сильным. Не быть актером. Не быть «Хваном, который справится». В эти 15 минут он был просто сломанным человеком, который отчаянно хотел, чтобы его кто-то собрал заново. Он стер с лица остатки влаги — то ли слёз, то ли воды — и замер, глядя на свои бледные пальцы. В голове стало пугающе тихо. Хёнджин вышел из ванной, кутаясь в полотенце. Пар всё еще оседал на зеркалах, а в душе внутри было непривычно пусто — словно та горячая вода вымыла не только грязь, но и саму способность чувствовать хоть что-то, кроме ноющей усталости. На кухне его ждал Чан. Он выглядел как человек, который привык разгребать последствия чужих эмоциональных катастроф: на столе стояла чашка с теплым бульоном и пара тостов с авокадо. — Садись, — Чан не смотрел на него, занимаясь своими делами, но в его голосе сквозила та самая непреклонная забота. — Пока не съешь хотя бы половину, я никуда тебя не отпущу. И даже не думай просить меня уйти. Я буду сидеть здесь, пока ты не начнешь функционировать как живой человек. Хёнджин послушно опустился на стул. Руки всё ещё подрагивали, но внутри — там, где еще полчаса назад бушевала буря — теперь было лишь тихое, холодное смирение. Он начал есть через силу, просто потому что Чан стоял над душой, как негласный гарант его выживания. — Спасибо, — тихо бросил Хван, когда последний кусок тоста был проглочен. — Не за что, — отрезал Чан, проверяя телефон. — Выпускать в люди тебя сейчас опасно, знаю. Но я буду приходить каждый день, чтоб ты быстрее встал нормально на ноги. Я знаю, что ты справишься, Хёнджин. А сейчас мне нужно уходить. Хёнджин лишь кивнул, не поднимая взгляда. Ему было почти физически больно от того, что Чан верит в него, когда сам Хван внутри ощущал себя чем-то сломанным и бесполезным.

***

Мир вокруг Минхо напоминал стерильную операционную. Он сидел в узком кресле в коридоре перед залом для кастинга, и его безупречная осанка могла бы служить эталоном для любого учебника по актерскому мастерству. Костюм сидел идеально, волосы были уложены волосок к волоску, а взгляд — холодный и внимательный — был устремлен в сценарий, который он знал уже наизусть. Вокруг него суетились ассистенты, кто-то поправлял свет, кто-то перешептывался за спиной, но Минхо был словно в вакууме. Он не слышал шума, не чувствовал запаха дешевого кофе из пластиковых стаканчиков. Он был здесь, но в то же время его сознание находилось в бесконечной петле, прокручивая моменты за эти пол года. — Минхо-ши, ваша очередь через пять минут, — вежливо напомнил ассистент, осторожно заглядывая в его сторону. Минхо поднял голову. Его улыбка — та самая, которую фанаты называли «ангельской» — коснулась губ. Она была безупречной. И пустой. — Хорошо, — ответил он так ровно, что ассистент даже не заметил, как сильно Минхо сжал края сценария, так что костяшки пальцев побелели. Он встал, поправил манжеты и шагнул в свет софитов, чувствуя, как внутри него с каждой секундой всё сильнее разрастается та самая дыра, которую он пытался замаскировать славой, ролью и железной дисциплиной. Он был готов сыграть кого угодно — убийцу, любовника, короля, — но только не самого себя. В зале для прослушиваний стояла тишина, нарушаемая лишь гулом мощных софитов. Минхо закончил сцену, замер, ожидая вердикта. Его лицо не выражало ничего — идеальная, выверенная маска профессионала. Он только что выдал именно то, что требовал сценарий: каждый жест, каждый взгляд, каждая интонация были на своих местах. Он стоял, слегка опустив руки, ожидая, что режиссер скажет «спасибо, мы свяжемся». Но вместо этого раздался тихий, сухой кашель. Режиссер, пожилой мужчина в очках, снял их и с усталым видом потер переносицу, глядя в свои записи, а затем снова на Минхо. Он долго молчал, словно пытаясь понять, чего именно ему не хватило. — Минхо-ши… — наконец произнес он, и в голосе прозвучало неприкрытое разочарование. — Мы все знаем, что ты сейчас на пике. Все ждут твоего участия в этом проекте, это была бы большая удача для нас. Но сейчас… — он обвел рукой зал, как будто указывая на игру Минхо. — Это было технично. Очень чисто. Очень правильно. Но это было… никак. Я ждал от тебя огня, а увидел только безупречно