Узумаки Наруто!

Утро пахло рисом и волнением. Наруто стоял перед зеркалом в ванной и смотрел на своё отражение. Двенадцатилетний мальчик с голубыми глазами и светлыми волосами. Худой, с тёмными кругами от недосыпа. Левая рука — чуть тоньше правой, заметно, если знать, куда смотреть. Лицо — спокойное. Слишком спокойное для двенадцатилетнего перед выпускным. — Готов? — Готов. — Врёшь? — Немного. — Немного — это нормально. Полностью готовых не бывает. — Это было почти мудро, Курама. — Не привыкай. Наруто спустился на кухню. Мама уже там — сковородка, запах омлета, суета. Но сегодня суета была другой. Нервной. Кушина двигалась быстрее обычного, переставляла тарелки, которые уже стояли правильно, вытирала стол, хотя он уже был чистым. — Доброе утро, солнце! Садись. Я сделала омлет, онигири и мисо-суп. На столе — еды на пятерых. Мито уже была здесь, одетая, волосы собраны, лицо сосредоточенное. Она ела молча, методично. Но палочки чуть подрагивали. Наруто заметил. — Мито. Она подняла глаза. — Ты сдашь. Легко. Мито моргнула. Потом улыбнулась — коротко, быстро. — Я знаю. Но спасибо. Палочки перестали дрожать.

***

Они вышли вместе. Впервые — вдвоём, по одной дороге, в одном направлении. Мито шла быстро: привычный темп отличницы, которая не опаздывает. Потом замедлилась. Чуть-чуть. Подстроилась под его шаг, не говоря ни слова. Наруто заметил. Не сказал ничего. Просто — шёл рядом с сестрой, утром, по улицам Конохи, и солнце грело лицо, и это было хорошо.

***

Академия. Класс. Восемь утра. Наруто сел за парту. Своё место — третий ряд, слева. Рядом — Мито. Она достала тетрадь, положила на парту, выровняла по краю. Ритуал. Наруто наблюдал краем глаза и думал: она волнуется больше, чем показывает. Класс гудел. Киба стоял на парте и что-то кричал Шино через весь зал. Акамару тявкал. Ино и Сакура сидели рядом и обе делали вид, что не нервничают. Чоджи хрустел чипсами — но медленнее, чем обычно. Шикамару лежал головой на парте, но Наруто видел — он не спал. Глаза приоткрыты, смотрят в стену. Думает. Хината сидела на своём месте, сложив руки на коленях, и была бледнее обычного. Наруто смотрел на них — на всех, по очереди — и чувствовал то, что трудно описать словами. Он знал этих людей. Знал их другими — взрослыми, сильными, прошедшими войну. И видел их — детьми. Двенадцатилетними. С мечтами, которые ещё не сломались. С будущим, которое ещё не написано. Сакура. Розовые волосы, зелёные глаза. Она кусала губу и перебирала карандаши в пенале — раз, два, три, четыре — проверяла, всё ли на месте. Наруто смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри сжимается. Каждый раз. Одно место в классе было пустым. Заднее, у окна. Учиха Саске. Наруто посмотрел на пустой стул. Посмотрел на часы. Без пяти восемь. Саске никогда не опаздывал — по крайней мере, в этой Академии, по тому, что Наруто видел за последние две недели. Он всегда приходил ровно, сдержанно, молча садился и ждал. Сегодня его не было. — Кит. Учиха. — Вижу. Странно. — Может, проспал. — Может. Но что-то зудело. Где-то на дне — ощущение, которое Наруто не мог оформить в мысль. Связанное с тем, как Саске смотрел на него последние две недели. Быстрые, острые взгляды, которые не вязались с образом равнодушного красавчика. Ирука-сенсей вошёл ровно в восемь. Подтянутый, собранный, с папкой в руке. — Доброе утро, класс. Сегодня — выпускной экзамен. Правила вы знаете: три базовые техники — Хенге, Каварими, Буншин но Дзюцу. Вызываю по списку. Экзаменационная комната — через коридор. Он оглядел класс. Взгляд задержался на пустом месте Саске. Нахмурился. — Учиха Саске отсутствует? Тишина. Потом — Ино, из второго ряда: — Его не было на утренней дороге. Может, заболел? Ирука записал что-то в папку. — Начинаем. Если Учиха появится — примем в порядке живой очереди. Первый — Абураме Шино.

***

Ирука сидел за экзаменационным столом и ставил галочки. Рядом — Мизуки, второй экзаменатор. Перед ними — ученики, один за другим. Двенадцатилетние дети, которые через час перестанут быть детьми и станут шиноби. Или не станут. Поехали. Шино — чисто. Три техники, без ошибок, без эмоций. Кивнул и вышел. Киба — громко, размашисто, клон чуть кривоватый, но в рамках нормы. Акамару тявкнул из-за двери. Сдал. Хината — тихо, руки дрожали, но все три техники — чисто. Ирука улыбнулся ей. Она покраснела и убежала. Шикамару — лениво, медленно, с выражением «разбудите, когда закончится». Но — безупречно. Три техники за тридцать секунд. Рекорд. Ино — сдала. Чоджи — сдал. Сакура — сдала, чисто и аккуратно, клон — идеальная копия. Потом — Намикадзе Мито.

***

Мито вошла в экзаменационную комнату и почувствовала, как сердце стукнуло сильнее. Один раз. Потом успокоилось. Она умела контролировать себя — мама научила. Дыхание. Фокус. Центр. Ирука-сенсей за столом. Мизуки-сенсей рядом. Оба смотрят. — Намикадзе Мито. Когда будешь готова. Мито встала в центр комнаты. Выдохнула. Начала. Хенге. Печати — мгновенно, пальцы помнили наизусть. Облако дыма — и на месте двенадцатилетней девочки стояла точная копия Ируки-сенсея. До шрама. До нашивки. До мозоли на правом указательном пальце от карандаша. Ирука моргнул — и улыбнулся. — Отлично. Каварими. Мито заменилась с деревянной колодой у стены — мгновенно, бесшумно. Колода стояла на её месте, а она — у стены, без единого звука. — Превосходно. Буншин. Мито сложила печати. Три клона появились рядом — все идеальные, все — точные копии, до веснушки на носу, которую она терпеть не могла. — Лучший результат за сегодня, — сказал Ирука. — Сдала. Поздравляю, Мито. Мито поклонилась. Вышла. В коридоре — выдохнула, и улыбка — широкая, мамина, неудержимая — прорвалась сквозь контроль. Сдала. Она знала, что сдаст. Но знать и чувствовать — разные вещи. У стены, в очереди, сидел Наруто. Ждал. Он посмотрел на неё — вопросительно. Мито подняла большой палец. Наруто улыбнулся. Тихо, но по-настоящему. — Твоя очередь, — сказала она. И добавила, тише: — Ты сможешь. Наруто кивнул. Встал. Пошёл к двери.

