Дракон, который поглотил солнце

Красный Замок. Покои Арии и Мейкара. Третий день после нападения. Третий день. Мейкар не спал. Он сидел в кресле, которое придвинул вплотную к кровати, и смотрел на её лицо. Бледное, как пергамент, с тёмными кругами под глазами, с губами, которые всё ещё хранили синеву, но уже не ту, мертвенную, а ту, что бывает, когда жизнь возвращается, но не спешит. Её дыхание стало ровнее. Мейстер сказал, что опасность миновала, что противоядие сработало, что теперь только время. Она откроет глаза. Когда захочет. Когда будет готова. Он ждал. Он не заметил, как вошла Алисента. Она двигалась бесшумно, как тень, и в руках её был поднос — миска с бульоном, хлеб, кувшин с водой. Она поставила поднос на столик у окна, рядом с цветами, которые он срезал для Арии. Красные розы завяли. Гибискус ещё держался, но лепестки его стали бледными, как её лицо. — Вы должны поесть, принц, — сказала она тихо. — Вы не ели со вчерашнего дня. Он не ответил. Он смотрел на Арию, на её руки, которые лежали поверх одеяла, на её пальцы, которые он сжимал, когда она металась в бреду, и не мог оторвать взгляда. Алисента подошла ближе, поставила миску на столик у кресла, налила воды в кубок. — Я не голоден, — сказал он. — Вы нужны ей, — ответила она. — Когда она откроет глаза, она должна увидеть вас. Живым. А не тем, кто падает от слабости. Она сказала это, и в её голосе была та мягкая, настойчивая забота, которая не терпит возражений, но и не давит. Он взял кубок. Сделал глоток. Потом другой. Алисента села в кресло напротив, сложила руки на коленях, и стала ждать. Она была рядом с ним все эти три дня. Она приносила еду, которую он почти не трогал. Она меняла воду, когда он не замечал, что кубок пуст. Она говорила с ним — тихо, спокойно, о том, что Ария поправится, что мейстеры нашли противоядие, что она сильная, что она выживет. Она говорила, и её голос был как вода — ровный, текучий, не дающий утонуть в тишине. Она не навязывалась. Не требовала внимания. Она просто была рядом, и это было похоже на то, что делала её сестра. Дианна. Та, кто умела ждать. Та, кто умела быть тихой. Та, кто умела быть опорой, не занимая чужого места. Алисента смотрела на него и видела. Она видела, как он сжимает руку Арии, как его лицо, всегда такое суровое, непроницаемое, становится открытым, уязвимым, чужим. Видела, как он боится. Как он надеется. Как он готов ждать вечность, только бы она открыла глаза. И она знала, что этот страх — не её. Что эта надежда — не для неё. Что это место — у его кровати, у его сердца — занято. Навсегда. Она знала всё. Она знала, что за покушением стоит её отец. Знала, что стрела предназначалась Арии. Знала, что лорд Артур Дейн, её отец, хладнокровный, терпеливый, расчётливый, перетянул на свою сторону тирошийку, Киру, которая была так одинока, так жаждала внимания, так легко поверила, что Ария — враг, что Валарр будет её, если убрать соперницу. Она знала, что отец сплёл эту сеть, что он использовал её, Алисенту, как приманку, как тень, как напоминание о том, кого Мейкар любил когда-то. Она знала, что её место рядом с ним — это не случайность, не знак судьбы, а расчёт. Точный, холодный, жестокий. Отец иногда сравнивал её с той, другой Алисентой. Алисентой Хайтауэр. Королевой, которая носила зелёное и плела интриги, которая разделила дом Дракона, которая стала тенью своего отца, Отто Хайтауэра. Он говорил это с улыбкой, но она слышала в его голосе то, что он не говорил вслух. Он хотел, чтобы она была такой. Хладнокровной. Расчётливой. Готовой на всё ради власти своего дома. Он хотел, чтобы она стала второй Алисентой. И она слушалась. Она носила мягкие платья, говорила тихим голосом, улыбалась, когда нужно, и молчала, когда нужно. Она была идеальной дочерью. Идеальной пешкой. Но она знала, что не станет второй Алисентой. Потому что та, другая, Алисента Хайтауэр, проиграла. Она выиграла битвы, но проиграла войну. Она