Узумаки Наруто!

На седьмой день Наруто встал. По-настоящему встал — не приподнялся на подушках, не сел, свесив ноги, а именно встал. На обе ноги. Вертикально. Как человек. Это заняло четыре минуты. Сначала — сесть. Пресс, которого не было, отозвался жалобным спазмом. Рёбра — привычная боль, уже почти фоновая, как шум холодильника. Ноги свесились с кровати, и Наруто посмотрел на свои ступни — маленькие, бледные, с выступающими косточками. Ступни ребёнка, который мало ходил босиком. Потом — встать. Он оттолкнулся правой рукой от кровати (левая всё ещё почти не слушалась, шину сняли вчера, но рука висела как чужая), перенёс вес на ноги — и мир качнулся. Не закружилась голова — именно мир качнулся, как палуба корабля в шторм. Колени подогнулись. Наруто вцепился в тумбочку, контейнер с остатками маминой еды полетел на пол, крышка отскочила, рис рассыпался. Он стоял, держась за тумбочку, и тяжело дышал. Ноги дрожали. Мелко, противно — как у старика, который впервые поднялся после операции. Семнадцатилетний шиноби, который бегал по вертикальным стенам, который прыгал между деревьев на скорости, от которой свистело в ушах, — стоял, держась за больничную тумбочку, и его ноги тряслись. Наруто посмотрел вниз и подумал: я не могу нагнуться это убрать. Физически не могу. Если нагнусь — упаду. Если упаду — рёбра. Если рёбра — ещё неделя в палате. Он стоял и смотрел на рассыпанный рис, и это было настолько жалко, настолько по-идиотски унизительно, что он рассмеялся. Тихо. В пустой палате. Один. Курама промолчал. Наруто был ему за это благодарен. Через минуту ноги перестали дрожать. Через две — он отпустил тумбочку. Через три — сделал шаг. Потом второй. Третий. До двери — шесть шагов. Он считал. Шесть шагов, которые в нормальном теле были бы одной секундой. Здесь — целое путешествие. Дверь. Коридор. Свет — яркий, казённый, больничный. Слева — пост медсестёр, пустой. Справа — длинный коридор с окнами. В конце — дверь на улицу. На лестничной площадке — указатель: «Двор, выход →». Наруто пошёл. Каждый шаг — усилие. Ноги гудели, спина ныла, левая рука висела вдоль тела бесполезным грузом. Он шёл медленно, держась правой рукой за стену, и мир покачивался с каждым шагом, но уже меньше. Тело привыкало. Или он привыкал к телу. Лестница — полёт вниз. Наруто спустился, цепляясь за перила, и чуть не сел на последней ступеньке, потому что ноги подкосились. Не сел. Удержался. Дальше. Дверь на улицу — тяжёлая, деревянная. Толкнул правым плечом. Свет. Воздух. Мир. Глаза заболели от резкого, ослепляющего света.

***

Больничный двор был маленьким — три дерева, дорожка из камня, две лавочки у стены. Ничего особенного. Но для Наруто, который семь дней смотрел в белый потолок с семнадцатью трещинами, это было как выйти из пещеры. Воздух пах землёй и травой. Не антисептиком, не застиранным бельём — землёй. Настоящей, живой, влажной после утреннего полива. Солнце — невысокое, утреннее — грело лицо. Ветер — лёгкий, еле заметный — шевелил волосы. Наруто дошёл до лавочки. Сел. Тяжело, неаккуратно — просто рухнул, потому что ноги отказали. Дерево лавочки было тёплым от солнца. Он откинулся на спинку и закрыл глаза. Коноха звучала за стеной больницы. Голоса, шаги, далёкий лай собаки. Где-то скрипела тележка торговца. Где-то смеялись дети. Обычный день обычной деревни. Наруто сидел и дышал. Просто дышал. Впервые за неделю — нормально, полной грудью. Рёбра протестовали, но терпимо. Воздух был вкусным. Мысли пришли не сразу. Сначала — пустота. Хорошая, чистая пустота, когда голова молчит и тело просто существует. Солнце на лице. Ветер. Дерево. Земля. Потом — мысли. Постепенно, одна за другой, как облака, которые наплывают на небо. Экзамен. Через три с половиной недели. Выпускной экзамен Академии. Три техники: Буншин, Каварими, Хенге. Три