***

Дверь. Деревянная, казённая, с царапиной у ручки. За ней — экзаменационная комната. За ней — всё. — Кит. Помнишь план? — Помню. — Первая попытка — провал. Расстроенное лицо. Опущенные плечи. Потом — просим вторую. — Помню, Курама. — И на второй — всё, что есть. Через правую сторону. Не форсировать левую. Сколько продержится — столько продержится. — Я знаю. — Просто убедился. Давай, Наруто. Наруто открыл дверь и вошёл. Ирука-сенсей за столом. Мизуки — рядом. Два взрослых человека, которые смотрели на него, и Наруто прочёл их за секунду. Ирука — сочувствие, ожидание провала, заранее подготовленная мягкая улыбка. Мизуки — скука, равнодушие. Формальность. Все знают, как это закончится. — Намикадзе Наруто. Когда будешь готов. — Готов, — сказал Наруто. Хенге. Печати — медленнее, чем у Мито, но чётко. Облако дыма — и вместо мальчика стоял Ирука. Копия не идеальная — шрам чуть смещён, нашивка слегка размыта. Но — узнаваемо. Работает. Ирука поднял брови. Записал. — Хорошо. Каварими. Каварими. Наруто заменился с колодой — с задержкой в полсекунды, не мгновенно, но — сработало. Колода на его месте, он у стены. Ирука записал. Брови — чуть выше. Он не ожидал. Наруто видел это ясно — сенсей не ожидал, что мальчик, который месяц назад не мог сделать ни одной техники, выполнит две из трёх чисто. — Хорошо. Буншин но Дзюцу. Вот он. Момент. Наруто встал в центр. Сложил печати. Тигр-кабан-бык-собака. И — намеренно — пустил чакру неправильно. Слишком мало в правую сторону, слишком много в левую, которая не держала. Контролируемый сбой. Как музыкант, который нарочно берёт фальшивую ноту. Клон появился. На полсекунды — мутный, бесформенный, как отражение в луже. И рассеялся. Хлопок. Пустота. Наруто опустил руки. Опустил плечи. Опустил глаза. Лицо — разочарование, боль, привычная горечь. Маска, которую он носил всю жизнь — только наоборот. Не «я в порядке», а «мне плохо». Обе — маски. Обе — не он. Тишина. Ирука смотрел на него с тем выражением, которое Наруто знал наизусть. Выражение доброго человека, который видит страдание ребёнка и не может помочь. Губы сжаты, брови сведены, глаза — грустные. Мизуки уже потянулся к папке — поставить «не сдал». — Ирука-сенсей, — сказал Наруто. Тихо. Голос — с дрожью, которую он контролировал, как контролировал чакру: по капле, по миллиметру. — Можно... можно ещё раз? Пожалуйста. Одну попытку. Ирука замер. Посмотрел на него. Мизуки — тоже, с лёгким раздражением. — Наруто-кун... — начал Ирука. — Пожалуйста, сенсей. Одну.

***

Ирука смотрел на мальчика, который стоял перед ним, и думал. Намикадзе Наруто. Сын Хокаге. Двенадцать лет. В медицинской карте — три госпитализации за полгода, диагноз «хроническое повреждение чакра-системы», рекомендация — «гражданская профессия». Худший ученик Академии. Тихий, незаметный, вечно в тени сестры. И вот он стоит — тощий, бледный, с тёмными кругами — и просит ещё одну попытку. И Ирука видит в его глазах то, чего не видел раньше. Не отчаяние. Не мольбу. Что-то другое. Что-то твёрдое, спокойное, как камень на дне реки. Мизуки рядом тихо произнёс: — Ирука. Правила есть правила. Но правила допускали вторую попытку. Ирука знал. Мизуки — тоже знал. Просто не считал нужным. Ирука посмотрел на мальчика. На его руки — левая тоньше правой, с едва заметными следами от шин. На его глаза — голубые, отцовские, упрямые. — Одна попытка, — сказал Ирука. — Давай, Наруто-кун.

***

Вторая попытка. План работает. Наруто закрыл глаза. На секунду — всего на секунду — позволил себе не думать о плане, о маске, о контрасте и дельте. Позволил себе просто быть здесь. В экзаменационной комнате. Перед Ирукой-сенсеем, который дал ему шанс. В теле, которое он восстанавливал три недели, по ночам, один, на тренировочном поле. Три недели. Двадцать одна ночь. Полкилометра — полтора километра. Десять отжиманий — пятьдесят. Полсекунды — шесть секунд. Хватит. Он открыл глаза. Сложил печати. Чакра пошла. Правая сторона — гладко, послушно, привычно. Левая — со скрипом, с сопротивлением, с тянущей болью в локте, — но пошла. Через стену, которая стала тоньше. Через каналы, которые три недели назад были мертвы. Клон. Он появился справа. Полупрозрачный, мерцающий. Левая половина — размытая, нечёткая, как фотография, которую смазали рукой. Правая — почти нормальная. Не идеальный. Не красивый. Кривой, жалкий, еле держащийся. Но — стоящий. Секунда. Наруто чувствовал, как чакра утекает — быстро, как вода через дырявое ведро. Резерв — и так маленький — таял. Две. Клон мерцнул. Левая сторона стала прозрачнее. Контур поплыл. Три. Наруто стиснул зубы. Не отпускать. Ещё секунду. Ещё одну. Четыре. Пять.

***

Ирука смотрел на клон. На кривого, мерцающего, полупрозрачного клона, который стоял рядом с мальчиком и не рассеивался. Секунда. Две. Три. Четыре. Пять. Мизуки рядом молчал. Ирука не смотрел на него — смотрел на клона. На мальчика. На его лицо — напряжённое, с закушенной губой, с каплей пота на виске. На его руки — сложенные в печать, дрожащие. Пять секунд. Для стандарта Академии — минимум. Для мальчика, которому врачи говорили «гражданская профессия» — чудо. Клон рассеялся. Хлопок. Тишина. Наруто стоял, тяжело дыша. Руки опущены. Глаза — открытые, ясные. Не опущенные. Не виноватые. Смотрел прямо на Ируку. Ирука взял ручку. Посмотрел на бланк. Посмотрел на мальчика. — Намикадзе Наруто, — сказал он. — Хенге — сдал. Каварими — сдал. Буншин но Дзюцу... Пауза. Не для драматизма — Ирука подбирал слова. Потому что это был момент, который он запомнит. Почему-то он знал это уже сейчас. — ...сдал. Ирука поставил галочку. Поднял глаза. И улыбнулся. — Поздравляю, Наруто-кун. Подойди за хитай-атэ.

***

Хитай-атэ. Металлическая пластина с выгравированным листом Конохи. Синяя ткань. Тяжёлый — тяжелее, чем он помнил. Или это тело слабее. Или это другой хитай-атэ, из другого мира, для другого Наруто. Он держал его в руках и не надевал. Просто — держал. Смотрел на отражение листа в металле. В прошлой жизни Ирука-сенсей отдал ему свой хитай-атэ. В лесу, ночью, после боя с Мизуки. Со слезами и словами, которые Наруто помнил до сих пор: «Ты — не монстр. Ты — шиноби Конохи.» Здесь — всё проще. Экзаменационная комната, стол, бланк с галочками. Без драмы, без слёз, без боя. Просто — сдал. И всё равно руки дрожали. — Кит. Надень. Наруто повязал хитай-атэ на лоб. Ткань легла привычно — как старый друг, которого не видел давно. Металл прохладный на коже. Он вышел из комнаты. В коридоре — Мито. Стояла у стены, ждала. Увидела его — увидела хитай-атэ на лбу — и её лицо. Её лицо. Мито не закричала, не запрыгала, не бросилась обнимать. Она просто — улыбнулась. Широко, ярко, так, что глаза блеснули. И подняла кулак. Наруто стукнулся кулаком о её кулак. Костяшка к костяшке. Как делают шиноби. Как делают близнецы, у которых теперь одинаковые хитай-атэ. — Говорила же, — сказала Мито. — Сможешь. — Ты говорила «верю». Это другое. — Это то же самое, дурак. Наруто рассмеялся. Тихо, коротко. Рёбра не болели. Вообще ничего не болело. Впервые за месяц. Они вернулись в класс. Ирука объявлял результаты — кто сдал, кто нет. Большинство — сдали. Двое — нет. Их имена Наруто не запомнил. Запомнил другое: одно место всё ещё было пустым. Саске. Шёпот по классу: «Где Учиха?», «Может, заболел?», «Он точно сдаст, его даже без экзамена возьмут». Ирука нахмурился. Посмотрел на часы. Посмотрел на дверь. — Если Учиха Саске не появится в течение... Дверь открылась. Саске вошёл. И класс замолчал. Он выглядел... не так. Наруто заметил сразу — секунды хватило. Бледный. Бледнее обычного, а обычная бледность Учиха и так была фирменным знаком. Тёмные круги под глазами — не от недосыпа, а глубже, болезненнее. Левая рука прижата к боку — едва заметно, как бы случайно, но Наруто знал этот жест. Так держат руку, когда рёбра болят. Или когда что-то болит в груди. Движения — скованные. Не плавные, не кошачьи, как обычно. Осторожные. Как будто каждый шаг стоил усилия. — Извините за опоздание, Ирука-сенсей, — голос ровный, бесцветный. Стандартный саскин голос. Но Наруто — семнадцатилетний Наруто, который знал Саске лучше, чем кто-либо, — слышал в нём что-то. Хрипотцу. Натяжение. Как струна, которую перетянули. Ирука кивнул. — Учиха Саске, ты последний. Экзаменационная комната. Саске прошёл через класс. Мимо парт, мимо взглядов, мимо шёпота. И на секунду — на одну секунду — его взгляд зацепился за Наруто. Их глаза встретились. Наруто увидел — и не понял. Что-то. В этих тёмных глазах — что-то, чего не должно быть у двенадцатилетнего мальчика. Глубина. Тяжесть. Усталость, которой хватило бы на целую жизнь. Секунда прошла. Саске отвёл взгляд и вышел. — Кит. — Видел. — Что-то с ним не так. — Знаю. — Не «обычное не так». Другое «не так». — Знаю, Курама. Знаю. Через пять минут Саске вернулся. С хитай-атэ. Все три техники — идеально. Как дышать. Ирука даже не удивился — от Учиха Саске ждали именно этого.