потеряла детей, рассудок, свободу. Она умерла в одиночестве, в башне, которую не могла покинуть. И тень отца нависала над ней до самого конца. Алисента Дейн не хотела быть тенью. Она хотела быть собой. Но она не знала, кто она. Не знала, что значит быть собой, когда твоё лицо — это лицо другой, твои глаза — это глаза другой, твоя жизнь — это жизнь, которую тебе выбрали. Она смотрела на Арию. На эту женщину, которая лежала на кровати, бледная, слабая, но живая. На ту, кто никогда не была тенью. Кто была собой — огнём, бурей, той, кто кусается и царапается, и не умеет прощать. Кто заняла место, которое не хотела, и не сдалась, когда её пытались вытеснить. Кто закрыла собой другую женщину, не думая, не колеблясь. И в этом была сила, которой у неё, у Алисенты, никогда не будет. — Она откроет глаза, — сказала Алисента тихо. — Она сильная. Сильнее, чем кажется. Мейкар не ответил. Он смотрел на Арию, на её лицо, на её губы, которые что-то шептали во сне, и не слышал ничего, кроме её дыхания. Оно было ровным, спокойным, живым. Алисента встала, поправила одеяло, которое сползло, проверила, полон ли кувшин. Она делала это не для Арии. Для него. Чтобы он не отвлекался. Чтобы он мог сидеть здесь, держать её за руку, ждать. Потому что это было единственное, что ему нужно было делать. — Я принесу бульон, — сказала она. — Когда она проснётся, ей нужно будет поесть. Она вышла. В коридоре было пусто. Слуги, стражники — все боялись подходить к этим покоям, где принц Мейкар ждал, когда его жена откроет глаза. Алисента шла по коридору, и её шаги были тихими, ровными, как у человека, который научился не привлекать внимания. Она думала об отце. О том, что он сделал. О том, что он продолжит делать. О том, что она — его дочь, его оружие, его пешка. Она думала о том, что, если Ария умрёт, её место будет пустым. И её, Алисенту, поставят на это место. Не потому, что она хочет. Не потому, что она выбирает. А потому, что так решил отец. Она остановилась у окна. Посмотрела на небо. Серое, холодное, бесконечное. И в этом небе она увидела своё отражение — девушку с глазами цвета индиго, с тихой, спокойной красотой, которая была её проклятием. Она была похожа на сестру. Она была тенью. Она была пешкой. Но она не хотела быть пешкой. Она хотела быть собой. Но она не знала, кто она. Она подумала о той, другой Алисенте. Она не хотела быть ею. Но она боялась, что уже стала. Она повернулась и пошла обратно. В покоях было тихо. Мейкар не двигался. Он сидел, сжимая руку Арии, и смотрел на неё. Алисента поставила поднос на стол, села в кресло и стала ждать. Её руки были спокойны, лицо неподвижно, и только глаза цвета индиго — те самые глаза, которые были её проклятием и её оружием — смотрели на Арию, лежащую на кровати. Бледную, без движения, с тонкой нитью дыхания, которая была единственным знаком того, что она ещё здесь. Алисента могла уйти. Сейчас. В этот самый момент. Она могла встать, выйти в коридор, пройти к отцу и сказать: «Я не буду. Я не хочу быть тенью. Я не хочу быть пешкой. Я не хочу быть второй Алисентой». Она могла отказаться от этой роли, от этого места, от этой тихой, терпеливой игры, в которую её втянули. Она могла стать чистой. Свободной. Собой. Она не встала. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на Арию, и в её голове было тихо. Не той пустотой, которая бывает, когда не о чем думать, а той, которая бывает, когда всё уже решено. Она знала, что делает. Она знала, что её отец, лорд Артур Дейн уже сплёл эту сеть. И что если Ария не выживет, если её сердце остановится, если она уйдёт туда, откуда не возвращаются, то место рядом с Мейкаром опустеет. И её, Алисенту, поставят на это место. Потому, что так решил отец. Она знала это. И она выбрала остаться. Не по принуждению. Не по слабости. По собственной воле. Она принимала правила этой игры — чтобы играть. Она сама решит, когда уйти. Когда сказать. Когда выбрать себя. Она смотрела на