отлаженный механизм. Если это всё, что ты можешь дать, то это не тот уровень, на который я рассчитывал. Минхо замер. Внутри, глубоко под ребрами, что-то неприятно кольнуло, но лицо осталось непроницаемым. Он вежливо поклонился, принимая критику с той же пугающей холодностью, с какой он обычно подписывал бумаги у Чана. — Прошу прощения, — тихо ответил он, выпрямляясь. — Я учту это. Он развернулся и вышел из зала, не дожидаясь дальнейших замечаний. Только оказавшись в коридоре, он на секунду прислонился плечом к холодной стене и закрыл глаза. Его пальцы, спрятанные в карманах брюк, сжались в кулаки так сильно, что ногти вонзились в ладони. Технически он всё сделал правильно. Почему же даже его «идеальность» теперь казалась фальшивкой? Минхо вышел из здания студии, чувствуя на плечах непривычную тяжесть. Критика режиссера не задела его эго — она его отрезвила. Словно холодная вода, выплеснутая на лицо. «Безупречный механизм» — значит, надо быть еще точнее, еще собраннее. Если раньше он позволял себе какие-то вольности в игре, то теперь он просто затянет пояса потуже. Он решил не возвращаться домой, где тишина каждый раз пыталась выдавить из него хоть какое-то признание в слабости. Ему нужно было вернуться в тот самый «прежний» ритм: кофе, сценарии, съемки, спортзал. Минхо зашел в небольшую, уютную кофейню на углу — место, которое он любил за анонимность. Он выбрал дальний столик, заказал крепкий американо без сахара и достал телефон. Никаких соцсетей, никаких новостей — только рабочая почта и график на неделю. Ли сделал глубокий вдох, стараясь вытравить из памяти недавнее «разочарование» режиссера. Он просто должен стать лучше. Как до того, как в его жизни появилась эта хаотичная, непредсказуемая энергия. Минхо отставил пустую чашку и на секунду прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной. Он выглядел расслабленно — обычный парень в кофейне, который просто решил взять перерыв посреди насыщенного дня. Он листал ленту в телефоне, иногда чуть хмурясь, когда попадался какой-то сложный текст, но в целом был погружен в свои мысли, как любой другой посетитель. Две девушки за соседним столиком, до этого момента оживленно обсуждавшие что-то своё, вдруг замолчали и начали перешептываться, поглядывая в его сторону. Минхо заметил это, краем глаза увидев их любопытные взгляды. Он не стал хмуриться или отворачиваться, а просто чуть поправил волосы и, заметив, как одна из них робко улыбнулась, едва заметно кивнул им в ответ. Девушки тут же осмелели и подошли к его столику. — Извините, это же вы? Ли Минхо? — с легким волнением спросила одна из них, протягивая блокнот. — Мы не хотели вас отвлекать, просто... можно автограф? Минхо мягко улыбнулся — той самой теплой, живой улыбкой, от которой на щеках появились знакомые складочки. Он взял ручку, расписался и при этом спросил: — Конечно. Вы тут часто бываете? Здесь вроде неплохой кофе, да? Девушки засияли, начав наперебой рассказывать, что зашли сюда случайно, просто передохнуть после пар. Минхо слушал их с искренним интересом, задавая короткие уточняющие вопросы — он всегда умел поддержать легкую, ни к чему не обязывающую беседу. — Мы так рады вас встретить! — сказала вторая девушка, когда они уже собирались уходить. Она помедлила, а потом добавила чуть тише: — А вы не знаете... вы еще будете сниматься с Хёнджином? Мы просто пересматриваем сериал каждый раз, когда грустно, вы там такие классные вместе. Минхо на секунду замер, его улыбка стала чуть менее широкой, но осталась такой же вежливой и мягкой. Он не изменился в лице, лишь чуть плотнее сжал в руках телефон. — О, это очень приятно слышать, правда, — ответил он своим спокойным, ровным голосом. — Спасибо за добрые слова. Но вы же понимаете, у актеров пути часто расходятся. Он снова улыбнулся — легко и по-доброму, как делает это в обычных разговорах. — Простите, девочки, но мне уже пора бежать, дела зовут. Удачи вам с учебой! Он поднялся, вежливо поклонился им и, пожелав хорошего дня, вышел из кофейни. На улице он поправил воротник куртки и зашагал прочь, стараясь не думать о том, как странно кольнуло в груди от упоминания имени Хёнджина.

