Узумаки Наруто!

Холодно. Наруто не мог пошевелиться. Руки — привязаны. Ноги — привязаны. Спина прижата к чему-то металлическому, ледяному, от чего по коже бежали мурашки. Свет — тусклый, зеленоватый, мертвенный. Не солнечный, не электрический — какой-то другой. Неправильный свет, от которого хотелось закрыть глаза, но глаза не закрывались. Запах. Химия, формалин, что-то сладковатое и тошнотворное. Запах места, где делают вещи, о которых не рассказывают. Лаборатория. Он был в лаборатории. Стены — серый камень, влажный, с потёками. Потолок — низкий, давящий. Вдоль стен — стеллажи с колбами. В колбах — жидкость, мутная, зеленоватая. В некоторых колбах что-то плавало. Наруто не хотел знать, что именно. Не хотел — но видел. Краем глаза. Органы. Ткани. Что-то, что когда-то было частью живого существа. Он хотел закричать, но горло не слушалось. Хотел вырваться — ремни держали крепко. Он был маленьким. Совсем маленьким — шесть лет? Семь? Руки, привязанные к столу, были крошечными, детскими. Пальцы дрожали. Шаги. Медленные, размеренные, уверенные. Шаги человека, который в этом месте — хозяин. Из темноты вышла фигура. Высокая, худая, с длинными чёрными волосами, которые падали на плечи, как мёртвые змеи. Лицо — бледное, вытянутое, с жёлтыми глазами, в которых не было ничего человеческого. Зрачки — вертикальные, змеиные. Губы — тонкие, изогнутые в улыбке, от которой хотелось умереть. Орочимару. Наруто знал это лицо. Знал из другой жизни, из другого мира. Но там — там Орочимару был врагом, которого можно было ударить, от которого можно было убежать. А здесь — здесь он стоял рядом, и Наруто был привязан к столу, и ему было шесть лет, и он не мог ничего сделать. — Ну-ну, Наруто-кун, — голос мягкий, бархатный, ласковый. Голос, от которого по спине било холодом. — Не дрожи так. Будет совсем не больно. Руки — длинные, белые, холодные пальцы — потянулись к его животу, коснулись кожи, и Наруто хотел кричать, хотел выть, хотел вырваться… Зелёное свечение. Чакра. Чужая, ледяная, проникающая внутрь, в каналы, в самую глубину, — и боль. Такая боль, которую невозможно описать словами, потому что она шла не снаружи, а изнутри. Как будто каждый канал в теле заполнился кислотой. Как будто каждую тенкецу выжгли раскалённой иглой. Наруто закричал. Беззвучно — горло не пропускало звук, словно кто-то выключил громкость. Тело выгнулось дугой на металлическом столе, ремни впились в запястья до мяса, глаза заслезились. Он чувствовал, как инородная чакра ползёт по каналам, как змея по норе. Раздвигает стенки. Давит. Жжёт. Каждый канал — от позвоночника до кончиков пальцев — горел, как будто по нему тянули раскалённую проволоку. А Орочимару стоял и улыбался. Жёлтые глаза сияли в зеленоватом свете, и в них было что-то, от чего шестилетний Наруто хотел зажмуриться навсегда. Не злость, не жестокость. Интерес. Чистый, холодный, научный интерес. Так смотрят на лабораторную крысу, которая ведёт себя не по протоколу. — Забавно, — произнёс он, наклоняя голову. Длинные пальцы вели по его животу, оставляя след зеленоватой чакры. — Очень интересно. Каналы Узумаки гораздо устойчивее, чем я предполагал. Клетки Хаширамы отторгаются, но каналы не разрушаются полностью. Они адаптируются. Сопротивляются. — Он наклонился ближе. Наруто чувствовал его дыхание — холодное, как из погреба. — Замечательная генетика. Попробуем увеличить дозу. Щелчок. Что-то в аппарате рядом со столом. Наруто не видел — не мог повернуть голову. Но чувствовал, как по трубке, воткнутой в его руку, потекло что-то новое. Не чакра. Густое, медленное, живое. Оно вошло в тело — и