Арию, и в её глазах не было ненависти. Не было той глухой, звериной вражды, которую, наверное, должна была чувствовать соперница. Она чувствовала другое. Понимание. Она видела в этой женщине ту, кто не сдавалась, когда её пытались вытеснить. Ту, кто закрыла собой другую, не думая, не колеблясь. Ту, кто была собой — огнём, бурей, той, кто кусается и царапается, и не умеет прощать. И в этом была сила, которой у неё, у Алисенты, никогда не будет. Но у неё было другое. Терпение. Выдержка. Способность ждать, молчать, быть там, где нужно, и исчезать, когда не нужно. Это не было слабостью. Это было оружием. И она научилась им пользоваться. Мейкар не оборачивался. Он сидел, сжимая руку Арии, и его плечи были напряжены, и его дыхание было тяжелым, и он не видел ничего, кроме её лица. Алисента смотрела на него и знала, что он не заметит, если она уйдёт. Не заметит, если останется. Она будет рядом с ним, пока нужна. Будет приносить еду, которую он почти не трогает. Будет менять воду, когда он не замечает, что кубок пуст. Будет говорить с ним тихим, спокойным голосом, когда тишина становится слишком тяжёлой. Будет делать вид, что беспокоится об Арии, и это будет не совсем ложью. Она действительно хотела, чтобы та открыла глаза. Потому что, если Ария умрёт, место рядом с Мейкаром опустеет. И её поставят на это место. Не она выберет. Её выберут. И тогда она станет снова тенью Дианны, как и хочет её отец. А она не хотела быть ею. Она хотела быть собой. Она встала, поправила одеяло на кровати, проверила, не жарко ли Арии. Её рука коснулась лба — кожа была влажной, горячей, но не той страшной, мертвенной теплотой, которая была в первые дни. Она отступала. Жизнь возвращалась. Алисента села обратно в кресло. Её руки снова легли на колени, спина выпрямилась, лицо стало спокойным. Она не станет второй Алисентой. Она будет другой. Она останется в тени, но эта тень будет её. Она будет играть по правилам, но правила выберет сама. И когда придёт время — она скажет. Не отцу. Не Мейкару. Себе. Скажет, кто она. И выберет, кем быть. Ария не открывала глаза. Она лежала, и её дыхание было ровным, спокойным, живым. И в этой тишине, в этом ожидании, в этом полумраке комнаты, где пахло увядшими цветами и апельсинами, Алисента поняла, что, может быть, это и есть её выбор. Не уйти. Не сдаться. Не стать второй Алисентой. А просто — быть здесь. *** А в это время в покоях на другой стороне замка лорд Артур Дейн стоял у окна в своих покоях и смотрел на город. Внизу, в сером свете утра, Королевская Гавань просыпалась — медленно, неохотно, как зверь, который не знает, стоит ли выходить из норы. Дым тянулся из труб, где-то кричали чайки, где-то перекликались стражники. Обычный день. Никто не знал, что вчерашний вечер мог изменить всё. Никто не знал, что принцесса Ария Мартелл лежит сейчас в своих покоях, между жизнью и смертью, и что нити, которые привели стрелу к её груди, сходятся в этой комнате. В его руках. Он не сомневался. Не колебался. Он был лордом Дейном, главой древнего дома, чья звезда падала с небес, когда мир был молод. Он видел, как его дочь, Дианна, умирала в этом замке, далеко от дома, далеко от солнца. Видел, как Мейкар, который клялся защищать её, стоял у её постели и ничего не мог сделать. Видел, как дети остались без матери, а дом Дейн — без влияния, без власти, без того места у трона, которое принадлежало им по праву. Он ждал. Он умел ждать. И теперь, когда Ария, чужая женщина из Дорна, заняла место его дочери, он действовал. Стрела была отравлена. Наёмники исчезли. Следы, которые могли вести к Дейнам, были стёрты. Кира, тирошийка с розовыми волосами и янтарными глазами, уже сделала свой выбор. Она была одинока, она жаждала внимания, она верила, что Валарр будет её, если убрать соперницу. Артур дал ей эту веру. Он не обещал. Не угрожал. Он просто говорил. Тихим, спокойным голосом, который убеждает лучше любых клятв. Он говорил о том, как