Дракон, который поглотил солнце

Красный Замок. Неделя после событий в библиотеке стала для Красного Замка временем, когда воздух, казалось, налился свинцом. Даже птицы в королевском саду пели тише, даже слуги говорили шёпотом, даже стражники старались лишний раз не греметь доспехами в коридорах. Напряжение висело в воздухе, густое и осязаемое, как перед грозой. Казалось, если бросить спичку в любой из залов замка, вспыхнет пламя, способное сжечь дотла всё вокруг. В центре этого урагана находились двое: принц Мейкар Таргариен и принцесса Ария Мартелл. Они не разговаривали. Вообще. Ни слова не было сказано между ними с той самой ночи в библиотеке, когда Мейкар застал её с Валарром. Но их молчание было громче любых криков. Когда они оказывались в одном помещении — за завтраком, за ужином, в редкие моменты, когда судьба сталкивала их в коридорах — воздух буквально искрил. Взгляды, которыми они обменивались, могли бы убить человека, окажись на их месте кто-то послабее. Ария смотрела на Мейкара с холодной, ледяной ненавистью, в которой, впрочем, угадывалось что-то ещё. Что-то, чему она сама не могла дать названия. Её аметистовые глаза вспыхивали при его появлении, губы сжимались в тонкую линию, спина выпрямлялась, как струна. Она вся превращалась в сгусток вызова, в живое воплощение непокорности. Мейкар смотрел на неё иначе. Его тёмно-фиолетовые глаза, обычно пустые и холодные, теперь горели мрачным огнём. В них была ярость. И боль. И что-то ещё, чему он сам отказывался верить. Он не говорил с ней, не приближался к ней, но взгляд его преследовал её повсюду — тяжёлый, давящий, невыносимый. Между ними словно протянулась невидимая нить, натянутая до предела. Одно неверное движение — и она порвётся, хлестнув обоих по открытым ранам. Бейлор наблюдал за этим с растущей тревогой. Он знал брата лучше, чем кто-либо другой. Знал, что за внешней суровостью и грубостью скрывается человек, который не умеет справляться с тем, что не поддаётся логике и контролю. Мейкар умел сражаться с врагами, умел принимать трудные решения, умел нести бремя ответственности. Но он совершенно не умел иметь дело с чувствами — особенно с теми, которые рождались в нём самом вопреки его воле. — Он сам не понимает, что с ним происходит, — сказал Бейлор жене однажды вечером, когда они остались вдвоём в своих покоях. — Я видел его таким только однажды — после смерти Дианны. Но тогда это была чистая боль. А сейчас... сейчас там ещё и гнев. И растерянность. И что-то ещё, чему я не могу подобрать названия. Джена сидела у окна, глядя на заходящее солнце. Её рыжие волосы горели в последних лучах, и лицо было спокойным, как у статуи, но Бейлор знал, что за этим спокойствием скрывается работа мысли. — Он ревнует, — сказала она просто. — Он сам не понимает, но ревнует. К Валарру. К её улыбке, которая достаётся не ему. К тому, что она смеётся с детьми, а с ним только сжимается от ненависти. — Но он же не хочет её, — Бейлор покачал головой. — Он сам мне сказал. Он ненавидит её. — Он ненавидит её за то, что она заставляет его чувствовать, — поправила Джена. — Это разные вещи. Дианна была... спокойной. Тёплой. Надёжной. С ней он знал, кто он и что должен делать. А эта — огонь. Взрыв. Непредсказуемость. Она выбила его из колеи, поставила на колени и он злится на неё за это. И за то, что она выбрала не его. — Она не выбирала Валарра, — возразил Бейлор. — Она просто... он ей нравится. Как человек. Как друг. Она не переходила границ. — Для Мейкара любая её улыбка другому — уже переход, — вздохнула Джена. — Потому что она — его невеста. По праву. По долгу. И мысль о том, что