каналы взорвались. Нет. Нет. Нет, нет, нет! Боль вышла за пределы боли. Стала чем-то абсолютным, бесконечным. Наруто больше не кричал, потому что для крика нужно быть человеком, а он был только болью, и ничем больше. Где-то далеко — голос Орочимару, спокойный, деловой: «Запишите. Субъект номер шесть. Введение клеток Шодайме, попытка четвёртая. Дозировка увеличена на двадцать процентов. Реакция выраженная. Жизненные показатели... стабильны. Удивительная живучесть. Продолжаем.» Мир исчез. Наруто проснулся рывком — сел в кровати, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем. Рёбра взорвались болью, перед глазами плыло, по лбу и вискам стекал пот. Руки тряслись. Обе — правая и левая, которая обычно почти не слушалась, — тряслись мелкой, противной дрожью. Палата. Белый потолок. Трещина в углу. Лампа. Больница. Сон. Это был сон. Наруто дышал — рвано, хрипло, как после спринта. Сердце колотилось так, что он слышал его в ушах. Майка прилипла к спине. — Наруто! Курама. Голос — резкий, встревоженный. Наруто давно не слышал у него такого тона. — Я... я в порядке. Сон. — Я видел. Я видел то же, что и ты. Лаборатория. Стол. Орочимару. — Ты видел? — Я у тебя в голове, Кит. Я вижу твои сны. Обычно — не комментирую, потому что тебе снится всякая ерунда. Но это... это не ерунда. Наруто сглотнул. Горло было сухим, как песок. Он потянулся к стакану с водой на тумбочке — правая рука тряслась так, что он чуть не уронил стакан. Выпил. Полстакана пролил на одеяло. — Курама. Что это было? — Не знаю. Может — просто кошмар. Ты знал Орочимару в прошлой жизни, он тебя пугал. Мозг переработал это в сон. Бывает. — Бывает. Но... — Но? — Это не чувствовалось как обычный сон. Было... слишком конкретно. Стол. Ремни. Запах. Я чувствовал запах, Курама. Во сне не чувствуют запахов. Пауза. — Иногда чувствуют. — А иногда — это не сон. Иногда — это воспоминание. Тишина. Долгая. Наруто сидел в кровати, мокрый от пота, с трясущимися руками, и смотрел в темноту палаты. За окном — ночь. АНБУ — на месте, привычная тень. — Кит. Даже если это воспоминание — а мы не знаем наверняка — это воспоминание того мальчика. Не твоё. Его тело, его прошлое, его память. Мы не можем делать выводы на основании сна. — Согласен. Но мы можем запомнить. — Запомнить? — Лаборатория. Стол. Ремни. Орочимару. Запах. Каналы, которые жгло изнутри. Он сказал «клетки Шодайме». Он сказал «субъект номер шесть». Я это запомню. И если когда-нибудь что-то из этого подтвердится... Он не закончил. Не нужно было. Курама понял. — А ещё он сказал «попытка четвёртая», — добавил Наруто тихо. — Четвёртая, Курама. Значит, были первая, вторая, третья. Значит, это длилось долго. — Если это было. Мы не знаем. — Нет. Не знаем. Но знаешь, что? Каналы этого мальчика разрушены именно так, как если бы кто-то годами вводил в них чужую чакру. Ты сам сказал — рубцы, закупорки, микроразрывы. Не от перетренированности. От вмешательства. Внешнего вмешательства. Курама долго молчал. — Ложись. Утром разберёмся. Но, Наруто... будь осторожен. Если Орочимару — здесь, в этой деревне, — и если хоть часть того, что ты видел, правда... Ты знаешь, на что он способен. — Знаю. Лучше многих. Наруто лёг. Закрыл глаза. Долго не мог заснуть — каждый раз, когда веки смыкались, перед глазами вспыхивали жёлтые змеиные зрачки и тонкая улыбка. И голос, деловой, протокольный: «Субъект номер шесть». Шесть. Значит, были и другие. Были первый, второй, третий, четвёртый, пятый. Дети? Другие дети? Наруто сжал кулак под одеялом. Правый — левый пока не мог. Сжал так, что ногти впились в ладонь. Под утро заснул. Без снов.

