Узумаки Наруто!

Башня Хокаге. Рассвет. Минато не спал. Вторую ночь подряд — не спал. Документы на столе были теми же, что вчера: стопка слева, стопка справа, стопка посередине. Он не тронул ни одну. Воздух сдвинулся. — Ласка. Она появилась у окна — как всегда, бесшумно. Маска на месте. Но что-то было не так. Мито бы не заметила, Кушина бы не заметила. Минато — заметил. Ласка стояла чуть жёстче, чем обычно. Плечи — чуть выше. Руки — вдоль тела, но пальцы не расслаблены. Она только что убила человека. — Докладывай. — Мизуки, чунин, инструктор Академии. Обнаружен мной на территории тренировочного поля номер семь в двадцать три сорок. Нёс Свиток Запретных Печатей. При попытке задержания оказал сопротивление с применением летальной силы. Устранён. Голос — ровный, протокольный. Ни единой эмоции. Так докладывают АНБУ. Так учат. Минато знал: за этим протоколом может быть что угодно. Или ничего. — Свиток? — Возвращён. Целый, без повреждений. Печать не нарушена. Минато кивнул. Потёр переносицу. — Как он получил доступ? — Предварительно — воспользовался сменой караула. Окно в двадцать минут между дежурствами. Вероятно, готовился заранее. — Один? — По всем признакам — один. Но я рекомендую проверку его контактов за последние полгода. Возможна внешняя координация. Минато молчал. Мизуки. Инструктор Академии, который сидел рядом с Ирукой на экзамене. Который улыбался его детям. Предатель. — Ещё кое-что, Хокаге-сама. Намикадзе Наруто присутствовал на месте. Минато поднял глаза. — Что? — Он тренировался на поле номер семь. Увидел Мизуки со свитком. Перехватил свиток, используя Хенге — изобразил АНБУ, заставил Мизуки бросить груз и бежать. Когда Мизуки вернулся — Наруто удерживал его разговором до моего вмешательства. Тишина. Минато смотрел на Ласку. Ласка стояла неподвижно. — Мой двенадцатилетний сын, — сказал Минато медленно, — перехватил свиток у чунина-предателя. Используя Хенге. — Так точно. — И удерживал его разговором. Зная, что ты рядом. — Так точно. Он знал о моём присутствии. Он знал с первого дня наблюдения. Минато закрыл глаза. Открыл. — Наруто цел? — Цел. Без повреждений. Отправлен домой. — Хорошо. — Минато помолчал. — Учиха Саске. Как он? Ласка не двинулась. Но Минато заметил — снова заметил — как её пальцы чуть сжались. Едва уловимое движение, которое у любого другого человека было бы незаметным. У неё — говорило о многом. — Учиха Саске доставлен мной на территорию клана два дня назад. Обнаружен на поляне за восточным оврагом с проникающим ранением грудной клетки. Кунай в области сердца. — Жив? — Жив. Рана затянулась самостоятельно к моменту доставки. Механизм регенерации — неизвестен. Я обработала рану и уложила его в постель. Утром он проснулся без видимых повреждений. — Он помнит что-нибудь? — Нет. Со слов — ничего не помнит. Не знает, как оказался на поляне. Не знает про ранение. Ведёт себя... — пауза, — ...нетипично. Но в рамках, которые можно списать на стресс. Минато сидел неподвижно. Кунай в сердце. Двенадцатилетний мальчик — сын главы клана Учиха, одного из сильнейших кланов Конохи — с кунаем в сердце. На поляне, ночью, один. — Кунай идентифицирован? — Стандартный, без маркировки. Но сталь — не наша. Анализ показал примеси, характерные для ковки Страны Молнии. Минато не шевельнулся. Только глаза стали чуть уже. — Кумо. — Предположительно. Прямых доказательств — нет. Тишина. Тяжёлая, как камень. За окном — рассвет. Коноха просыпалась. Дети шли в Академию. Торговцы открывали лавки. Мирная деревня в мирное утро. — Позвольте вопрос, Хокаге-сама. — Задавай. — Что вы намерены делать? Минато смотрел в окно. Лицо — неподвижное, каменное. Лицо Хокаге, который принимает решения, от которых зависят жизни. — Доказательств нет, — сказал он. — Кунай без маркировки. Мальчик жив и ничего не помнит. Следов проникновения на территорию деревни — нет. В данной ситуации предъявить Райкаге нечего. Если мы обвиним Кумо без доказательств — это повод для конфликта. Три года мира — насмарку. Ласка молчала. Минато видел — не обернувшись, чувствовал — как напряглись её скулы под маской. Как сжались челюсти. Она была АНБУ. Она выполняла приказы. Но она была и Учиха. И мальчик, которого нашли с кунаем в сердце, был её младшим братом. — Ласка. — Хокаге-сама. — Я не сказал, что мы ничего не сделаем. Я сказал, что мы не можем предъявить. Это разные вещи. Усиль наблюдение за периметром. Тройной караул у территории клана Учиха. И... присмотри за братом. Лично. — Есть. Минато повернулся к ней. — Ласка. Мы найдём того, кто это сделал. Это не вопрос «если». Это вопрос «когда». Ласка кивнула. Коротко. Резко. И исчезла. Минато стоял у окна и смотрел на деревню. Рассвет окрашивал крыши в розовое. Красивая деревня. Мирная. Три года без серьёзных конфликтов, торговые договоры с Суной, переговоры с Кири, стабильная экономика. Он строил это — день за днём, документ за документом, совещание за совещанием. И за одну ночь — трещины. Мизуки — предатель в собственных стенах. Инструктор Академии, который имел доступ к детям. Которому доверяли. Сколько ещё таких — тихих, улыбчивых, терпеливо ждущих момента? Кунай из Кумо — в сердце двенадцатилетнего мальчика из клана Учиха. Если Фугаку узнает — а он узнает, рано или поздно — будет скандал. Учиха и так считали, что деревня недостаточно их ценит. Покушение на сына главы клана — это не скандал. Это бомба. Политическая, клановая, международная. И его сын. Двенадцатилетний мальчик с разбитыми каналами, который перехватывает свитки у чунинов, используя Хенге. Который знал о наблюдении АНБУ с первого дня. Который тянул время, стоя перед вооружённым предателем, потому что — Минато вдумался в это и ему стало нехорошо — потому что рассчитал, что Ласка вмешается. Двенадцатилетний. Рассчитал. Хороший день, подумал Минато. Замечательный день. Просто великолепный. Он постоял ещё минуту. Посмотрел на лица на скале — четыре лица, его — крайнее справа. Потом сел за стол и начал работать. Потому что Хокаге не имеет права на бессонницу. Хокаге работает.

***

Академия. Утро. Класс. Наруто сидел за партой и старался не зевать. Четыре часа сна — после ночи со свитком, Мизуки и Лаской — это мало. Даже для человека, который привык спать по пять часов. Тело было ватным, глаза — тяжёлыми. — Кит. Не засыпай. — Не сплю. — Ты моргнул и не открыл глаза три секунды. Это называется «микросон». — Это называется «я устал». Класс гудел. Сегодня — распределение. Все знали. Все нервничали. Даже Шикамару, который лежал головой на парте, — не спал. Наруто видел, как его пальцы барабанили по столешнице. Ирука вошёл ровно в девять. Папка в руке. Лицо — серьёзное. Вчера он улыбался. Сегодня — нет. Наруто подумал: может, уже знает про Мизуки. Может, ему сказали утром. — Доброе утро. Сегодня — формирование команд генинов. Слушайте внимательно, вопросы — потом. Ирука начал читать. — Команда восемь: Хьюга Хината, Инузука Киба, Абураме Шино. Джонин-наставник — Юхи Куренай. Та же, что в его мире. Наруто отметил. — Команда десять: Нара Шикамару, Акимичи Чоджи, Яманака Ино. Джонин-наставник — Сарутоби Асума. — Команда семь. Наруто выпрямился. — Команда семь. Расширенный состав — четыре генина. Харуно Сакура, Учиха Саске, Намикадзе Мито, Намикадзе Наруто. Шёпот по классу. Четверо? Наруто чувствовал взгляды — боковые, быстрые. Все понимали. Все знали, зачем четвёртый. Слабое звено. Мито рядом чуть повернула голову. Посмотрела на него. В её глазах — не жалость. Поддержка. Молчаливая, без слов. Сакура, через два ряда, — розовая макушка. Она обернулась на секунду. Посмотрела на Саске. Потом на Мито. Потом — мельком — на Наруто. И отвернулась. Саске сидел на своём месте. Неподвижный, бледный, с той же скованностью, которую Наруто заметил вчера. При объявлении его имени — не дрогнул. Ни единой реакции. Только — Наруто видел это, потому что смотрел — левая рука чуть сильнее прижалась к боку. — Джонин-наставник команды семь, — сказал Ирука. — Учиха Обито. Мир остановился. Не для класса — для класса это было просто имя. Учиха Обито, джонин, известный, сильный, с репутацией. Кто-то зашептался: «Повезло», «Обито-сенсей — крутой». Для Наруто мир остановился. Учиха Обито. — Кит. Наруто не ответил. Он сидел за партой, руки на коленях, лицо — маска, идеальная, непроницаемая — и внутри всё кричало. Обито. Учиха Обито. Человек в маске. Тоби. «Хороший мальчик». Человек, который развязал Четвёртую мировую войну. Который запустил Бесконечное Цукуёми. Который убил Неджи. Который стоял перед ними — перед ним и Саске — и говорил о мире, в котором не будет боли, потому что не будет реальности. И он будет его учителем. — Наруто. Дыши. Наруто дышал. Медленно, ровно, контролируемо. Маска держалась. Руки не дрожали. Он научился — за месяц в этом мире, за семнадцать лет в том — не показывать. Но внутри — шторм. — Курама, — произнёс он беззвучно, одними губами. — Обито. Живой. Наставник. Мой наставник. — Я слышал, Кит. Я тоже... удивлён. — «Удивлён» — это мягко. — У меня нет слов покрепче, которые подошли бы к ситуации. Может, потом найду. — Он здесь — другой. Помни это. Другой мир, другая жизнь. Здесь он не стал злодеем. Здесь он — джонин Конохи. — Я помню. Вопрос — помнишь ли ты, когда увидишь его лицо. Наруто стиснул зубы под закрытыми губами. Курама был прав. Знать — одно. Видеть — другое. Саске. Наруто бросил взгляд через класс. И — замер. Саске смотрел прямо перед собой. Лицо — каменное. Неподвижное. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое, что мог заметить только человек, который знал Саске так, как знал его Наруто. Саске дёрнулся. При имени «Обито» — дёрнулся. Плечо. Левое плечо пошло вверх — и тут же вернулось на место. Рефлекс. Контролируемый рефлекс. — Кит. Ты видел? — Видел. — Саске. Он... — Потом, Курама. Потом.

***

Аудитория. Два часа спустя. Команды разошлись по джонинам-наставникам. Одна за другой — команда один, два, три. Аудитория пустела. Команда восемь ушла с Куренай. Команда десять — Шикамару, Чоджи и Ино — тоже. Команда семь тоже ждала. Час. Полтора. Два. Сакура нервничала — пересаживалась, вертелась, вздыхала. Мито читала — достала книгу и спокойно читала, изредка поднимая глаза к двери. Саске сидел у окна, неподвижный, с закрытыми глазами. Дремал или притворялся. Наруто сидел и ждал. Терпеливо. Он знал эту игру. В его мире Какаши опаздывал на три часа. Здесь, видимо, Обито делал то же самое. Через два часа и двадцать минут дверь открылась. В аудиторию вошёл мужчина. И Наруто — который готовился, который говорил себе «ты справишься», который выстроил стену между прошлым и настоящим — почувствовал, как стена треснула. Ему было на вид около тридцати. Среднего роста, крепкий — не массивный, а плотный, сбитый, как человек, который больше работает телом, чем головой. Тёмные волосы — короткие, торчащие в стороны, непослушные, будто он сунул голову в розетку и решил, что причёска удалась. На правой стороне лица — шрам, длинный, от виска до подбородка, старый, побелевший. Левый глаз — чуть прищурен, то ли от привычки, то ли от старой травмы. Оранжевые очки на лбу — сдвинуты наверх, как ободок, детские почти, нелепые на лице джонина. Стандартный жилет. Хитай-атэ на лбу — под очками, как будто не мог решить, что носить выше. И — улыбка. Широкая, открытая, чуть виноватая. Улыбка человека, который знает, что опоздал, знает, что виноват, и совершенно не собирается исправляться. — Йо! — сказал он, подняв руку. — Извините за опоздание. Я, это... помогал старушке донести сумки. А потом заблудился на дороге жизни. Сакура уставилась на него. Мито подняла бровь. Саске открыл глаза. Наруто смотрел на Учиху Обито и чувствовал, как внутри — в том месте, где жили воспоминания о войне, о Долине, о крови — что-то сдвинулось. Это лицо. Он видел его. Под маской, за маской, без маски — видел. Видел, когда Обито стоял перед Альянсом шиноби и говорил о мире без боли. Видел, когда он запускал Бесконечное Цукуёми. Видел, когда он — в самом конце, умирая — улыбался и говорил: «Жаль, что я не стал Хокаге». А теперь это лицо — со шрамом, с очками, с дурацкой улыбкой — стояло в дверях аудитории и говорило «заблудился на дороге жизни». Фраза Какаши. Один в один. Как будто друг оставил ему эти слова по наследству, и Обито носил их, как носят чужой хитай-атэ — бережно. — Кит. