Узумаки Наруто!

Ночь после экзамена. Тренировочное поле номер семь. Наруто стоял на ветке дерева — обеими ногами, уверенно, без дрожи. Месяц назад он держался полторы секунды. Сейчас — мог стоять минутами. Прогресс. Медленный, трудный, выстраданный — но прогресс. Он не тренировался. Просто стоял, смотрел на луну и думал. — Курама. — М? — Мизуки. — Что — Мизуки? — В моём мире Мизуки украл Свиток Запретных Печатей в ночь после экзамена. Использовал меня — подговорил выкрасть свиток, чтобы я «сдал альтернативный экзамен». Я купился. Мне было двенадцать, я отчаялся, и купился как идиот. — Ты и был идиотом. В двенадцать лет — это нормально. — Спасибо за поддержку. Вопрос в другом: здесь — тот же Мизуки? Тот же предатель? Или здесь всё по-другому? — Здесь всё может быть по-другому. Мир другой. Но люди... люди обычно остаются собой, Кит. В любом мире. — Я сидел с ним за одним столом сегодня. На экзамене. Он улыбался. Той же улыбкой. — Ты параноик. — Я могу быть прав. Курама промолчал. Это означало — может быть. Наруто спрыгнул с ветки. Приземлился мягко — правая нога приняла вес, левая подстроилась. Тело слушалось лучше с каждым днём. Не идеально — но лучше. Он собирался уходить. Домой, спать, завтра — распределение по командам. Важный день. И тогда он увидел тень. Она мелькнула между деревьями — быстрая, бесшумная, целеустремлённая. Человек в тёмной одежде, двигающийся с профессиональной скоростью чунина. За спиной — что-то большое, перевязанное, тяжёлое. Свиток. Наруто замер. Не пошевелился. Не дышал. Тень прошла в тридцати метрах от него — не заметила, потому что Наруто стоял в тени дерева и его чакра-сигнатура была настолько слабой, что сенсор среднего уровня не отличил бы его от белки. Тень — Мизуки. Наруто узнал силуэт. Серебристые волосы, стандартная форма чунина, хитай-атэ на лбу. И свиток — огромный, в полтора метра, с печатью Хокаге. Свиток Запретных Печатей. — Кит. — Вижу. — Это... — Да. Это именно то, что мы обсуждали три минуты назад. Мизуки. Свиток. Ночь после экзамена. Как по расписанию. — Совпадение? — Нет. Люди остаются собой. Ты сам сказал. Наруто стоял в тени и думал. Быстро, чётко, как привык. Мизуки — чунин. Взрослый, тренированный шиноби. Наруто — генин, который час назад еле удержал Буншин на пять секунд. В прямом бою — ноль шансов. Абсолютный, безоговорочный ноль. Одного удара хватит, чтобы положить его на обе лопатки. Значит, прямой бой отпадает. Но Наруто не всегда побеждал прямым боем. Чаще — наоборот. — Курама. Мне нужен план. Быстро. — План на что? Ты не можешь с ним драться. — Я не собираюсь драться. Я собираюсь украсть свиток. — ...Украсть. У чунина. Ты — двенадцатилетний генин с разбитыми каналами. — Именно поэтому он не будет меня ожидать. Пауза. Курама думал. — У тебя одна техника, которая работает стабильно. Хенге. — Хенге. Да. — Он тебя не знает. В смысле — не ожидает. Для него ты — невидимка. Мальчик, который еле сдал экзамен. Не угроза. — Именно. — Ты хочешь... обмануть его? — Мизуки — предатель, а не гений. Он украл свиток и бежит. Он нервничает. Он торопится. Нервный человек, который торопится, — допускает ошибки. Мне нужна одна.