***

Минхо просыпался еще до рассвета, когда в квартире стояла особенно тяжелая, звенящая пустота, и первым делом натягивал кроссовки. Спортзал стал его персональным убежищем, где боль в перенапряженных мышцах была гораздо понятнее и проще, чем любая другая. Он загонял себя на беговой дорожке до состояния, когда в глазах темнело, а легкие начинали гореть, лишь бы заглушить этот навязчивый гул мыслей, которые пробивались в сознание, стоило ему хоть на секунду остановиться. После зала следовал бесконечный калейдоскоп из рабочих встреч, рекламных съемок и кастингов. Он заходил в гримерку, садился в кресло и позволял визажистам превращать свое лицо в идеальный холст, не проронив ни слова. Перед камерами он был тем самым человеком, которого все знали: легким, профессиональным, с той самой открытой улыбкой, от которой на щеках собирались мягкие складки. Он отрабатывал дубль за дублем, вникая в мельчайшие детали сценариев, стараясь быть настолько продуктивным, чтобы вечером у него не оставалось сил даже на то, чтобы вспомнить, что он ел на обед. Между съемками он часто пропадал в приюте на окраине города. Запах опилок, тихий гул кошачьего мурчания и возня с котятами, которым нужно было поменять подстилки или покормить их из пипетки, давали странное чувство приземленности. Он часами вычесывал шерсть, сосредоточенно перебирая каждое движение, пока руки не начинали болеть от напряжения. Здесь не нужно было никого развлекать и не нужно было соответствовать ожиданиям — кошки просто ждали от него тепла, и это было единственной задачей, с которой он справлялся без всяких усилий. Вечер неизменно заканчивался в танцевальном зале, где он до глубокой ночи отрабатывал связки, доводя их до автоматизма, пока пот не заливал глаза, а тело не начинало дрожать от изнеможения. Домой он возвращался, когда город уже затихал, и сил хватало только на то, чтобы добраться до кровати. В этот короткий момент перед сном, когда свет в квартире все еще был выключен, Минхо замирал, глядя в темноту, и прислушивался к тому, как замедляется пульс. Он старался не думать о том, что всё это — спорт, приюты, проекты, бесконечная усталость — было лишь огромным, сложным замком, который он строил вокруг себя, чтобы не позволить ни одной лишней мысли нарушить этот выверенный до секунды ритм его новой жизни.

***

Вечер обрушился на Минхо без предупреждения. В зале, куда он привык сбрасывать всё напряжение, прорвало трубу, и администратор, извиняясь, развернул его у самых дверей, а съемки, на которые он рассчитывал как на спасительную отдушину, перенесли на завтрашнее утро. Он оказался дома раньше обычного — в квартире, где не было ни звука, кроме гудения холодильника. Минхо медленно прошел в гостиную, чувствуя себя странно неуютно в этом непривычном безвременье. Он скинул куртку, небрежно бросив её на спинку кресла, и, чтобы хоть как-то заполнить эту звенящую пустоту, включил телевизор, листая бесконечные списки предложений. Остановился на первом попавшемся фильме — какой-то незамысловатый детектив, где действие развивалось вяло и предсказуемо. Он устроился на диване, натянув плед до подбородка, и попытался сосредоточиться на сюжете, но перед глазами всё равно стояли не кадры кино, а бесконечные графики, списки дел и лица людей, которые он видел сегодня. Фильм казался невыносимо шумным, но выключить его — означало бы остаться один на один с тишиной, которая теперь пугала его больше, чем любая суета. Он механически следил за тем, как на экране сменяются сцены, чувствуя, как внутри, вопреки всей его дисциплине, начинает просачиваться глухая, липкая усталость, которую он так старательно пытался вытеснить все эти недели. Внезапно этот размеренный ритм нарушил резкий, настойчивый звонок в дверь. Минхо вздрогнул, выпрямившись на диване. Он нахмурился, бросив быстрый взгляд на часы — почти полночь. Кто мог прийти в такое время? Он не ждал доставок, а друзья знали, что он не любит спонтанных визитов. Звонок повторился — более требовательный, длинный, заставляя Минхо подняться и с неохотой направиться к прихожей. Он не спешил, поправляя на ходу домашнюю футболку, и, подойдя к двери, на мгновение замер, прислушиваясь к звукам снаружи. За порогом стояла тишина, прерываемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием, которое, казалось, исходило от человека, стоявшего совсем рядом, по ту сторону дерева. Минхо приоткрыл дверь на безопасное расстояние, уже готовый вежливо извиниться и закрыть её обратно, но, увидев на пороге Чана, невольно отступил на шаг. Тот стоял в своей привычной куртке, с легкой, почти домашней полуулыбкой, будто заглянул не в полночь, а в обеденный перерыв. — Чан? — Минхо растерянно моргнул, ослабляя хватку на ручке двери. — Что-то случилось? Время же... — Прости, что так поздно, — Чан легко отмахнулся, входя в квартиру, не дожидаясь приглашения. — Просто был неподалеку, решил заскочить, пока в районе. Он прошел вглубь гостиной, нисколько не смущаясь своего внезапного появления, и с тихим вздохом опустился на диван, прямо туда, где еще минуту назад лежали сценарии и пульт. Чан откинулся на спинку, обвел взглядом полупустую комнату и, переведя взгляд на застывшего в дверном проеме Минхо, спросил максимально будничным, даже расслабленным тоном: — Ну, рассказывай. Как дела? Как новые проекты? Говорят, ты сейчас берешь всё подряд, входишь в режим супермена? Минхо медленно прошел в комнату, чувствуя, как внутри всё напрягается от этого показного спокойствия. Он сел в кресло напротив, чувствуя себя так, словно его только что застали врасплох в момент, когда он пытался скрыть что-то очень личное. — Да, работы хватает, — ответил Минхо, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно, как у гостя. — В основном кастинги, реклама. Ничего особенного, обычный график. Ты же знаешь, я предпочитаю быть занятым. — Это похвально, — Чан кивнул, глядя на экран телевизора, где всё еще продолжал идти тот самый скучный детектив. — Дисциплина — это важно. А что по сценариям? Режиссеры довольны? Ты ведь всегда был тем, кто выжимает из роли максимум. Минхо почувствовал, как этот допрос — такой вежливый и абсолютно «рабочий» — начинает давить на него, как бетонная плита. Чан не спрашивал ни о чем лишнем, он задавал вопросы, которые они обсуждали сотни раз, но от этого их нейтральность казалась еще более пугающей. Как будто Чан пришел сюда, чтобы просто убедиться, что декорации, которыми окружил себя Минхо, еще стоят на месте. — Всё в порядке, — снова ответил Минхо, сжимая подлокотники кресла. — Работа идет по плану. Никаких жалоб. — Хорошо, — просто ответил Чан, вглядываясь в лицо друга своими проницательными глазами. — Значит, всё под контролем. Чан медленно перевел взгляд с телевизора на Минхо. Он по-прежнему сидел расслабленно, скрестив руки на груди, и в его спокойствии было что-то почти неестественное для полуночного гостя. Он снова слегка наклонил голову, внимательно изучая выражение лица Минхо, словно оценивая качество его «идеальной игры». — Понимаешь, — продолжал Чан своим ровным, вкрадчивым голосом, — твоя продуктивность сейчас просто поражает. Менеджеры в восторге. Рекламщики выстраиваются в очередь. Ты стал буквально эталоном того, как артист должен справляться с... любыми изменениями в графике. Это вызывает огромное уважение. Я даже подумал, что ты, возможно, нашел какой-то секретный способ вообще не чувствовать усталости. Он сделал небольшую паузу, позволяя тишине в комнате снова стать тяжелой, а потом добавил, словно невзначай: — Мы как раз обсуждали, не стоит ли нам расширить твою медийность, раз ты сейчас в такой прекрасной форме. Может, больше интервью, больше шоу? Чтобы закрепить этот образ «несокрушимого лидера». Как думаешь? Ты ведь всегда был готов к дополнительной нагрузке, правда? Минхо почувствовал, как внутри него что-то неприятно вибрирует. Этот тон — профессиональный, отстраненный, насквозь пропитанный рабочей этикой — сейчас казался ему формой пытки. Чан не просто спрашивал о работе; он словно методично прощупывал почву, выстраивая вокруг него клетку из его же собственных амбиций. Минхо резко поднялся с кресла, прерывая этот поток «деловых предложений». Он подошел к окну, глядя на темные силуэты домов, и, не оборачиваясь, тихо произнес: — Чан. Его голос был спокойным, но в нем прорезались металлические нотки. Он обернулся и посмотрел прямо на гостя, который всё так же невозмутимо сидел на диване. — Ты пришел в полночь, сел на мой диван и последние десять минут читаешь мне лекцию об эффективности моей карьеры, — Минхо скрестил руки на груди, и его взгляд стал холодным и пронзительным. — Мы оба знаем, что графики, шоу и интервью обсуждаются в офисе, в рабочее время. Так зачем ты здесь на самом деле? Что это за внезапный допрос? К чему эта игра в «начальника и подчиненного» посреди ночи? Он замолчал, ожидая ответа, и в комнате повисла тишина, в которой даже телевизор казался оглушительно громким. Чан не отвел взгляда. Он перестал улыбаться и теперь смотрел на Минхо с той самой тяжелой, почти отеческой серьезностью, которую Ли боялся увидеть больше всего. Чан тяжело вздохнул, и этот звук в тишине комнаты прозвучал как признание поражения. Опустил голову глядя куда-то в пол, а затем поднял взгляд на Минхо, и в его глазах больше не было той наигранной профессиональной отстраненности. — Речь о Хёнджине. Минхо резко дернулся, словно от удара током. Его лицо, до этого момента державшееся с ледяным спокойствием, мгновенно исказилось от досады и злости. — Ты пришел сюда ради этого? — Минхо шагнул вперед, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Серьезно, Чан? Ты решил играть в психолога в двенадцать ночи? Это не твое дело. Это вообще никого не касается, кроме нас двоих, и если я решил, что всё закончено — значит, так тому и быть. Какого черта ты лезешь туда, где тебя не просили? Он начал ходить по комнате, раздраженно запуская пальцы в волосы. — Не твое дело, как