***

Вечер. Дом Намикадзе. Кушина плакала. От радости! — Мои дети! Оба! Генины! Я так горжусь! Я так горжусь вами обоими! Минато, ты видишь? Видишь?! Минато стоял в дверях кухни и видел. Двое его детей — рыжая девочка и светловолосый мальчик — с одинаковыми хитай-атэ, с одинаковыми смущёнными улыбками, в объятиях рыжего урагана, который был их матерью. Он смотрел на Наруто. На хитай-атэ на его лбу. На тёмные круги под глазами, на ссадины на ладонях, на худые плечи. И вспоминал слова Ласки: «Воля». И вчерашние слова сына: «Я стану Хокаге». — Вижу, — сказал Минато тихо. — Вижу, Кушина. Мито вырвалась из маминых объятий первой — аккуратно, деликатно. — Мам. Мам, хватит. Мы мокрые. — Мне всё равно! — Кушина прижала их крепче. — Мне абсолютно всё равно! Вы — генины! Мои дети — генины! Я позвоню всем! Микото, Хане, Цуме, всем! — Мам, не надо звонить Цуме... — Надо! Обязательно надо! Наруто стоял в маминых руках и улыбался. По-настоящему. Без маски, без контроля, без расчёта. Просто — улыбался, потому что мама плакала от счастья, и сестра была рядом, и папа смотрел из дверного проёма с лицом, на котором написано было что-то, что Наруто раньше не видел. Гордость. Настоящая, живая, негромкая гордость отца. Минато подошёл. Не обнял — он не умел обнимать так, как Кушина. Просто положил руку на плечо. Тяжёлую, тёплую. — Поздравляю, Наруто. Поздравляю, Мито. Завтра — распределение по командам. Но это завтра. Сегодня — праздник. Кушина всхлипнула, вытерла глаза и объявила: — Рамен! Сегодня — рамен! Праздничный! С добавкой! С двойной добавкой! Наруто почувствовал, как что-то сжалось в груди. Не от боли. От чего-то противоположного. От чего-то тёплого, большого, незнакомого — и одновременно самого знакомого чувства в мире. Семья. Вот как это. Вот как это чувствуется. — Кит, — произнёс Курама тихо, так тихо, что почти не слышно. — Ты заслужил. Наруто не ответил. Просто стоял на кухне, в маминых руках, с хитай-атэ на лбу, и был счастлив. Какое же это было счастье!