***

Наруто побежал. Тихо, по веткам, параллельным курсом. Мизуки двигался быстрее — но Наруто знал лес. Знал его из другого мира, из другой жизни, когда бегал по этим же веткам, только выше и быстрее. Деревья были те же. Тропы — те же. Он срезал угол, обогнал Мизуки на двести метров и спрыгнул на тропу впереди. Хенге. Облако дыма — и вместо двенадцатилетнего мальчика на тропе стоял АНБУ. Белая маска, серая форма, прямая спина. Не конкретный АНБУ — обобщённый образ, собранный из воспоминаний. Достаточно убедительный для темноты и паники. Мизуки выскочил из-за поворота — и увидел АНБУ на тропе. Застыл. Глаза — широкие, испуганные. — Стой, — сказал Наруто. Голос — низкий, грубый, взрослый. Хенге менял не только внешность. — Свиток. На землю. Медленно. Мизуки стоял. Секунда. Две. Наруто видел, как в его голове крутятся шестерёнки. Бежать? Драться? Подчиниться? Мизуки бросил свиток — и побежал. Не назад — вбок, в лес, между деревьев. Расчёт: АНБУ подберёт свиток, Мизуки уйдёт. Наруто не стал преследовать. Он подошёл к свитку, поднял его — тяжёлый, неудобный, едва удержал в руках — и нырнул в кусты. Снял Хенге. Теперь он снова был мальчиком. Мальчиком с огромным свитком. — Кит. Он вернётся. — Знаю. Когда поймёт, что АНБУ не погнался — поймёт, что это был не АНБУ. И вернётся за свитком. — И что тогда? — Тогда мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Кто-то, кто может его остановить по-настоящему. Наруто прислушался. Не чакрой — интуицией. Тем чувством, которое он научился узнавать за последний месяц. Ласка. Она была здесь. Где-то рядом, в тенях, как всегда. Следила за ним. Как каждую ночь. — Она здесь, — прошептал Наруто. — Курама, она здесь. Ласка. Где-то в пределах ста метров. — Ты уверен? — Она следит за мной каждую ночь. Почему сегодня было бы иначе? — Тогда зачем ты украл свиток? Она бы сама перехватила Мизуки. — Может быть. А может — нет. Может, она следит за мной, а не за Мизуки. Может, не видела. Может, не успела бы. Я не мог рисковать. Свиток Запретных Печатей в руках предателя — это не та ситуация, где ждёшь и надеешься. Наруто сидел в кустах, прижимая свиток к груди. Сердце колотилось. Руки — обе, даже левая — тряслись. Адреналин. Страх. И что-то ещё — азарт. Забытое, яркое ощущение, которого ему не хватало. Ощущение, что он — в деле. Не на тренировке, не в палате, не за партой. В деле. Свиток давил на грудь. Тяжёлый. Наруто посмотрел на него. Печать Хокаге на перевязи. Запрещённые техники. Самые опасные дзюцу Конохи, собранные в одном месте. Он не должен был его открывать. Не имел права. Это был государственный секрет, собственность Хокаге, запрещённый материал. Наруто открыл свиток. Просто — на секунду. Просто — глянуть. Один глаз. Быстро. Первая техника — Кагэ Буншин но Дзюцу. Наруто знал её наизусть. Теневые клоны. В его мире — его фирменная техника, его хлеб, его всё. Здесь — он не мог её выполнить. Не хватило бы чакры. Пока. Вторая — что-то длинное, с множеством печатей. Пролистал. Третья — он остановился. Прочитал название. Прочитал описание — первые два абзаца. И замер. — Кит. Что ты нашёл? — Кое-что интересное. — «Интересное» — это когда ты находишь новый вид рамена. Когда ты так смотришь на свиток — это «опасное». — Может быть, и то, и другое. Запомни это место. Третья техника от начала. — Запомнил. А теперь закрой свиток и... Треск. Ветка. Справа, метрах в двадцати. Наруто закрыл свиток мгновенно. Прижал к себе. Замер. Мизуки вышел из темноты. Медленно. Не бежал — шёл. Значит, понял. Вычислил. Вернулся. Он увидел Наруто — мальчика, двенадцатилетнего, тощего, со свитком в руках — и на его лице промелькнуло сначала удивление, потом — понимание, потом — злость. И наконец — презрение. Снисходительное, ленивое, как у кошки, которая нашла мышь. — Ну надо же, — сказал Мизуки. Голос — сладкий, тот самый, учительский, ласковый. — Намикадзе-кун. Какой сюрприз. Это ты был тем «АНБУ»? Наруто молчал. Смотрел на него снизу вверх. Маленький мальчик перед взрослым шиноби. — Хенге, — продолжил Мизуки, подходя ближе. Шаг. Ещё шаг. — Неплохо для мальчика, который еле сдал экзамен. Хотя... «еле» — это мягко сказано, правда? Ты же знаешь, что я тебя пропустил? Из жалости? Наруто не отвечал. Смотрел. Слушал. — Ирука — мягкий. Он пожалел тебя, потому что ты сын Хокаге. А я сидел рядом и думал: зачем? Зачем пускать слабака? Ты же всё равно никогда не станешь настоящим шиноби, Наруто-кун. Ты знаешь это. Все знают. Твои каналы — мусор. Твоё тело — мусор. Ты — мусор. Слова падали, как камни. Тяжёлые, точные, профессиональные. Мизуки знал, куда бить. Он работал с детьми — знал их слабые места. Знал, какие слова ломают двенадцатилетних. Наруто стоял и слушал. И — тянул время. — Может, вы правы, Мизуки-сенсей, — сказал он тихо. Голос — дрожащий, тонкий, детский. Маска. Лучшая маска в его коллекции. — Может, я и правда... слабый. Но... — Но что? — Мизуки усмехнулся. Подошёл ближе. Три метра. Два. — Но ты «стараешься»? Но ты «не сдаёшься»? Знаешь, что, Наруто-кун? Мне надоели эти сказки. Старание ничего не стоит без таланта. А таланта у тебя — ноль. Ты — ошибка. Бракованная копия своей сестры. Намикадзе без Намикадзе. Метр. Мизуки стоял прямо перед ним. Рука потянулась к кунаю. — Отдай свиток, мальчик. По-хорошему. Наруто смотрел на него снизу вверх. И на секунду — на одну секунду — позволил маске соскользнуть. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы Мизуки увидел. Не страх. Не слёзы. Спокойствие. Холодное, тихое спокойствие человека, который знает что-то, чего не знаешь ты. Мизуки это увидел. И это его разозлило. — Ты... — он выхватил кунай. — Мелкий... Он замахнулся. Наруто не шелохнулся. Звук — короткий, резкий, металлический — и Мизуки полетел. Не упал — полетел. Назад, в темноту, кувыркаясь, как тряпичная кукла. Врезался спиной в дерево — хруст, стон — и сполз по стволу. Кунай выпал из руки. Между Наруто и Мизуки стояла Ласка. Белая маска. Красный узор. Чёрные волосы из-под капюшона. Короткий меч в правой руке — обнажённый, тусклый в лунном свете. Она стояла спиной к Наруто — прямая, неподвижная — и смотрела на Мизуки. Тишина. Мизуки лежал у дерева и не двигался. Мертв. Ласка убрала меч. Медленно. Повернулась к Наруто. Маска — белая, пустая, нечитаемая. — Свиток, — сказала она. Голос — тот самый. Женский, ровный, спокойный. Тот, который он слышал, когда падал на поляне. Тот, который сказал «ты идиот, Намикадзе-кун». Наруто протянул свиток. Ласка взяла — одной рукой, легко, как будто он весил не больше книги. — Ты знал, что он придёт, — сказала Ласка. Не вопрос. — Догадывался. — И ты не убежал. — Нет. — Почему? Наруто посмотрел на маску. За прорезями — тёмные глаза. Внимательные. Ждущие. — Анбу уничтожают цель. Тишина. Ласка смотрела на него. Долго. Наруто выдержал взгляд — хотя от маски АНБУ хотелось отвести глаза. — Иди домой, Намикадзе-кун, — сказала она наконец. — Утром — распределение по командам. Тебе нужно выспаться. — Спасибо, — сказал Наруто. — За... за то, что были рядом. Пауза. Короткая. — Это моя работа. Она подняла Мизуки — за шиворот, одной рукой — и исчезла. Растворилась в воздухе, как не было. Тень в тенях. Наруто стоял один на тропе. Лунный свет. Тишина. Сердце всё ещё колотилось. — Кит. — М? — Третья техника в свитке. Ты её запомнил? — Запомнил. — И зачем она тебе? — Потом, Курама. Всё потом. Сначала — выспаться. Как сказала Ласка. — С каких пор ты слушаешь АНБУ? — С тех пор, как эта АНБУ дважды спасла мне жизнь. Наруто пошёл домой. По тёмным улицам Конохи, под луной, с хитай-атэ на лбу и техникой в голове, которую он пока не мог выполнить. Пока.