мы общаемся, не твое дело, что происходит в наших головах, и уж точно не тебе решать, что правильно, а что нет! Я работаю, я живу своей жизнью, я не создаю проблем компании. Разве этого недостаточно?! Чан слушал его молча, давая ярости выйти наружу, но когда Минхо на секунду замолчал, чтобы набрать воздуха, он тихо, но твердо перебил его: — Достаточно для кого? Для твоего эго? Минхо, я видел вас. В той гримерке, на съемках, в перерывах. Ту «химию», которую все принимали за хорошую актерскую игру, было видно невооруженным глазом даже слепому. Это не было игрой, и ты это знаешь. Так зачем ты так поступаешь? Зачем ты делаешь вид, что его не существует, когда он сейчас буквально медленно уничтожает себя в четырех стенах? Минхо замер посреди комнаты, глядя на Чана с такой смесью ненависти и отчаяния, что стало тяжело дышать. Он не выдержал. Вся та плотина, которую он так тщательно строил все эти дни, рухнула под натиском этого простого вопроса. — Да потому что я не хочу, чтобы его карьера разрушилась! — крикнул Минхо, и в этом крике прозвучала та самая боль, которую он так долго давил в себе. — Ты даже не понимаешь что было бы, если бы мы перешли черту. Я просто выбрал единственный путь, при котором он останется в безопасности. Так будет лучше для него. Минхо тяжело дышал, глядя на Чана с вызовом, пока осознание сказанного не накрыло его волной холода. Он резко отвернулся к окну, обхватив себя руками, чувствуя, как внутри всё сжимается от досады на собственную несдержанность. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Чан смотрел на него — в его взгляде читалось полное непонимание, смешанное с пугающей догадливостью. Он медленно поднялся с дивана, не сводя глаз с напряженной спины Минхо, и сделал шаг вперед. — О чем ты? — тихо спросил Чан, внимательно вглядываясь в профиль Минхо. Минхо напрягся, его плечи дрогнули, но он не обернулся. — Ни о чем, — коротко отрезал он, стараясь придать голосу привычную твердость. — Забудь. Просто... просто я сказал лишнего. Чан не стал наседать. Он остановился в паре шагов, не вторгаясь в его пространство, но его присутствие стало почти осязаемым. — Минхо, — он произнес это мягко, без тени начальственного тона, без давления, просто как человек, который искренне пытается понять. — Ты сейчас говоришь загадками, которые слишком больно бьют по обоим. Ты сказал, что хочешь защитить его карьеру. Но разве то, что происходит сейчас, похоже на защиту? Пожалуйста, расскажи всё. Просто скажи, что именно ты имеешь в виду. Минхо обернулся, его лицо выглядело изможденным в тусклом свете лампы. Он не стал уходить в пространные объяснения, понимая, что перед ним человек, который и так знает, в каком мире они живут. — Я ездил к отцу, — голос Минхо звучал глухо, почти безжизненно. — Он относится к Хёнджину... не просто плохо, ужасно. Я пытался сбежать от его контроля, но понял, что он везде найдет на меня рычаги. Мне просто нужно уйти из жизни Хёнджина, понимаешь? Иначе его карьера полетит в тартарары, как и моя, но на свою мне плевать — я просто не хочу, чтобы пострадал он. Чан тяжело вздохнул, его плечи на мгновение опустились, словно он только сейчас осознал масштаб той тени, что нависла над ними обоими. Он медленно кивнул, принимая эту горькую правду как должное. — Я слышал много слухов о твоем отце, — тихо произнес Чан, внимательно глядя на Минхо. — О нем говорят как о человеке, который решает судьбы, но никто толком не знает, кто он на самом деле. Лишь то, что он — «важная шишка». Кто он, Минхо? Минхо на секунду замялся, глядя в сторону, будто взвешивая, стоит ли произносить это вслух, но потом сдался. — Его зовут Ли Джи Ён. Минхо горько усмехнулся, видя, как Чан замолчал. Имя отца всегда действовало на людей именно так: секундная остановка, стеклянный взгляд, попытка осознать масштаб угрозы. — Aethelgart Prime Holdings, — тихо произнес Минхо, и в этом названии, сухом и тяжелом, отчетливо слышался лязг стальных цепей, которые его отец накинул на индустрию. — Они владеют всем, что ты видишь в телевизоре или слышишь в эфире. Если Ли Джи Ён решит, что человек больше не существует, он просто перестает существовать для всех. Чан замер. В глубине его глаз на мгновение мелькнуло искреннее потрясение — он явно просчитывал последствия, анализировал, как именно эта махина может давить на Хёнджина, но по его лицу нельзя было прочесть ничего, кроме спокойной сосредоточенности. Он молчал добрую минуту, просто глядя в одну точку перед собой, пока в голове выстраивалась вся картина: каждый шаг Минхо, каждый его отказ, каждое холодное слово. Минхо, видя эту заминку, не выдержал. Он дернул плечом, сбрасывая руку Чана, и отошел вглубь комнаты. — Видишь? — голос Минхо дрогнул. — Даже ты не знаешь, что с этим делать. Ты молчишь, потому что понимаешь — это тупик. Он подошел к журнальному столику и, глядя в пустоту, добавил тише, почти шепотом: — Это уже случалось. Однажды, из-за него, из-за того, что он вытворял в погоне