она может смотреть на кого-то с теплом, которого у него нет, разъедает его изнутри. Бейлор молчал, глядя на огонь в камине. Потом тихо сказал: — Я нагрузил Валарра так, что у него нет ни минуты свободной. Совет, тренировки, встречи с лордами, отчёты... Он едва успевает поесть. Я надеюсь, что эта буря пройдёт мимо него. Что он переждёт, пока Мейкар остынет. — А если Мейкар не остынет? — Должен, — Бейлор сжал переносицу. — Он мой брат. Я знаю его. Он умеет брать себя в руки. Ему просто нужно время. — Времени у нас не так много, — напомнила Джена. — Свадьба через два месяца. И если они продолжат в том же духе... это будет катастрофа. — Я знаю, — Бейлор подошёл к жене и положил руки ей на плечи. — Поэтому прошу тебя: присмотри за Валарром. Он сейчас уязвим. Он молод, влюблён, неопытен. Если он сделает глупость... Мейкар не простит. — А если глупость сделает Мейкар? Бейлор не ответил. Он просто смотрел в окно на темнеющее небо и думал о том, что брат, которого он знал всю жизнь, вдруг стал чужим. И что эта маленькая дорнийка с аметистовыми глазами перевернула всё вверх дном, даже не желая того. *** Мейкар пропадал на тренировках. Каждое утро, едва рассвет окрашивал небо в серые тона, он уже был во внутреннем дворе с мечом в руках. Он рубил тренировочные чучела с такой яростью, что дерево трескалось и разлеталось в щепки. Он вызывал на поединки всех, кто попадался под руку — стражников, рыцарей, даже молодых оруженосцев, которые потом неделями залечивали синяки. Никто не мог его остановить. Никто не смел. Он не говорил ни с кем. Не отвечал на вопросы. Не поднимал глаз, когда кто-то обращался к нему. Он просто сражался, час за часом, пока руки не начинали дрожать от усталости, а пот не заливал глаза. А потом он уходил к себе и сидел там в темноте, глядя на огонь в камине и не видя его. Он думал. Думал о ней. О том, как она смотрела на Валарра — с нежностью, с теплом, с чем-то, чего он, Мейкар, никогда не видел в её глазах. О том, как она улыбалась ему — открыто, светло, без тени той ненависти, которая вспыхивала при виде Мейкара. О том, как она касалась его руки — осторожно, почти благоговейно. И от этих мыслей внутри закипала такая ярость, что хотелось крушить стены голыми руками. Он не понимал, что с ним происходит. Дианна... Он вспоминал её — тихую, светлую, мудрую. С ней всё было просто. Он любил её спокойно и надёжно, как дышат, как живут. Она была его убежищем, его тихой гаванью, его наградой за все войны и потери. Она была его солнцем. А эта... Эта была бурей. Ураганом. Пожаром, который выжег всё внутри и продолжал гореть, не затухая. Он ненавидел её за то, что она заставляла его чувствовать. За то, что она ворвалась в его жизнь, как враг, и захватила территорию, которую он считал мёртвой и бесплодной. И самое страшное — он не мог перестать о ней думать. Она являлась ему во сне — смеющаяся, с серебряными прядями у лица, с аметистовыми глазами, в которых плясали искры. Она дразнила его, провоцировала, бросала вызов. А потом исчезала, оставляя после себя пустоту и жжение в груди. Он просыпался в холодном поту и проклинал тот день, когда согласился на этот брак. *** Ария тоже не спала по ночам. Она лежала в своей постели, глядя в потолок, и думала о том, как её жизнь превратилась в ад. Валарр исчез. Буквально. Она видела его мельком за обедом, но он был вечно занят, вечно спешил, вечно окружён людьми. Он улыбался ей издалека, но не подходил, не говорил, не брал за руку. И она понимала — это не его вина. Это Бейлор. Это защита. Это попытка уберечь их обоих от катастрофы. Но от понимания легче не становилось. Эгг оставался её единственной отрадой. Маленький принц по-прежнему проводил с ней всё свободное время, и Ария отдавала ему себя без остатка. Она играла с ним, читала, учила его дорнийским словам и сражалась на деревянных мечах. Когда Эгг сидел у неё на коленях или забирался на плечи, изображая дракона, мир переставал существовать. Остаётся только он — тёплый, доверчивый, любящий. Но когда он уходил, возвращалась пустота. И мысли о Мейкаре. Она чувствовала его взгляд везде. За завтраком, когда он смотрел на неё из-под насупленных бровей. В коридорах, когда их пути случайно пересекались. Даже в своей комнате она иногда вздрагивала, чувствуя, что он где-то рядом, хотя знала, что это невозможно. Этот взгляд преследовал её. Тяжёлый, мрачный, жгучий. В нём не было тепла — только ярость и что-то ещё, что-то тёмное и опасное, от чего у неё по спине бежали мурашки. — Чудовище, — шептала она в подушку по ночам. — Мерзкое, грубое чудовище. Но почему она ловила себя на том, что ищет его глазами в толпе, а найдя — ненавидит себя за это? Ответа не было. *** Напряжение росло с каждым днём. Оно чувствовалось во всём — в том, как слуги старались не попадаться на глаза, как стражники отводили взгляды, как даже Эгг, обычно шумный и непоседливый, притих и стал реже смеяться. Однажды за ужином случилось то, что должно было случиться раньше. Ария сидела за столом рядом с Эггом, который ковырялся в тарелке, не проявляя интереса к еде. Напротив, как обычно, расположился Мейкар. Между ними было достаточно места, чтобы посадить ещё двоих, но казалось, что стол треснет пополам от напряжения. Эйрион, сидевший рядом с отцом, с интересом наблюдал за этой сценой. Его красивое лицо с классическими валирийскими чертами было спокойным, но в глазах горел нехороший огонёк. Он переводил взгляд с отца на Арию и обратно, и на его губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка. Вдруг Эгг, уставший от тишины, потянулся за яблоком и случайно опрокинул кубок с вином. Красная жидкость потекла по столу, заливая скатерть и капая на пол. — Ой! — Эгг дёрнулся, испуганно глядя на отца. Мейкар даже не шелохнулся. Он смотрел на сына, и в его взгляде не было ни злости, ни раздражения — только усталость. — Ничего страшного, — сказал он коротко. — Слуги уберут. Но, прежде чем кто-то успел позвать слуг, Ария уже вскочила и принялась промокать вино салфеткой, приговаривая: — Ничего, маленький лорд, ничего страшного. Со мной тоже такое бывает. Вино — оно коварное. Она говорила это с улыбкой, обращённой только к Эггу, и в этой улыбке было столько тепла, что даже суровые стражники у дверей смягчились бы. Эгг робко улыбнулся в ответ. — Прости, Ария. — Не за что просить прощения, — она потрепала его по серебряным вихрам. — Это всего лишь вино. Не дракон, не укусит. Эйрион вдруг хмыкнул. — Какая трогательная забота, — протянул он, не скрывая насмешки. — Прямо наседка. Только вот, принцесса, вы здесь не наседка, а невеста. Может, стоит уделять внимание тому, кому положено? За столом повисла мёртвая тишина. Ария медленно выпрямилась и повернулась к Эйриону. Её аметистовые глаза сузились, превратившись в две ледяные щёлки. — Простите, принц Эйрион, — сказала она сладким, как яд, голосом. — Я не расслышала. Вы что-то сказали? — Я сказал, — Эйрион подался вперёд, и его красивое лицо исказилось гримасой, — что вы забываете, кому должны улыбаться. Мой отец сидит напротив вас, а вы сюсюкаетесь с ребёнком. Эгг вжался в стул, чувствуя, что происходит что-то нехорошее. Эймон рядом с ним опустил глаза в тарелку. Матарис замер, не зная, что делать. Ария медленно, очень медленно обошла стол и