Узумаки Наруто!

Башня Хокаге. Кабинет на верхнем этаже. Вечер. Минато сидел за столом и разбирал документы. Стопка слева — входящие. Стопка справа — подписанные. Стопка посередине — «потом», которая росла быстрее, чем он успевал её сокращать. За окном — закат, рыжий и тёплый, как волосы Кушины. Минато любил этот час — когда деревня затихала, документы заканчивались и можно было минуту просто сидеть и смотреть на небо. Минуту не дали. Воздух за его спиной сдвинулся — еле заметно, как рябь на воде. Минато не обернулся. Не нужно было. Он чувствовал чакру каждого АНБУ в деревне. — Ласка, — сказал он, не отрываясь от документа. — Проходи. Тень у окна обрела форму. Белая маска с красным узором. Длинные тёмные волосы под капюшоном. Стройная фигура в стандартной форме АНБУ — серый жилет, наручи, короткий меч за спиной. Ласка встала по стойке «вольно» — Минато не любил лишних формальностей. — Доклад по объекту наблюдения, — голос ровный, чёткий. Женский. — Намикадзе Наруто. Минато отложил документ. Откинулся в кресле. Сплёл пальцы на груди. Выражение лица не изменилось — спокойное, внимательное. Хокаге слушает. — Докладывай. Ласка достала блокнот. Не заглянула — держала в руке как формальность. Она помнила каждое слово. — Период наблюдения — после выписки, три недели. За это время субъект продолжает демонстрировать кардинальное изменение поведения и физических показателей. Пауза. Минато ждал. — Субъект тренируется каждую ночь. Выходит из дома между полуночью и часом ночи, направляется на тренировочное поле номер семь. Первая неделя — час. Вторая — два. Последние дни — три часа. — Три часа, — повторил Минато. Не вопрос — констатация. С чем-то, что можно было принять за удивление. — Так точно. Содержание тренировок: физическая подготовка — бег, силовые упражнения, ката тайдзюцу. Контроль чакры — хождение по деревьям, концентрация в конечностях. Базовые техники — Хенге, Каварими, Буншин но Дзюцу. — Буншин, — Минато повторил тише. — Он пытается делать Буншин? — Не пытается. Делает. Последняя зафиксированная попытка — успешная. Клон продержался шесть секунд. Кривой, нестабильный, с выраженной асимметрией — левая сторона слабее. Но — функциональный. Тишина. За окном птица села на карниз и тут же улетела. — Шесть секунд, — сказал Минато. — Так точно. Учитывая исходные данные — состояние чакра-системы при выписке, отсутствие наставника, характер повреждений каналов — это... Ласка помедлила. Она была АНБУ. Она докладывала факты, не оценки. Но. — ...впечатляет, Хокаге-сама. Три недели назад он не мог подать чакру в левую руку. Сейчас он выполняет три базовые техники Академии. Фактически — за три недели он прошёл путь от уровня слабого гражданского до уровня генина. Слабого генина, на нижней границе — но генина. Минато молчал. Смотрел на Ласку — через маску, через форму, как будто пытался увидеть что-то за её словами. — Проблемы? — Проблемы. — Ласка кивнула. — В последнюю ночь тренировки субъект истощил чакра-резерв до критической отметки. Потерял сознание. Я оказала помощь и доставила его домой. — Он тебя видел? — Частично. Был в полубессознательном состоянии. Видел маску. Слышал голос. Полной идентификации не произвёл. Минато помолчал. Потёр переносицу — жест усталого человека. — Он чуть не загремел обратно в госпиталь. — Так точно. — За день до выпускного экзамена. — За два дня. Но — так точно. Минато встал. Подошёл к окну. Закат догорал — небо из рыжего становилось лиловым. Деревня внизу зажигала огни, один за другим, как светлячки. — Ласка. — Хокаге-сама. — Он готов к экзамену? Пауза. Длинная, непривычная для АНБУ, которые привыкли отвечать мгновенно. — По формальным критериям — на грани. Хенге и Каварими — стабильные. Буншин — нестабильный, может не получиться при стрессе. Физическая форма — ниже среднего по классу. Теоретические знания — не могу оценить. — А не по формальным? Ещё одна пауза. — Не по формальным — я наблюдала за ним с самого начала его попадания в больницу. Каждую ночь. Потом его тренировки. Я видела, как он падал и вставал. Как ломался и начинал заново. Как тренировался с каналами, которые по медицинским показателям не должны работать вообще. Я видела много шиноби, Хокаге-сама. Генинов, чунинов, джонинов. Немногие из них обладают тем, что есть у этого мальчика. — И что у него есть? — Воля. Минато не обернулся. Стоял у окна, смотрел на деревню. Молчал. Долго. — Спасибо, Ласка. Свободна. — Есть. Воздух сдвинулся. Тень исчезла. Минато стоял один в кабинете и думал о мальчике, который тренировался по ночам на тренировочном поле номер семь. Один. В три часа ночи. С каналами, которые не должны работать. Минато закрыл глаза. Вздохнул. Потом собрал документы, выключил лампу и пошёл домой.

***

Дом Намикадзе. Кухня. Поздний вечер. Мито уже спала. Наруто — у себя в комнате. Кушина мыла посуду, напевая что-то негромкое. Минато вошёл тихо — привычка, от которой не мог избавиться с тех пор, как появились дети. — Привет, — сказала Кушина, не оборачиваясь. Она всегда чувствовала его. Не чакрой — чем-то другим. — Поздно сегодня. — Совещание затянулось. Он сел за стол. Кушина поставила перед ним чай — горячий, зелёный, без сахара. Как он любил. Как она всегда помнила. — Кушина. Она обернулась. Посмотрела на него — и сразу поняла, что разговор будет серьёзным. Двенадцать лет брака. Она читала его лицо как открытую книгу. — Наруто? — Наруто. — Минато сделал глоток чая. — Он тренируется. Каждую ночь. По три часа. Один. Кушина медленно опустилась на стул напротив. Полотенце в руках — она забыла его отложить. — Откуда ты... — АНБУ. Я приставил наблюдателя, когда его положили в госпиталь в последний раз. Рутинная мера — он сын Хокаге. — Ты приставил АНБУ к нашему сыну и не сказал мне? — В голосе Кушины появилась та интонация, от которой даже Четвёртый Хокаге предпочитал отступить на шаг. — Это была формальность. Но... результаты неформальные. Он рассказал. Коротко, сухо, фактами — как привык докладывать на совещаниях. Три недели тренировок. Физика, чакра, техники. Буншин — шесть секунд. Потеря сознания от истощения. Кушина слушала молча. Полотенце в её руках медленно скручивалось — она мяла его, не замечая. — Шесть секунд, — повторила она. Тихо. — Шесть секунд. С его каналами. Без учителя. За три недели. — Минато... — Кушина смотрела в стол. — Мы... мы должны были... Я должна была... — Я знаю. — Нет, ты не знаешь. Я — его мать. Я должна была учить его. Помогать. А я... я решила, что лучше не давить. Что ему будет легче, если... — она замолчала. Полотенце в руках скрутилось в жгут. Минато протянул руку через стол. Накрыл её ладонь. Кушина подняла глаза — и он увидел в них то, что видел всё реже: слёзы. Узумаки Кушина не плакала. Почти никогда. Только когда дело касалось детей. — Нам нужно с ним поговорить, — сказал Минато. — О чём? — О завтрашнем экзамене. О том, что он хочет. О том, кто он. Кушина молчала. Крутила полотенце в руках. — Минато. Ты думаешь, он сдаст? — АНБУ считает, что он на грани. Может — да, может — нет. Но он попытается. Это точно. И если не сдаст... — Снова сломается, — закончила Кушина. Тихо, больно. — Снова поле, снова больница, снова «опять». — Или не сломается. Может, на этот раз — не сломается. Кушина посмотрела на мужа. В его голосе было что-то новое. Не уверенность — надежда. Осторожная, хрупкая, как росток, который пробивается через трещину в камне. — Ласка сказала — впечатляет, — продолжил Минато. — Не «неплохо», не «терпимо». Впечатляет. Это слово от АНБУ, Кушина. Они его не разбрасывают. Кушина кивнула. Медленно, не до конца уверенно. — Но мы всё равно должны с ним поговорить. Мы... — Минато запнулся. Потёр переносицу. — Мы слишком долго делали вид, что проблемы нет. Что он сам разберётся. Что если не трогать — само заживёт. Не заживёт, Кушина. Он наш сын. Мы должны были давно сесть и поговорить. Не через медсестёр, не через отчёты. Лично. Кушина вытерла глаза тыльной стороной ладони — быстро, сердито, как будто злясь на саму себя за слабость. Встала. Отбросила полотенце. — Пойдём. Наруто сидел на кровати и разговаривал с Курамой. Тихо, одними губами — привычка, которую он выработал за три недели. Со стороны — мальчик сидит и бормочет себе под нос. Ничего необычного для двенадцатилетнего. — Итого. Выпуск — двадцать семь человек. Стандартные команды — по три генина плюс джонин. Девять команд. Вопрос: кто с кем. — Кит. Ты уже час это пережёвываешь. — Потому что это важно. Мито — точно в тройке лучших. Саске — тоже. Сакура — умная. Я — дно. Классический баланс: сильный, средний, слабый. Но если Мито и Саске поставят вместе — это перекос. Два лидера в одной тройке. — А если тебя поставят к ним? — Тогда четвёрка. Два сильных, один умный, один слабый. Бред. Все будут понимать, зачем я там. — А если не к ним? Если тебя отдельно? Наруто задумался. Другая команда. Без Мито. Без Саске. Без Сакуры. Три незнакомых... нет, знакомых — он знал их всех из того мира. Но другая динамика, другие люди, другие роли. — Если отдельно — это может быть даже лучше. Никто не сравнивает с сестрой. Никто не знает, чего ожидать. Чистый лист. — Или грязный. Тебя поставят с кем-то, кто будет недоволен «обузой» в команде. — Может быть. Но я привык. В моём мире Саске считал меня обузой первые полгода. Потом перестал. — Потом ты смог драться с ним на равных. Здесь, такого не будет. — Пока. Ключевое слово, Курама. — Ладно. А джонин-наставник? — Понятия не имею. Здесь всё может быть по-другому. Другие джонины, другое распределение. Узнаем завтра. — Ты на удивление спокоен для человека, у которого завтра экзамен. — Я спокоен, потому что уже сделал всё, что мог. Остальное от меня не зависит. — Вот это — первые разумные слова за вечер. — Ты сегодня особенно ласков, Курама. — Предэкзаменационное настроение. Не привыкай. Стук в дверь. Наруто замолчал. — Наруто? — голос мамы. — Можно? Он посмотрел на дверь. Мама стучит. Мама спрашивает разрешения. Мама приходит к нему в комнату вечером, перед экзаменом. Это... не обычно. — Конечно, мам. Дверь открылась. Вошли оба. Мама и папа. Вместе. Наруто сел прямее. Внутренне — подобрался. Когда оба родителя приходят в комнату ребёнка вечером, с серьёзными лицами, — это разговор. Важный разговор. Тот, который откладывали, откладывали — и наконец решились. Кушина села на край кровати. Минато — на стул у стола. Маленькая комната стала ещё меньше. — Наруто, — начал Минато. Голос мягкий, осторожный. Голос человека, который репетировал эту фразу в голове и всё равно не уверен. — Мы хотели поговорить. О завтрашнем дне. — Об экзамене? — Об экзамене. И... обо всём. Кушина взяла слово. Наклонилась к нему, положила руку на его колено. — Милый, послушай. Мы с папой... мы знаем, что ты хочешь стать шиноби. Мы знаем, что ты тренируешься. И мы... — она запнулась. Минато чуть кивнул — давай, ты можешь. — Мы очень тобой гордимся. Правда. Но мы хотим, чтобы ты знал — если завтра не получится... если экзамен не пройдёт... это не конец. Есть другие пути. Хорошие пути. Ты можешь... — Мам. Кушина замолчала. Наруто смотрел на них. На маму, которая сжимала его колено и подбирала слова, как осколки стекла — осторожно, чтобы не порезаться. На папу, который сидел на стуле и смотрел на него с выражением человека, который хочет помочь и не знает как. Они пришли его отговорить. Мягко, с любовью, из лучших побуждений. Пришли сказать: «Не надо. Не ломай себя. Есть другие пути. Мы любим тебя и без хитай-атэ.» И они были правы. По-своему. Для того мальчика, который жил здесь до него, — они были правы. Тот мальчик ломался. Тот мальчик страдал. Тот мальчик попадал в больницу каждые два месяца. Любой нормальный родитель сказал бы — хватит. Но Наруто не был тем мальчиком. Он был ветераном чертовой войны. — Мам. Пап. — Он посмотрел на них. Спокойно. Прямо. Без маски тихого ребёнка, — Я знаю, что вы волнуетесь. Я знаю, что вы видели, как я ломался, и вам было больно. И мне жаль, что я заставлял вас переживать. Кушина открыла рот — Наруто мягко поднял руку. Подожди. Дай договорить. — Но завтра я сдам этот экзамен. Я знаю, что смогу. Не потому что я самый сильный или самый талантливый — я не идиот, я знаю свои каналы, знаю свои ограничения. Но я смогу, потому что я готовился. Каждый день. Каждую ночь. И я не остановлюсь. Он помолчал. Посмотрел на маму — на её рыжие волосы, на её фиолетовые глаза, которые блестели. На папу — на его голубые глаза, свои глаза, которые смотрели с чем-то, чего он не мог прочесть. — Я стану шиноби. И не просто шиноби. Я стану Хокаге. Следующим. После тебя, пап. И я хочу, чтобы вы это запомнили. Не как шутку. Не как детскую мечту. Как обещание. Тишина. Кушина смотрела на него. Рот чуть приоткрыт, глаза широкие. Полотенце, которое она забыла на кухне, было бы сейчас скручено в узел. Минато смотрел на него. И на его лице — медленно, как рассвет — проступало выражение, которого Наруто раньше не видел. Не скепсис и не жалость. Узнавание. Минато смотрел на двенадцатилетнего мальчика, тощего, с тёмными кругами под глазами и ссадинами на ладонях, — и видел. Видел что-то, что не мог объяснить. Прямую спину. Твёрдый взгляд. Голос, в котором не было ни капли сомнения. Ни капли. Он видел маленькую версию Кушины — того же упрямства, той же огненной уверенности. И маленькую версию себя — той же спокойной силы, той же тихой решимости. Их сын. Их настоящий сын. Который был здесь всё это время, только они не смотрели. Кушина всхлипнула. Один раз, тихо. Потом — обняла его. Крепко, обеими руками, прижала к себе. Наруто уткнулся в её плечо и на секунду — на одну секунду — закрыл глаза и позволил себе быть просто мальчиком, которого обнимает мама. — Запомнила, — прошептала Кушина. — Запомнила, солнце. Минато встал. Подошёл. Положил руку на голову сына — тяжёлую, тёплую, отцовскую. — Хокаге, значит, — сказал он. И улыбнулся. По-настоящему, не дежурно. Улыбкой, от которой морщинки собрались у глаз. — Знаешь, мне один мальчик когда-то сказал то же самое. Все считали его дураком. Он стал лучшим шиноби своего поколения. — Кто? — спросил Наруто. Минато помолчал. Улыбка не ушла, но стала тише. Грустнее. — Неважно. Давно это было. Он убрал руку. Кушина отстранилась — вытерла глаза, улыбнулась сквозь слёзы. — Ложись спать, солнце. Завтра — большой день. — Спокойной ночи, мам. Спокойной ночи, пап. — Спокойной ночи, Наруто. Они вышли. Дверь закрылась. Шаги в коридоре — два комплекта, его и её. Потом — тишина. Наруто сидел на кровати и смотрел на закрытую дверь. — Кит. — М? — Тот мальчик, о котором говорил Минато. Которого все считали дураком. — Слышал. Интересно, кто это. — Догадки есть? — Есть. Но не сейчас. Завтра — экзамен. Всё остальное — потом. Наруто лёг. Закрыл глаза. Завтра — всё начнётся. — Спокойной ночи, Курама. — Спокойной ночи, Кит. И... Наруто. — М? — Хокаге. Серьёзно? — Абсолютно. — ...Ладно. Тогда высыпайся. Хокаге нужен свежий. Наруто улыбнулся. В темноте. Один. Хорошо.

***

Далеко от дома Намикадзе. На окраине деревни. Безымянная поляна за старым оврагом, куда никто не ходит. Тишина. Деревья стояли стеной вокруг, лунный свет пробивался сквозь кроны и ложился пятнами на траву. На поляне лежал мальчик. Двенадцать лет. Тёмные волосы, растрёпанные, слипшиеся от пота. Бледная кожа, тонкие черты. Одежда — стандартная форма Академии, грязная, порванная на рукаве. Учиха Саске лежал на спине и смотрел в небо. Глаза — тёмные, огромные — медленно мутнели. Теряли фокус. Лунный свет отражался в них, как в стеклянных шариках. В груди — кунай. По рукоять. Точно в сердце. Кровь уже не текла. Она натекла раньше — по форме, по земле, пропитала траву вокруг тела ровным тёмным кругом. Почти чёрная в лунном свете. Её было много. Слишком много для двенадцатилетнего тела. Мальчик не двигался. Не дышал. Грудная клетка была неподвижной. Лицо — спокойное, как маска. Кожа белая, восковая. Губы — бледные, чуть приоткрытые. Кунай торчал из груди, обычный, казённый, с обмоткой на рукояти. Мог быть чей угодно. Тишина. Ветра не было. Даже насекомые замолкли. Секунда. Две. Десять. Минута. Потом — вдох. Рваный, хриплый, невозможный вдох человека, который не должен дышать. Не может дышать. У которого кунай в сердце, и крови на земле — на литр, на два, — и он мёртв, он точно мёртв, по всем законам, по всей медицине, по всему, что знает мир о человеческом теле. Грудная клетка дёрнулась. Пальцы — левой руки, потом правой — вздрогнули. Спина выгнулась, как будто через тело пропустили ток. И глаза — мутные, стеклянные, мёртвые глаза — расширились. И в них вспыхнуло. Красное. Яркое. Живое. Шаринган. Один томоэ. Два. Три. Мангеке. Саске лежал на поляне с кунаем в сердце, и его глаза горели красным, и он дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Он поднял руку. Медленно, как во сне. Обхватил рукоять куная. И выдернул его из собственной груди. Звук — мокрый, глухой, страшный. Шаринган медленно погас. Глаза стали чёрными. Обычными. Детскими. Саске повернул голову. Посмотрел в небо. Луна. Звёзды. Другие звёзды. Не те, что были в Долине. Губы шевельнулись. Тихо. Хрипло. Одно слово — на выдохе, на последнем клочке сознания: — ...Наруто. Глаза закрылись. Рука с кунаем упала на траву. Тело обмякло. Учиха Саске потерял сознание на безымянной поляне за старым оврагом, с дырой в груди, которая медленно — невозможно, необъяснимо медленно — затягивалась.