***

Утро. Район Учиха. Саске открыл глаза. Потолок. Деревянный, тёмный, с балками. Не тот потолок. Не больничный, не каменный — деревянный. Домашний. Чей-то дом. Его дом? Тело болело. Всё тело — но особенно грудь. Тупая, ноющая боль, как будто кто-то ударил кулаком в солнечное сплетение. Или кунаем в сердце. Саске поднял руку — медленно, тяжело — и потрогал грудь. Кожа. Целая. Никакой раны. Никакого шрама. Он помнил рану. Помнил кунай. Помнил кровь — много крови, тёмной, на траве. Помнил, как мутнело в глазах. Помнил одно слово, которое сказал перед тем, как отключиться. Наруто. Это что — сон? Ему приснился кунай в сердце? Ему приснилась поляна, и кровь? Саске сел в кровати. Голова закружилась — мир качнулся, как палуба корабля. Он подождал. Мир выровнялся. Осмотрелся. Комната. Небольшая, аккуратная. Татами на полу, шкаф с раздвижными дверцами, стол у окна, на стене — веер. Герб Учиха. Красно-белый. Его комната? Его комната в доме Учиха? Но дом Учиха... дом Учиха был пуст. Заколочен. Мёртвый район мёртвого клана. С тех пор, как Итачи... Шум. Из-за двери. Из глубины дома. Звяканье посуды. Запах еды. Кто-то — на кухне. Саске встал. Ноги держали, но неуверенно. Грудь ныла при каждом движении. Он посмотрел на себя — пижама, детская, с маленьким веером на кармашке. Детская пижама. Детское тело. Двенадцать лет. Он помнил семнадцать. Помнил Долину. Помнил, как техники столкнулись. Помнил смерть. Он помнил всё. Саске вышел из комнаты. Коридор — деревянный, чистый, с фотографиями на стенах. Фотографии. Семейные. Он, маленький, на руках у женщины. Мужчина рядом — строгий, в форме полиции. И... ещё кто-то. Ребёнок постарше. Девочка? Он дошёл до кухни. Остановился в дверях. У плиты стоял кто-то. Девушка. Высокая, стройная. Длинные чёрные волосы, собранные в низкий хвост. Спина — прямая, осанка — идеальная. Форма шиноби — стандартная, без нашивок, но сидела как влитая. Она готовила что-то — рис, судя по запаху — и двигалась с той экономной грацией, которая бывает у людей, привыкших к бою. Саске стоял в дверях и смотрел. Он не знал, кто это. Не узнавал. Не помнил. Девушка в его доме — в доме Учиха, в доме, который должен быть пуст и мёртв — готовила рис и напевала что-то себе под нос. — Ты кто? — спросил Саске. Девушка обернулась. Лицо — красивое, тонкое, с правильными чертами. Тёмные глаза — спокойные, глубокие, с лёгкой смешинкой. Две длинные линии от переносицы к скулам, похожие на слёзные дорожки. Она улыбнулась. Не широко — уголками губ. Мягко. Тепло. — Ты кто? — повторил Саске, и в его голосе было столько искреннего непонимания, что девушка рассмеялась. Тихо, негромко, как колокольчик. — Ты серьёзно, Саске-чан? Снова хочешь погулять? Саске-чан. Она назвала его «Саске-чан». С суффиксом, который используют для маленьких детей. Или для тех, кого любят дразнить. — Я не... Она шагнула к нему. Протянула руку — два пальца, указательный и средний, — и потянулась к его лбу. Жест. Знакомый. Невозможно знакомый. Жест, который он видел тысячи раз — в кошмарах, в воспоминаниях, в той жизни, которая закончилась кунаем в сердце. Тычок в лоб. Два пальца. Мягкий, ласковый, издевательский. — Прости, Саске, в другой раз. Нет. Нет-нет-нет. Этот жест. Эти слова. Это лицо. Эти линии на щеках. Из прихожей — женский голос. Тёплый, домашний, привычный: — Итачи, Саске, я ушла на рынок! Девушка у плиты повернула голову к двери: — Хорошо, мам! Мам. Она сказала «мам». Итачи. Её зовут Итачи. Саске стоял в дверях кухни, в детской пижаме с веером на кармашке, и смотрел на девушку с длинными чёрными волосами и линиями на щеках, которая только что ткнула его в лоб двумя пальцами и ответила маме, которая уходила на рынок. Мир перевернулся. Медленно, как в кино, как в плохом сне, как в шутке, которую придумал кто-то с очень больным чувством юмора. — Твою мать, — сказал Учиха Саске. Итачи подняла бровь. — Что ты сказал? — Ничего. Ничего не сказал. Итачи смотрела на него. Секунду, две. Улыбка не ушла, но глаза — глаза стали внимательнее. Острее. Те же глаза, которые Саске помнил из другой жизни. Глаза, которые видели всё. — Ты какой-то странный сегодня, — сказала она. — Сядь и поешь. Тебе в Академию через час. Саске сел за стол. Машинально. Как робот. Перед ним — тарелка с рисом, мисо-суп, маринованные овощи. Завтрак. Домашний завтрак. В доме Учиха. Который живой. Итачи поставила перед ним чай и села напротив. Она ела спокойно, аккуратно. Иногда поднимала глаза и смотрела на него — с той же лёгкой, тёплой, дразнящей улыбкой. Саске смотрел на неё и думал. Итачи. Жив. Нет — жива. Девушка. Не мужчина, который вырезал клан и носил чёрный плащ с красными облаками. Девушка, которая готовит рис и называет его «Саске-чан». И мама. Мама жива. Ушла на рынок. Все живы. Саске взял палочки. Руки не дрожали — он контролировал это. Он всегда контролировал. Даже когда мир вставал с ног на голову, — контролировал. Он поднёс рис к губам. Проглотил. Вкусный. Домашний. Саске жевал и молчал, и думал о поляне, и о кунае, и о крови, и о слове «Наруто», которое было последним, что он сказал перед тем, как мир погас. И включился снова. Другой.