остановилась напротив Эйриона. Она была ниже его, худее, казалась хрупкой и беззащитной. Но в этот момент в ней чувствовалась такая сила, что даже стражники напряглись. — Принц Эйрион, — сказала она тихо, чеканя каждое слово. — Я улыбаюсь тому, кому хочу. И если вам кажется, что я должна улыбаться вашему отцу — попросите его сделать что-нибудь, что заслуживает улыбки. А пока он только смотрит на меня, как на пустое место, я буду улыбаться тем, кто этого достоин. Например, вашему младшему брату, который хотя бы умеет разговаривать с людьми, не оскорбляя их. — Ты... — Эйрион вскочил, опрокинув стул. — Эйрион, — голос Мейкара прозвучал как удар грома. Все замерли. Мейкар сидел, не двигаясь, но его глаза — тёмные, почти чёрные от гнева — впились в сына. — Сядь, — сказал он коротко. — Отец, но она... — Я сказал — сядь. Эйрион дёрнулся, как от пощёчины. Его лицо вспыхнуло, потом побледнело. Он медленно поднял стул и сел, не сводя с Арии взгляда, полного ненависти. Ария вернулась на своё место, села, выпрямив спину, и продолжила ужин, будто ничего не случилось. Только руки её слегка дрожали, и Эгг, сидевший рядом, осторожно накрыл её ладонь своей маленькой ладошкой. Мейкар смотрел на неё через стол, и в его взгляде впервые за долгое время не было ненависти. Было что-то другое. Что-то, похожее на... уважение? Но он тут же отвернулся и больше не поднимал глаз. *** После того вечера отношения Арии и Эйриона перешли в новую фазу. Холодная война. Эйрион не приближался к ней открыто. Он был слишком умён для этого. При отце он оставался образцовым сыном — почтительным, тихим, внимательным. Он помогал Мейкару с доспехами, интересовался его делами, подавал вино за ужином. Никто, глядя на него, не заподозрил бы, что в его душе бушует пожар. Но Ария знала. Она чувствовала его взгляды — быстрые, колючие, полные обещания боли. Она замечала, как он улыбается, когда кто-то говорит о ней что-то нелестное. Она видела, как его пальцы сжимаются в кулаки, когда она проходит мимо. Слухи начались через несколько дней. Сначала это были намёки. Кто-то из слуг «случайно» обмолвился, что дорнийские женщины славятся своим распутством. Кто-то из фрейлин «вспомнил», что в Дорне принято менять любовников как перчатки. Кто-то из рыцарей «пошутил», что принцесса, наверное, уже всех мужчин в замке перепробовала. Ария слышала эти шёпоты за спиной. Чувствовала косые взгляды. Замечала, как умолкают разговоры, когда она входит в комнату. Это было похоже на медленное удушение. Она не жаловалась. Не бежала к Бейлору или Джене. Не плакала в подушку. Она просто сжимала зубы и продолжала делать то, что делала — нянчилась с Эггом, разговаривала с Эймоном, изредка обменивалась взглядами с Валарром, который был вечно занят. Но внутри неё закипала ярость. Она знала, чьих рук это дело. Знала, что Эйрион не простил ей того разговора за ужином. Знала, что он будет мстить — медленно, изощрённо, с наслаждением. И она ждала. Потому что в Дорне тоже умели мстить. И если Эйрион думал, что она будет молча терпеть его грязные игры, он глубоко ошибался. *** Однажды, когда она шла по коридору в библиотеку, её остановил Эймон. Девятилетний принц выглядел встревоженным. Его большие тёмно-фиолетовые глаза смотрели на неё с беспокойством. — Принцесса, — сказал он тихо, оглядываясь по сторонам. — Я должен вас предупредить. — О чём, Эймон? — Ария присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Эйрион... — мальчик запнулся, подбирая слова. — Он очень злой. Не такой, как все. Он... он может сделать вам больно. Я слышал, как он говорил со своим оруженосцем. Он сказал, что вы пожалеете, что приехали сюда. Ария положила руку ему на плечо. — Спасибо, маленький лорд, — сказала она мягко. — Я знаю. Но я не боюсь твоего брата. — Его все должны бояться, — серьёзно сказал Эймон. — Он... он не как мы. В нём есть что-то... тёмное. — Во мне тоже есть тёмное, — улыбнулась Ария, но улыбка вышла жёсткой. — Я из Дорна, Эймон. У нас тёмного хватает. Так что пусть твой брат боится. Эймон посмотрел на неё с уважением и лёгким испугом. — Вы странная, принцесса, — сказал он. — Но хорошая. Я рад, что вы здесь. — Я тоже рада, что я здесь, — Ария потрепала его по серебряным волосам. — Особенно потому, что здесь есть ты. И Эгг. И... — она запнулась, — и некоторые другие. Она не назвала имени Валарра, но Эймон, кажется, понял. Он кивнул и убежал по своим делам, оставив Арию одну в коридоре. Она постояла, глядя ему вслед, а потом пошла дальше. Эйрион хотел войны? Что ж, он её получит. *** Валарр задыхался. Отец нагрузил его так, что у него не оставалось ни минуты свободной. С утра до ночи — заседания совета, встречи с лордами, изучение отчётов, тренировки, уроки с мейстером. Даже поесть удавалось на ходу, между делами. Он понимал, зачем это. Отец пытался защитить его. От неё. От дяди. От той бури, которая назревала в замке. Но понимание не облегчало боли. Он скучал по ней. Физически. Каждый день без её смеха казался пустым, каждое утро без её улыбки — серым. Он ловил себя на том, что рассеянно отвечает на вопросы, думая о том, какого цвета были её глаза вчера за ужином. Он пропускал мимо ушей важные доклады, вспоминая, как она поправляла прядь волос, выбившуюся из причёски. Мать следила за ним. Он знал. Джена всегда была рядом — то появлялась в дверях его комнаты с чаем, то сидела в углу зала совета, делая вид, что вышивает, то прогуливалась рядом с ним в саду, задавая невинные вопросы. Она не осуждала. Не читала нотаций. Просто была рядом, и это было почти невыносимо — её тихое понимание, её спокойная мудрость, её материнская забота. Однажды вечером, когда он сидел над очередными бумагами, не в силах сосредоточиться, она вошла без стука, села напротив и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Ты её любишь, — сказала она не вопросом, утверждением. Валарр замер. Потом медленно поднял глаза на мать. — Я не имею права. — Я спросила не о праве. Я спросила о чувстве. Он молчал долго. Потом кивнул. — Люблю, — сказал он тихо. — С первого взгляда, мама. Как в тех историях, которые я считал выдумками. Она вошла в комнату, и мир перестал существовать. Только она. Джена вздохнула. — Твой отец тоже так на меня смотрел когда-то, — сказала она. — Я знаю этот взгляд. И знаю, что с этим чувством невозможно бороться. — Я должен, — Валарр сжал переносицу. — Она предназначена дяде. Она будет моей тётей. Я не могу... — Ты не можешь перестать любить, — перебила Джена. — Но ты можешь выбрать, как с этим жить. Ты можешь страдать и ненавидеть весь мир за несправедливость. А можешь... быть рядом. Другом. Защитником. Тем, кто поддержит, когда ей будет трудно. Это не то, чего ты хочешь. Но это то, что ты можешь дать. Валарр посмотрел на мать с благодарностью и болью. — Ты не осуждаешь меня? — За что? — Джена покачала головой. — За то, что твоё сердце выбрало не ту, не тогда, не так? Сердце не выбирает, Валарр. Оно просто любит. А наш долг — научиться жить с этим, не разрушая себя и других. Она встала, подошла к нему и поцеловала в макушку. — Я горжусь тобой, сын. Ты справишься. И вышла, оставив его одного с его мыслями и болью. Красный Замок затаил дыхание. Буря была близко — и каждый в замке чувствовал: она разразится со дня на день.