за своими «идеалами», пострадал один очень важный для меня человек. Я не смог его защитить. Я видел, как всё, что он строил, рушилось в один день. Я не хочу, чтобы это повторилось с Хёнджином. Я скорее выжгу всё в себе, чем дам отцу хоть повод ударить по нему. В комнате стало до того тихо, что казалось, можно услышать, как остывает кофе в остывшей чашке на столе. Чан наконец поднял взгляд. В нем больше не было расспросов — только осознание того, что Минхо не просто «старается быть идеальным», он живет в состоянии постоянной войны, которую, как он уверен, уже проиграл. Чан выдержал долгую паузу, прежде чем задать вопрос, который, казалось, висел в воздухе с самого начала их разговора. — Минхо, — он произнес это мягко, но в голосе чувствовалась сталь. — Почему ты не поговорил с ним прямо? Почему решил, что можешь играть в «спасителя» в одиночку, просто вычеркнув его из своей жизни без объяснений? Минхо замялся, чувствуя, как внутри всё сжимается от одного только воспоминания о том, как он закрыл перед Хёнджином дверь. Он сглотнул, пытаясь подобрать слова, но они казались бессмысленными и какими-то мелкими по сравнению с тем, что происходило на самом деле. — Потому что... — он на секунду замолчал, глядя в сторону, — потому что если бы я ему рассказал, он бы не согласился уйти. Он упрямый, Чан. Ты же знаешь его. Он бы начал бороться, он бы пошел против моего отца, и тогда бы всё рухнуло гораздо быстрее. Я подумал, что если он возненавидит меня, ему будет проще двигаться дальше. Так... так хотя бы он будет в безопасности, а не под прицелом APH. Чан тяжело вздохнул, качая головой. — Ты совершил ошибку, когда решил за него, — сказал он, делая шаг ближе. — Я был у него недавно, перед тем как приехать к тебе. Он в ужасном состоянии, Минхо. Он буквально разваливается на части, хотя, когда видит меня, старается держаться, пытается встать на ноги, пытается показать, что «всё в порядке». Он делает это ради других, но внутри него не осталось ничего, кроме той боли, которую ты ему оставил своим молчанием. Минхо опустил взгляд в пол, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжелый ком. Каждое слово Чана било по самому больному, заставляя его видеть ту картину, которую он так старательно пытался вытеснить: Хёнджин, пытающийся быть сильным в пустой квартире, пока его мир рушится. Вина была почти физически осязаемой, она давила на плечи, заставляя его сгорбиться под тяжестью принятого решения. Чан, заметив это, подошел совсем близко и уверенно положил обе руки на его плечи, заставляя Минхо выпрямиться и посмотреть на него. — Послушай меня, — сказал Чан твердо, глядя ему прямо в глаза. — Ещё не поздно. Расскажи ему правду. Да, я понимаю твои опасения, но сейчас ты убиваешь его тем, что держишь в секрете. Если ты не сделаешь этого сейчас, он не просто сломается — он возненавидит себя за то, что произошло, думая, что он был недостаточно хорош. Это будет куда хуже, чем любой гнев твоего отца. Минхо медленно кивнул, его взгляд всё еще блуждал где-то в районе пола, а пальцы нервно сжимали край футболки. Он чувствовал себя как человек, который стоит на краю обрыва и только что осознал, что прыжок неизбежен. — Я попробую, — прошептал он, и голос его звучал почти сломленно. — Но как? Я просто приду, и что скажу? «Привет, я разрушил твою жизнь ради твоей же безопасности»? Он просто выставит меня за дверь, и будет прав. Чан лишь коротко хмыкнул, глядя на него с той уверенностью, которая всегда отличала его в моменты, когда нужно было принимать самые важные решения. — Иногда всё гораздо проще, чем ты себе накручиваешь в голове, — сказал он, подходя к столику, где лежал телефон Минхо. Чан взял устройство, нажал на экран, и тот мгновенно ожил. На обоях стоял тот самый момент, на котором Минхо прижимал к себе Хёнджина втягивая его в поцелуй на закате, полностью игнорируя съемочную группу. Чан задержал на нем взгляд на секунду, его лицо осветила хитрая, почти мальчишеская улыбка, и он искоса посмотрел на Минхо. — Пароль? — спокойно спросил он, не сводя с него глаз. Минхо замялся, чувствуя, как краснеют уши, но продиктовал цифры. Чан ввел их, быстро пробежался пальцами по экрану и зашел в нужный мессенджер. Не теряя ни секунды, он набрал короткое сообщение и нажал на кнопку отправки. Чан положил телефон обратно на стол и придвинул его к Минхо. Тот посмотрел на экран, как на взрывное устройство, которое вот-вот сдетонирует. Его глаза расширились, а в голосе прозвучала нотка паники и искреннего непонимания. — Ты с ума сошел? — Минхо поднял взгляд на Чана. — Он же мне не ответит. После того, как я с ним обошелся... он скорее удалит чат, чем прочитает это. Зачем ты это сделал? Чан лишь лукаво подмигнул, поправляя куртку и направляясь к выходу из квартиры, будто его миссия была выполнена. — Поверь мне, Хван — человек, который не умеет держать обиду так долго, как ты умеешь хранить свои секреты, — бросил он через плечо, уже взявшись за ручку двери. — Жди.