***

Выписка была на следующий день. Медсестра принесла выписной лист. Наруто подписал. Ему сказали будет финальный осмотр, старшим медиком, подождите. Он ждал минут десять. Потом дверь открылась, и вошла женщина. Лет тридцать. Невысокая, стройная, в белом халате поверх формы шиноби. Каштановые волосы до плеч, мягкие, чуть волнистые. Лицо — из тех, которым доверяешь сразу, не задумываясь. Тёплые карие глаза. И — фиолетовые прямоугольные отметины на щеках. Наруто смотрел на неё, и где-то внутри — далеко, на самом дне — шевельнулось что-то. Тень узнавания. Как когда видишь человека на улице и думаешь: я тебя знаю. Откуда — не помню. Но знаю. Она улыбнулась. — Доброе утро, Наруто-кун. Давай посмотрим, как ты. Осмотр был быстрым и профессиональным. Зелёная диагностическая чакра — мягкая, точная, без лишнего давления. Правая рука, левая, рёбра. Женщина работала молча, сосредоточенно. Наруто чувствовал её чакру — тёплую, спокойную. Так работают медики высокого уровня. Он знал — помнил по Сакуре. — Рёбра в порядке, — сказала она. — Правая рука — хорошо. Левая — ещё слабая, но динамика есть. Не перегружай её. Упражнения на моторику — понемногу, каждый день. И, Наруто-кун, — она посмотрела на него серьёзно, но мягко, — старайся не попадать сюда снова. Договорились? — Договорились. Она кивнула. Подписала лист. Улыбнулась ещё раз — и ушла. Наруто смотрел на закрытую дверь. Фиолетовые отметины. Каштановые волосы. Тёплая чакра. Кого-то она ему напоминала. Кого-то из прошлой жизни, из другого мира, из тех лиц, которые он видел мельком и не запомнил. Не вспомнил. Встал. Взял вещи. Пошёл домой. Ну или поковылял скорее.

***

Первая неделя после выписки. Наруто тренировался каждую ночь. Выходил из дома после полуночи, когда родители спали, когда Мито спала, когда весь дом Намикадзе погружался в тишину. Тихо, как мышь — а точнее, как шиноби, потому что даже в этом слабом теле навыки никуда не делись — спускался по лестнице, выскальзывал через заднюю дверь и шёл на тренировочное поле номер семь. По часу. Каждую ночь. Без исключений. Первые три дня — чистая физика. Бег. Наруто бежал — и это было жалко. Двести метров — и лёгкие горели. Триста — и ноги подкашивались. Полкилометра — предел. Он, который мог бегать часами в Режиме Мудреца, который носился по полю боя, обгоняя шиноби вдвое старше, — задыхался после полукилометра. Тело двенадцатилетнего мальчика, который никогда не тренировался нормально. Отжимания. Десять — и руки тряслись. Пятнадцать — левая подламывалась. Двадцать — лежал мордой в траве и слушал, как колотится сердце. Пресс. Подтягивания. Растяжка. Базовые ката тайдзюцу — по памяти, медленно, неуклюже. Тело не знало движений, которые знала голова. Как играть на инструменте, которого ты никогда не касался, зная партитуру наизусть? Четвёртый день — к физике добавил чакру. Осторожно, по капле. Хождение по деревьям — правой ногой получалось держаться десять секунд, левой — пять. Хождение по воде — даже не пробовал, рано. Контроль чакры в ладонях — правая работала, левая по-прежнему отзывалась болью, но — и это было важно — боль стала другой. Не острой, не жгучей. Тянущей. Как мышца, которую растягивают. Это означало: каналы оживали. — Прогресс. Медленный, но есть. — Полпроцента в день. — Может, процент. Левая рука начала откликаться. Вчера было хуже. — Мне нужно больше времени. Час — мало. — Наруто... — Я знаю, что ты скажешь. «Не форсируй. Не геройствуй.» Я не форсирую. Но час — это ничего. За час я успеваю размяться и сделать два подхода к дереву. Мне нужно минимум два часа. — Два — допустимо. Если будешь делать перерывы. И если прекратишь, когда тело скажет «хватит». — Договорились. Со второй ночи — два часа. К концу первой недели: бег — семьсот метров без остановки. Отжимания — тридцать. Хождение по дереву — правая нога двадцать секунд, левая — двенадцать. Печати — все двенадцать базовых, медленно, но без ошибок.