несправедливо, что её жених смотрит на другую. О том, как Ария, эта дерзкая дорнийка, отняла у неё то, что принадлежит ей по праву. О том, что без Арии всё встанет на свои места. Кира слушала. Кира поверила. Кира согласилась. И теперь её руки были так же в крови, как его. Кира думала, что она игрок. Но она глупа, как и все остальные. Никто не найдёт наёмников. Никто не найдёт доказательств. Артур не оставлял следов. И он знал, что сейчас, когда Ария между жизнью и смертью, наступил момент, которого он ждал. Принцесса должна исчезнуть. Живая или мёртвая — не важно. Главное, чтобы её не было. Чтобы место рядом с Мейкаром опустело. Чтобы его дочь, Алисента, заняла это место. Чтобы дети, в которых текла кровь дома Дейн, снова оказались под защитой своей семьи. Он думал о Мароне. О принце Дорна, который сейчас, наверное, метался в кабинете короля, требуя справедливости, требуя ответов, требуя, чтобы его дочь вернули. Он знал Марона. Знал его слабость. Не власть, не честь, не Дорн. Арию. Свою дочь, которую он любил больше, чем наследника, больше, чем жену, больше, чем всех бастардов, которых наплодил от Стены до Дорна. Он носил эту любовь, как носят проклятие, и она делала его уязвимым. Сейчас, когда Ария умирает, Марон будет рвать на себе волосы, будет требовать, будет угрожать, будет молить. И это ослепит его. Сделает слабым. Сделает тем, кто совершает ошибки. Он знал, что рядом с Мароном — Дейрон. Его любовник. Тот, с кем он делил постель более тридцати лет, тайно, скрытно, так, что никто не должен был знать. Но все знали. Весь двор знал. Лорды знали. Слуги знали. Даже королева Мирия знала. И молчали. Создавая иллюзию тайны, которая была нужна им всем, чтобы сохранять лица. Артур усмехнулся. В этой усмешке не было насмешки. Было понимание. Он тоже носил маску. Он тоже играл роль. Он был лордом Дейном, верным вассалом, отцом, бывшим тестем, который приехал поздравить принца со свадьбой. И никто не знал, что он держит в руках нити, которые уже затягиваются на шее принцессы Арии. Он смотрел на город и думал о том, что будет дальше. Если Ария умрёт — Марон увезёт её тело в Дорн, и Мейкар останется один. Тогда Алисента, его дочь, будет рядом. Не навязчиво, не требовательно. Просто — будет. Тихая, спокойная, утешающая. И Мейкар, который не умеет быть один, который боится пустоты, привыкнет к её присутствию. А потом, когда пройдёт время, когда боль утихнет, он поймёт, что не может жить без неё. Что она — его тихая гавань. Что она — та, кто нужен ему. И тогда дом Дейн вернёт то, что потерял. Если Ария выживет — он сделает так, чтобы она захотела уйти сама. Марон увезёт её в Дорн, чтобы спасти, чтобы защитить, чтобы она никогда больше не вернулась в этот замок, где чуть не умерла. И Ария уедет. Потому что она устала. Потому что она не хочет больше бороться. Потому что она поняла, что её место не здесь. И тогда Алисента останется. Не сразу. Постепенно. Сначала как утешение для детей, которые потеряли Арию. Потом как опора для Мейкара, который потерял надежду. Потом — как та, кто нужна. И дом Дейн снова будет у трона. Он отошёл от окна. В комнате было тихо. На столе лежало письмо — отчёт от наёмников, которых уже не было в живых. Он взял его, поднёс к свече. Огонь лизнул пергамент, и слова исчезли, превратившись в пепел. Никто не узнает. Никогда. Он сел в кресло, закрыл глаза. В голове его было тихо. Не той пустотой, которая бывает, когда не о чем думать, а той, которая бывает, когда всё уже решено. Он ждал. Как ждал все эти годы. Как научился ждать. И в этом ожидании была его сила. Его терпение. Его победа. Он не знал, что Ария выживет или умрёт. Она должна исчезнуть. Живая или мёртвая — не важно. Главное — чтобы её не было. Чтобы место рядом с Мейкаром опустело. Чтобы его дочь заняла это место. Чтобы дом Дейн вернул то, что потерял. А всё остальное — слова, слёзы, крики, любовь, которая делает людей слабыми, — это не имело значения.