базовые, простейшие техники, которые каждый нормальный ученик осваивает к десяти годам. Наруто в своём мире не мог сделать нормальный Буншин до самого конца Академии. Слишком много чакры, нулевой контроль. Ирония в том, что здесь — обратная проблема. Чакры мало, каналы побиты. Но суть та же: Буншин — его слабое место. Было и осталось. В любом мире, в любом теле. Вселенная, видимо, считала это смешным. Хенге. Трансформация. Требует не объёма чакры, а образного мышления и точности. Наруто мог это. Даже с побитыми каналами — Хенге шёл через центральный канал, который у него работал лучше всего. За три недели — вытянет. Не идеально, но достаточно. Каварими. Замена. Тоже центральный канал, плюс пространственное чутьё. Технически сложнее Хенге, но чакры нужно меньше. Наруто знал принцип наизусть — тело другое, но голова та же. Сделает. Буншин. И вот тут — проблема. Клонирование требовало равномерного распределения чакры по всему телу. Равномерного. Через каналы, половина которых забита. Левая сторона — двадцать процентов на хорошей неделе. Клон выйдет кривым, полупрозрачным, жалким. Если выйдет вообще. Наруто открыл глаза. Посмотрел на свою левую руку — она лежала на колене, тонкая, бледная, со следами от шины. Пошевелил пальцами. Средний и безымянный откликнулись. Мизинец — еле-еле. Указательный и большой — нормально. Прогресс. Но до «равномерного распределения чакры» — как до луны пешком. Значит, нужен план. Не силовой — хитрый. Наруто думал. Он вспоминал былое прошлое и думал как шиноби, который привык побеждать своей непредсказуемой смекалкой. Две попытки. Мысль пришла не сразу — выплыла откуда-то из глубины, как пузырь из болота. Экзамен допускает две попытки. Он помнил это из своего мира — если заваливаешь технику, можешь попросить пересдачу. Не все знали. Не все просили. Но правило существовало. Первая попытка — намеренный провал. Не полный ноль, не «ничего не получилось» — это было бы подозрительно для человека, который готовился месяц. Нет. Нужен правильный провал. Такой, который выглядит как «он старался, но не вытянул». Слабый клон, который тут же рассеивается. Разочарование на лице. Опущенные плечи. Ирука-сенсей качает головой — привычно, печально. Класс не удивлён. Все ожидали именно этого. А потом — вторая попытка. Наруто поднимает руку. Тихо. Вежливо. Просит ещё шанс. Ирука — добрый, честный Ирука — не откажет. Не этому мальчику. Не сыну Хокаге, который ломал себе руки, пытаясь научиться. И со второй попытки — Буншин. Кривой, полупрозрачный, мерцающий. Но — существующий. Три секунды. Пять. Достаточно, чтобы Ирука увидел. Фокус — в контрасте. После нуля даже единица выглядит как чудо. Экзаменатор оценивает не абсолютный результат — он оценивает дельту. Разницу. И разница между «полный провал» и «кривой, но работающий клон» — это история. Наруто усмехнулся. Хитро? Да. Нечестно? Нет. Он действительно покажет всё, что может. Просто — в правильном порядке. С правильной подачей. Но для этого нужно одно: клон. Хоть один. Хоть на три секунды. Через правую сторону тела, через работающие каналы, с минимумом чакры. За три недели. Наруто посмотрел на правую ладонь. Сжал кулак. Разжал. Больно. Но работает. Три недели. Должно хватить. Обязано. Ветер качнул ветку дерева с розовыми лепестками над головой. Тень пробежала по лицу. Наруто следил за ней — за тенью, за листьями, за пятнами света на дорожке. Мирно. Тихо. Красиво. И вдруг — как обухом, без предупреждения — мысль. А как бы поступила Сакура? Не о Буншине. Не об экзамене. Просто — Сакура. Наруто глядел на падающие листья Сакуры и ощущение ударило так, что Наруто перестал дышать. Сакура. Он не думал о ней. Семь дней. Целую неделю. Он думал о каналах, о чакре, о родителях, о сестре, о карте мира, о АНБУ за окном — и ни разу. Ни разу не подумал о Сакуре. О Какаши-сенсее. О Шикамару, об Ирука-сенсее, о Хинате, о Ли. Обо всех, кого он оставил. Нет. Не оставил. Кого он потерял. Потому что он умер, и они остались — там, в том мире, без него. Или не остались. Может быть, мир без него и Саске — мир без двух сильнейших шиноби поколения — уже рухнул. Все превратились Широ Зецу, и миром правит хаос… Может быть, Сакура сейчас одна плачет. Одна среди всех людей, замотанных божественным древом Наруто наклонился вперёд. Локти на колени, лицо в ладони. Правая рука прижалась к глазам, левая — повисла, бесполезная. Он сидел так и чувствовал, как внутри — где-то за рёбрами, глубже, чем может достать любой врач — что-то треснуло. Не сломалось. Треснуло. Как лёд на реке в начале весны — вроде ещё держит, но трещина уже пошла, и вода под ней чёрная и холодная. Сакура. Розовые волосы и кулак, который мог раскрошить скалу. Девочка, которая плакала, когда Саске ушёл. Девочка, которая стала женщиной-воином и стояла рядом с ним против Кагуи. Которая лечила его раны — буквально, руками, зелёной чакрой. Которая кричала: «Наруто, не смей умирать!» — и он не умирал, потому что она просила. А потом он умер. В Долине. И Сакура... Сакура, наверное, пришла. Нашла два тела. Два, потому что Саске тоже. Два мальчика, с которыми она прошла через всё — и оба мертвы. На камнях. В крови. Наруто стиснул зубы. Челюсть свело. Какаши-сенсей. Человек, который опаздывал на всё, кроме моментов, когда его ученикам грозила смерть. Человек, который потерял всех — отца, учителя, друзей, учеников. Который, наверное, стоял над двумя телами в Долине и думал: опять. Опять не уберёг. Опять не успел. Наруто мог представить его лицо. Спокойное. Неподвижное. Один глаз — тёмный, мёртвый. Как когда Обито умер. Как когда Рин умерла. Как когда Минато умер. Лицо человека, для которого горе — такая же часть жизни, как дыхание. А Ирука-сенсей? Первый человек, который поверил в Наруто. Который отдал ему хитай-атэ. Который плакал, когда говорил: «Он больше не монстр. Он — Узумаки Наруто, шиноби Конохи.» Что он сделал, когда узнал? А Шикамару? Который ворчал: «Что за морока», — и вставал рядом каждый раз, когда было тяжело? А Хината? Которая прыгнула между ним и Пейном, зная, что умрёт, и сказала: «Потому что я люблю тебя»? Наруто сидел на лавочке больничного двора, в двенадцатилетнем теле, с кривой левой рукой и гудящими рёбрами, и думал обо всех, кого потерял. И впервые за неделю — впервые по-настоящему — до него дошло. Они думают, что он мёртв. Или нет. Хуже. Может быть, их мира уже нет. Может быть, без Наруто и Саске — без Режима Мудреца, без Сусаноо, без последней печати — всё пошло иначе. Мадара. Кагуя. Бесконечное Цукуёми. Может быть, они все спят в коконах Божественного Дерева, и им снятся счастливые сны, и никто не проснётся. Может быть, Сакура не плачет. Может быть, Сакуре снится, что Саске вернулся и всё хорошо. Что хуже? Наруто не знал. Воздух больше не казался вкусным. Солнце грело, но он не чувствовал тепла. Внутри — холодно. Не в рёбрах, не в каналах — в том месте, где у людей живёт что-то, чему нет медицинского названия. Душа. Сердце. Та штука, которая болит, когда теряешь людей. Наверное, его мозг думал, что будет легче. Новый мир, новый шанс, живые родители. Мама пахнет цветами. Сестра приносит данго. Папа кладёт руку на плечо. Всё хорошо. Всё новое. Забудь. Не получалось забыть. Сакура звала его «Наруто-бака». Какаши-сенсей появлялся в облаке дыма и говорил: «Йо». Шикамару вздыхал. Ли кричал: «Сила юности!». Хината краснела и отводила взгляд. Чоджи жевал чипсы. Ино орала. Тен-Тен полировала оружие. Неджи…был мёртв. Неджи. Который говорил про судьбу. Который верил, что всё предрешено. А потом — выбрал. Сам. Свободно. Закрыл и умер. Неджи оказался самым свободным.

***

Наруто поднял голову. Небо над больничным двором было голубым, высоким, бесконечным. Облака — белые, лёгкие. — Курама, — сказал он тихо. Вслух, потому что во дворе никого не было. Курама молчал. Долго. Наруто чувствовал его — внутри, как тепло, как присутствие, — но лис не говорил ни слова. — Они все... там. Молчание. — Я тут сижу, строю планы, думаю об экзаменах. А они... я даже не знаю, живы ли они. Целую неделю не думал. Как будто... как будто их не было. Молчание. — Какой же я... — Не заканчивай это предложение. Голос Курамы — тихий, но твёрдый. Без сарказма и вечной ворчливости. Наруто замолчал. — Ты не забыл. Ты выживал. Это разные вещи, и ты это знаешь. — Я должен был... — Что? Лежать и плакать? Ты умер, Наруто. Ты умер, и каким-то чудом оказался здесь, в другом мире, в чужом теле, без чакры, без силы, без ничего. И первое, что ты сделал — начал бороться. Не потому что забыл о них. А потому что ты — это ты. Ты не умеешь иначе. Наруто сидел, опустив голову. Ветер шевелил волосы. Солнце грело затылок. — Сакура бы тебя отлупила за такие мысли. И ты это знаешь. Наруто представил. Розовые волосы. Зелёные глаза. Кулак. «Наруто-бака! Прекрати себя жалеть и делай что-нибудь!» Он выдохнул. Длинно, со свистом, до самого дна лёгких. Рёбра заныли — привычно, почти ласково. — Да, — сказал он. — Да. Отлупила бы. С ноги. Курама промолчал. Но Наруто почувствовал — внутри, где-то глубоко — что-то похожее на усмешку. Он сидел на лавочке ещё долго. Думал. Не о планах — о людях. О Сакуре, которая стала бы лучшим медиком в истории, если бы мир позволил. О Какаши, который заслужил покой, но, наверное, его не получил. О Шикамару, который стал бы советником Хокаге и ворчал бы каждый день. О Хинате. Об Ирука-сенсее. Он позволил себе вспомнить. Каждого. По имени, по лицу, по голосу. Позволил себе почувствовать — ту тупую, глубокую боль, которая была не в рёбрах, а где-то ниже и левее. Позволил — и не сломался. Потому что Узумаки Наруто не ломался. Гнулся — да. Трещал — да. Но не ломался. Никогда. Он вернулся в палату через час. Путь обратно дался легче — ноги помнили маршрут, тело привыкало. На лестнице пошатнулся, но удержался. В коридоре — прошёл мимо поста медсестёр. Та самая, «опять», подняла глаза от журнала и открыла рот — видимо, хотела сказать, что ему не положено вставать. Наруто улыбнулся ей — тихо, вежливо. Она закрыла рот. Посмотрела ему вслед. В палате он лёг на кровать. Аккуратно, по частям — сначала сел, потом откинулся, потом поднял ноги. Потолок. Трещина. Семнадцать штук. Всё на месте. Рис на полу — всё ещё рассыпан. Он так и не смог его убрать. — Курама. — М? — Спасибо. — Ты сегодня уже благодарил. Я веду счёт. — За то, что промолчал. На лавочке. Когда мне было... ну. — Не за что. Иногда молчать — единственное, что можно сделать правильно. Даже для меня. — Это была шутка? — Полушутка. Наруто закрыл глаза. За окном — привычная тень. АНБУ. Наруто уже перестал обращать на это внимание. Пусть смотрит. Пусть пишет свои отчёты. Сейчас это не имело значения. Значение имело другое. Три недели. Экзамен. Один кривой Буншин — через правую сторону, через боль, через трюк с двумя попытками. И после экзамена — команда, джонин-наставник, миссии. И он наконец начнёт жить в этом мире. Не забывая тот. Никогда не забывая. — Сакура-чан, — сказал он тихо, в пустую палату, в белый потолок. — Я справлюсь. Обещаю. Потолок не ответил. Но Наруто показалось — показалось, он не был уверен — что трещина в правом углу, похожая на молнию, стала чуть светлее. Наверное, просто свет изменился. Наверное. Вечером Наруто не спал. Лежал и думал — но не о прошлом. О прошлом он подумал достаточно. Теперь — о будущем. Наруто прикрыл глаза и начал прокручивать в голове механику Буншин. Он знал технику наизусть — знал формулу, знал распределение чакры, знал печати. Проблема не в знании. Проблема — в теле, которое не могло исполнить то, что голова приказывала. Стандартный Буншин: чакра распределяется равномерно по всему телу, формируется образ, выталкивается наружу. Ключевое слово — равномерно. Через все каналы, через все тенкецу. Левая и правая сторона — одинаково. А у него левая сторона работала процентов на двадцать пять. Может, на тридцать — после недели тренировок прогресс был, но медленный. Значит — неравномерно. Клон выйдет перекошенным. Правая половина нормальная, левая — размытая, полупрозрачная. Такой клон рассеется через пять секунд максимум. Может, через три. Три секунды. Хватит ли? Наруто вспомнил свой экзамен в том мире. Мизуки. Ирука. Свиток запрещённых техник. Тысяча теневых клонов в лесу. Красивая история, героическая. Но здесь — другой мир. Здесь нет Мизуки (может быть). Здесь нет свитка (может быть). Здесь есть только двенадцатилетний мальчик с побитыми каналами, который должен сделать одного клона. Один. Наруто вытянул правую руку перед собой. Медленно сложил печать — тигр. Пальцы слушались, но неловко, как будто он делал это впервые. Тело не помнило привычных движений. Голова помнила — руки нет. Нужно тренировать. Каждый день. Печати — отдельно. Контроль чакры — отдельно. Потом — вместе. Три недели. Двадцать один день. По часу ночью — двадцать один час. Этого... должно хватить. Если не ломать себя. Если по чуть-чуть. Если аккуратно. Если. «Если» — поганое слово. Наруто его ненавидел. Всю жизнь ненавидел. «Если бы ты был талантливее». «Если бы у тебя были нормальные каналы». «Если бы ты не был джинчурики». «Если бы ты сдался». Он никогда не сдавался. Ни тогда. Ни сейчас. Наруто опустил руку. Посмотрел в потолок. Трещина — всё та же, семнадцатая, большая, похожая на молнию. Он вдруг подумал: а ведь тот мальчик тоже не сдавался. Тот Наруто, который жил в этом теле. С разбитыми каналами, без учителя, без поддержки. Ломался — вставал — ломался — вставал. Снова и снова. Может быть, они были не так уж непохожи. Может быть, в любом мире, в любом теле, с любыми каналами — Наруто остаётся Наруто. — Кит. Ты не спишь. — Думаю. — Ты всегда думаешь. В последнее время — подозрительно часто. Раньше, помнится, ты предпочитал действовать. — Раньше у меня было чем действовать. Сейчас — только голова. — Ну, голова у тебя крепкая. Это я точно знаю. Сколько раз ты ею об стену бился — и ничего, цела. Наруто хмыкнул. — Три недели, Курама. Один Буншин. Через правую сторону. Реально? Пауза. Курама думал — Наруто чувствовал это, ощущал, как лис взвешивает, прикидывает, считает. Тысячелетний биджу, который видел сотни шиноби и знал, на что способно человеческое тело лучше, чем любой врач. — Реально. На грани — но реально. При условии, что ты не будешь геройствовать и сломаешь себе каналы за неделю до экзамена. — Без геройства. Обещаю. — Это обещание я слышал столько раз, что оно потеряло смысл. Но ладно. Спи. Завтра начнёшь. — Уже начал. — Спи, Наруто. Наруто закрыл глаза. Улыбнулся. Маленькая, тихая улыбка — не для кого-то, просто для себя. За стеной больницы Коноха засыпала. Гасли огни в окнах, стихали голоса. Где-то далеко — в большом доме на холме — мама укладывала сестру спать. Где-то — в башне с иероглифом «огонь» — папа подписывал последние документы, тёр переносицу и думал о сыне в больнице. А сын лежал, смотрел в темноту и думал о кривом, полупрозрачном, мерцающем клоне, которому предстояло продержаться три секунды и изменить всё. Три секунды. Узумаки Наруто делал невозможное и за меньшее время.