***

Вторая неделя. Тело адаптировалось. Медленно, скрипуче, как ржавый механизм, который разрабатывают каплями масла. Но адаптировалось. Мышцы перестали ныть после каждой тренировки — начали гудеть, привычно, по-рабочему. Лёгкие держали больше воздуха. Ноги несли дальше. Днём Наруто ходил в Академию. Сидел за партой рядом с пустым местом — его местом, которое теперь было его настоящим местом. Слушал Ируку. Делал записи. Был тихим, незаметным. Никто не обращал внимания. Это было странно — и полезно. В своём мире Наруто был центром внимания. Шумный, громкий, яркий. Здесь — невидимка. Мальчик, на которого никто не смотрит. И Наруто обнаружил, что невидимость — это суперсила. Он мог наблюдать. За Саске — который сидел через ряд и иногда бросал на Наруто быстрые взгляды, которые не вязались с его репутацией равнодушного красавчика. За Сакурой — розовые волосы, зелёные глаза, и каждый раз, когда Наруто её видел, что-то внутри сжималось. За Мито, которая сидела впереди и периодически оборачивалась — проверяла, на месте ли он. Ночью — тренировки. Два часа стали тремя. Наруто знал, что это много. Знал, что Курама будет ворчать. Но — две недели до экзамена. Четырнадцать дней. Четырнадцать ночей. И сон об Орочимару, который не отпускал — он снился ещё дважды, обрывками, фрагментами, и каждый раз Наруто просыпался в поту, с колотящимся сердцем, и лежал в темноте, и думал о вещах, от которых хотелось вымыть мозг. Он не рассказал никому. Только Курама знал. И этого было достаточно.

***

Тренировки стали его якорем. Единственным, что держало на плаву. Днём — Академия, маска тихого мальчика, невидимость. Ночью — поляна, пот, боль, прогресс. Два мира, две жизни, и между ними — стена, которую он строил из молчания. — Три часа. — Три часа. — Мы договаривались на два. — Мы договаривались, что я буду делать перерывы и слушать тело. Я делаю перерывы. Тело говорит, что может больше. — Тело говорит, что ты идиот, который не чувствует предел. Но ладно. Три. С условием: если я скажу «стоп» — ты останавливаешься. Без «ещё минутку». Без «почти закончил». — Принято. К середине второй недели — прорыв. Маленький, незаметный для любого, кроме Наруто. Но — прорыв. Левая рука. Он гнал чакру к стене у локтя — как каждую ночь, тихо, мягко, «стучался». И в этот раз — стена ответила. Не рухнула. Не треснула. Просто — шевельнулась. Как дверь, которую толкают изнутри. Еле заметно. Капля чакры просочилась через закупорку и дошла до предплечья. Наруто замер. Стоял посреди поляны, с вытянутой левой рукой, и не дышал. — Курама. Ты чувствуешь? — Чувствую. Прошло. — Прошло. Капля — но прошло. — Не торопись. Не дави. Канал только начал открываться. Если надавишь — он закроется обратно и зарубцуется ещё сильнее. — Знаю. Не буду. Он не стал давить. Просто — отметил. Запомнил ощущение. Место, где стена стала тоньше. Завтра — ещё капля. Послезавтра — ещё. К концу второй недели: бег — полтора километра. Отжимания — пятьдесят. Хождение по дереву — минута на правой ноге, сорок секунд на левой. Хенге — работал, не идеально, но стабильно. Каварими — тоже, с задержкой в полсекунды. Левая рука — чакра проходила до запястья, слабо, с перебоями, но проходила. Буншин. Он попробовал один раз. Ночью, на поляне, в полной тишине. Сложил печати. Сосредоточился. Распределил чакру — как мог, неравномерно, больше через правую сторону. Клон появился. На полсекунды. Кривой, мерцающий, с размытой левой половиной — и рассеялся. Полсекунды. Этого мало. Нужно три.