***

Хёнджин сидел на полу, привалившись спиной к дивану, и невидящим взглядом смотрел в одну точку на стене. Его дыхание было ровным, почти механическим — он давно перестал плакать, просто замер в какой-то болезненной пустоте, где не было ни будущего, ни желания снова вставать. Казалось, время здесь остановилось, став тягучим и вязким. Внезапно экран телефона на диване вспыхнул. Хёнджин вздрогнул, лениво переведя взгляд на гаджет. Он не ждал ни звонков, ни сообщений — Чан уже ушел, оставив его в этой тишине, а остальным он просто не был нужен. Телефон снова погас, но через секунду завибрировал, оповещая о новом уведомлении. Он медленно, почти нехотя, поднялся с пола и протянул руку. Движения были тяжелыми, как будто он продирался сквозь толщу воды. Взяв телефон, он провел пальцем по экрану, открывая мессенджер. Lee Know: «Привет. Прости меня, нам нужно поговорить. Когда мы сможем встретиться?» Мир вокруг Хёнджина на долю секунды перестал вращаться. Сердце, которое последние дни билось глухо и еле слышно, вдруг совершило такой мощный рывок, что у него перехватило дыхание. Он несколько раз перечитал короткие строки, боясь поверить, что они написаны не в его бреду. Его пальцы, холодные и чуть подрагивающие, зависли над клавиатурой. Он не знал, что делать: бросить телефон обратно на диван, как раскаленный уголь, или же зажать его в руках так сильно, чтобы тот сам треснул. Хёнджин смотрел на экран так, будто буквы на нем могли в любую секунду превратиться в пыль. Пальцы, всё еще ледяные, мелко подрагивали, когда он наконец нашел в себе силы коснуться клавиатуры. В голове крутилось только одно: «Это какой-то глупый пранк. Кто-то украл телефон Минхо или просто издевается». Он быстро напечатал, стараясь вложить в слова весь накопившийся холод: Hwang Hyunjin: «Хватит. У тебя отличное чувство юмора, но это уже перебор. Не пиши мне больше. Уходи из моей жизни, так ведь хотел этого». Хёнджин отшвырнул телефон на подушки, чувствуя, как внутри всё горит от злости и странного, щемящего чувства несправедливости. Но стоило ему сделать два шага к окну, как телефон на диване коротко пискнул. Затем еще раз. Он замер, не решаясь подойти. Тишина в квартире стала почти физически тяжелой. Через минуту он всё же сдался и, подойдя, взял устройство, чувствуя, как вибрирует корпус. Lee Know: «Правда прости…» «Я поступил ужасно, отвратительно, знаю, и мне правда нужно с тобой поговорить». Хёнджин перечитал это дважды, трижды, прищурившись, будто ожидая, что текст исчезнет. Его дыхание сбилось. Минхо? Извинился? Ли Минхо, который на съемках даже не удостоил взглядом статиста, которого случайно задел в коридоре, просто молча поклонившись, как машина? Минхо, который никогда, ни при каких обстоятельствах не признавал своей неправоты, что изменилось? Он недоверчиво хмыкнул, и этот звук в тишине прозвучал как истерический смешок. — Это бред, — прошептал Хёнджин в пустоту, прижимая ладонь к горящему лбу. — Это либо галлюцинации от недосыпа, либо кто-то очень умело взломал его аккаунт. Он снова посмотрел на экран, настойчиво мерцающий в темноте. Сердце колотилось где-то в горле. Если это был не взлом, то что произошло? Что могло заставить человека, которого Хёнджин считал монолитом, дважды за такой короткий срок произнести это короткое, унизительное для него слово «прости»? Хёнджин сел на край дивана, глядя на телефон так, будто тот мог сейчас взорваться. Он чувствовал, как от этой абсурдной ситуации по телу разливается дрожь — смесь страха, сомнения и той самой крохотной, почти запретной надежды, которую он так старался вытравить из себя все эти дни. Хван смотрел на экран, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этого невозможного, абсурдного «прости». Руки дрожали так сильно, что он едва попадал по буквам, пытаясь сформулировать хоть что-то, кроме истерического отрицания. Его пальцы зависли над клавиатурой, а в голове крутилось лишь одно: «Если это он, то почему? Что случилось за эти две недели, чтобы он... он вдруг стал таким?» Он решил нанести удар, который сразу вывел бы самозванца на чистую воду. Если это шутка или чей-то злой розыгрыш, тот сразу проколется на какой-нибудь мелочи. Хёнджин набрал короткое сообщение, стараясь сделать его максимально сухим: Hwang Hyunjin: «Ты за полчаса извинился больше, чем за всю нашу совместную работу. Если это не взлом, то я не знаю, что должно было произойти. Ты хоть помнишь, что сказал мне при последней встрече, прежде чем я ушел?» Он отправил сообщение и затаил дыхание. Это был своего рода тест. Если ответит «Минхо», он должен был процитировать те ледяные слова, которые Хёнджин до сих пор прокручивал в голове каждую ночь. Если же ответ будет уклончивым или странным — значит, всё это время он просто сходил с ума от одиночества и телефон в руках — лишь плод его воспаленного воображения. Телефон в его руках показался неестественно тяжелым. Хёнджин закрыл глаза, прислонившись лбом к холодной спинке дивана, и стал ждать. Каждая секунда казалась вечностью, а тишина в квартире стала такой пронзительной, что он слышал собственный пульс в ушах. Он даже не осознавал, что задерживает дыхание, впиваясь ногтями в обивку дивана. Сейчас всё должно было проясниться. Либо это начало конца, либо начало чего-то, что он боялся даже представить. Хёнджин замер, глядя на экран. Ответ пришел почти мгновенно. Lee Know: «Хван, я буквально сейчас сижу на том белом ковре, который ты три месяца назад отмывал от разлитого чая». Хёнджин почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Этот ковер... они оба помнили тот вечер, после эфира. Когда Минхо возмущался за пролитый чай, а сам Хван был доволен своей выходкой, хоть и пришлось отдуваться. Не смотря на всю абсурдность, это воспоминание было только их, никто не знал о том, что произошло после эфира, даже сплетни подобные не могли совпасть. Это было личное, совместное воспоминание. За этим последовали еще два сообщения, короткие, почти обрывочные: Lee Know: «Давай встретимся». «Пожалуйста». Хёнджин перестал дышать. Он смотрел на слово «пожалуйста», напечатанное так просто, без всяких выкрутасов, и в ушах снова зашумело. Минхо — тот самый, который всегда контролировал всё, до последнего жеста — просил его. Хёнджин почувствовал, как в глазах начало щипать, но он быстро смахнул влагу, чувствуя себя глупо. Он был зол, он всё еще чувствовал ту жгучую обиду, от которой неделю не вылезал из дома, но сейчас эта стена начала стремительно истончаться. Это был не «робот», не «звезда», это был человек, который, видимо, тоже прошел через свой личный ад за эти дни. Он долго сидел, глядя на мерцающий курсор, не зная, что ответить. Хотелось наорать на него, хотелось ударить, хотелось просто прижаться к нему и забыть обо всем. Его пальцы нервно сжали край пледа, а потом, поддавшись импульсу, который он не смог подавить, он набрал: Hwang Hyunjin: «Ты не имеешь права появляться, а потом просить "пожалуйста", как будто ничего не случилось. Я не знаю, зачем тебе это нужно». Он отправил сообщение, чувствуя, как руки продолжают дрожать. Теперь мяч был на стороне Минхо. Хёнджин смотрел на мигающий курсор, чувствуя, как злость, еще минуту назад казавшаяся непреодолимой, начинает понемногу отступать, сменяясь изматывающим любопытством. Он ждал подвоха, ждал, что Минхо сейчас снова спрячется за своей привычной маской отчужденности, ответив какой-нибудь шаблонной фразой о «необходимости обсудить детали работы». Но ответ пришел совсем другой: Lee Know: «Я знаю. Я не имею права. Но я расскажу всё при встрече. Просто дай мне шанс объяснить, почему я это сделал. Пожалуйста, Хёнджин. Завтра, в парке у реки, в шесть утра, пока там никого нет». Хёнджин перечитал сообщение несколько раз. В этих строчках чувствовалась непривычная для Минхо уязвимость, почти мольба. Ли Минхо, который всегда выстраивал мир вокруг своих правил, сейчас открыто признавал, что виноват и нуждается в аудиенции. Хёнджин отложил телефон, запрокинув голову назад и прислонившись к стене. Он закрыл глаза, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Внутри него боролись два чувства: холодное желание защититься от новой боли и горячее, почти невыносимое желание увидеть его. Он вспомнил, как Минхо выглядел на той самой съемке, как менялся в лице, когда не было камер, и как резко стал другим, когда всё закончилось. Он понимал, что если завтра пойдет туда, он рискует снова довериться человеку, который уже однажды сжег всё дотла. Но после этого «пожалуйста», которое эхом отдавалось в его сознании, он уже не мог просто лечь спать и делать вид, что ничего не произошло. Хёнджин вздохнул, и этот вдох прозвучал как признание собственного поражения. Его гнев окончательно выдохся, оставив после себя лишь тихую, ноющую грусть. Он потянулся к телефону, который снова показался ему единственной нитью, связывающей его с реальностью. Hwang Hyunjin: «Хорошо. Я буду. Но не надейся, что всё будет просто». Он отправил сообщение, чувствуя, как плечи обмякли. Он знал, что завтрашнее утро станет самым сложным испытанием в его жизни, но впервые за неделю он хотя бы знал, что завтрашний день у него вообще будет.