***

Двенадцатая ночь. Два дня до экзамена. Наруто стоял на поляне и дышал. Три часа тренировки — тело гудело, как натянутая струна. Ноги дрожали. Руки — обе — ныли. Чакра-резерв почти на нуле, маленькая лужица превратилась в едва влажное пятно. Он должен был остановиться. Курама говорил «стоп» пятнадцать минут назад. Наруто не остановился. Ещё одну попытку. Последнюю. Буншин. Печати. Тигр-кабан-бык-собака. Медленно. Чётко. Чакра — всё, что осталось — потекла по каналам. Правая сторона — гладко. Левая — со скрипом, с болью, но — текла. Он чувствовал: сегодня — лучше, чем вчера. Сегодня левая рука пропускала больше. Стена стала тоньше. Клон. Он появился рядом — справа, на расстоянии вытянутой руки. Мерцающий. Полупрозрачный. Левая половина — размытая, как отражение в мутной воде. Правая — почти нормальная. Секунда. Две. Три. Клон стоял. Четыре. Пять. Стоял. — Кит. Хватит. Отпускай. Шесть — Боль пришла без предупреждения. Не из каналов — отовсюду. Как если бы кто-то выдернул пробку, и вся усталость, вся боль, всё напряжение двенадцати ночей хлынуло разом. Ноги подкосились. Мир накренился. Поляна, деревья, небо — всё поехало вбок, как картинка на сломанном экране. Клон рассеялся. Наруто падал. Он знал, что падает. Видел, как земля несётся навстречу. Думал: больно будет. Рёбра. Опять рёбра. Опять больница. Опять «Намикадзе-кун, третий раз за полгода...» Земля не пришла. Кто-то подхватил его. Руки — тонкие, но сильные, невозможно сильные для того, насколько тонкими они были. Одна рука — под спину, вторая — под колени. Его поймали в воздухе, за полметра до земли, с точностью и скоростью, которые были невозможны для обычного человека. Движение было бесшумным — ни шелеста одежды, ни хруста ветки. Просто — секунду назад он падал, а теперь лежал на чьих-то руках, и мир вращался вокруг. Наруто смотрел вверх. Звёзды кружились, как пьяные светлячки. Деревья покачивались. Всё плыло, всё двоилось. Но одно он видел чётко — маску. Белую фарфоровую маску АНБУ с красным узором. Узкая вытянутая морда, штрихи вокруг глаз. Ласка. Маска ласки. Та самая тень. Та, что стояла за окном палаты. Та, что ходила за ним по деревне. Та, чьё присутствие он чувствовал каждую ночь на тренировке — молчаливое, терпеливое, как часовой на посту. — Ты идиот, Намикадзе-кун, — голос. Женский. Тихий, ровный — но не бесцветный. В нём было что-то. Не злость. Не раздражение. Усталость? Нет, не то. Что-то, что Наруто в полубреду не мог опознать. Что-то похожее на... заботу? Досаду? Он попытался что-то сказать. «Спасибо» или «извини» или «шесть секунд» — что-нибудь. Не получилось — губы не слушались. Язык был как кусок ваты. Тело отключалось — по частям, как свет в доме, комната за комнатой. Ноги — уже не чувствовал. Руки — еле-еле, на грани. Голова — тяжёлая, неподъёмная. — Не двигайся, — женский голос. Маска ласки. Чёрные глаза за прорезями — он видел, хоть и размыто. Тёмные, внимательные, спокойные. — Ты истощил чакра-резерв до предела. Ещё немного — и началось бы разрушение тканей. Если дёрнешься — потеряешь сознание. Поздно. Мир уже темнел по краям, как фотография, которую жгут с углов. Звёзды гасли одна за другой. Маска ласки расплывалась. Последнее, что Наруто увидел, прежде чем темнота забрала его, — длинные чёрные волосы, которые выбились из-под капюшона АНБУ и упали на его лицо. Мягкие. Пахли чем-то — чем-то чистым, прохладным, как ночной воздух после дождя. Последнее, что подумал: шесть секунд. Клон держался шесть секунд. Хватит. Потом — темнота. Мягкая, тёплая, не страшная. Не та, что в самом начале, когда он умер в Долине. Не та, что в лаборатории из сна. Просто — усталость. Просто — тело сказало «хватит», и на этот раз Наруто послушался. Не по своей воле — но послушался. — Шесть секунд, — произнёс Курама тихо, в пустоте его сознания. — Шесть чёртовых секунд. Ты это сделал, Кит. Наруто не ответил. Он спал. На руках у АНБУ в маске ласки, посреди тренировочного поля, под звёздами Конохи, которая не была его Конохой — но уже начинала ею становиться. АНБУ стояла неподвижно. Секунду. Две. Смотрела на мальчика в своих руках — тощего, бледного, в мокрой от пота одежде, с тёмными кругами под глазами и ссадинами на ладонях. Мальчика, который весил как пёрышко и при этом нёс на себе что-то невидимое, тяжёлое. Что-то, что она не могла объяснить, но чувствовала. Двенадцать ночей она стояла в тени и смотрела. Двенадцать ночей — молча, неподвижно, как учили, как положено. Не вмешиваться. Наблюдать. Фиксировать. Докладывать. Она видела, как он падал с деревьев — и вставал. Как отжимался, пока руки не подламывались, — и начинал снова. Как складывал печати — медленно, тщательно, с закрытыми глазами, по памяти. Как гонял чакру по каналам, которые по всем медицинским показателям не должны были работать вообще. И как они — медленно, неохотно, скрипя — начинали работать. По досье этот мальчик был бесталанным. По досье — безнадёжным случаем, к которому давно потеряли интерес. По досье — тихим, забитым, робким. Мальчик, которого она держала на руках, не был ни первым, ни вторым, ни третьим. Она подняла его и понесла. Легко, бесшумно, по крышам — три квартала до дома Намикадзе. Задняя дверь была не заперта — мальчик выходил через неё каждую ночь, и каждую ночь АНБУ следовала за ним, и каждую ночь возвращалась на пост, когда он возвращался в дом. Сегодня она занесла его внутрь. По лестнице, по коридору, до маленькой комнаты в конце. Положила на кровать. Накрыла одеялом. Мальчик не проснулся — дышал ровно, глубоко, лицо расслаблено. Во сне он выглядел на свой возраст. Двенадцать лет. Ребёнок. АНБУ стояла над кроватью. Смотрела. Потом — развернулась и вышла через окно, бесшумно, как тень. На крыше соседнего дома она достала блокнот. Написала отчёт — сухой, стандартный, по форме: «Субъект тренировался с 00:15 до 03:40. Физическая подготовка, контроль чакры, попытки Буншин но Дзюцу. Последняя попытка — успешная, продолжительность 6 секунд. Субъект потерял сознание от истощения чакра-резерва. Оказана помощь. Доставлен домой. Состояние стабильное.» Перечитала. Закрыла блокнот. Открыла снова. На полях — мелким почерком, не для отчёта, для себя — добавила одно слово: «Впечатляет.» Закрыла блокнот. Надела маску. И осталась на крыше — смотреть, как рассвет медленно окрашивает небо над Конохой, и думать о мальчике, который не был тем, за кого все его принимали.

***

Утром Наруто проснулся в своей кровати. В одежде. С одеялом поверх. Он не помнил, как добрался домой. Последнее, что помнил — звёзды, маска, чёрные волосы. — Курама. — М? — Она принесла меня домой? — Угу. На руках, по крышам, через окно. Уложила, накрыла одеялом. Почти нежно. — АНБУ. Нежно. — Я сказал «почти». Наруто уставился в потолок своей комнаты. Маленькая комната, в конце коридора. Не больничный потолок — домашний. Без трещины в виде молнии. Шесть секунд. Должно хватить. Он сел в кровати. Тело ныло — но привычно, по-рабочему. Руки слушались — обе. Левая — хуже, но слушалась. Он сжал кулак. Левый. Медленно, с усилием — но сжал. — Курама. — Знаю. — Мы готовы. — Не совсем. Но достаточно. — Для Узумаки Наруто «достаточно» — это и есть «готов». — Спорить не буду. Наруто встал. Переоделся. Спустился на кухню. Мама уже гремела сковородкой. Два дня.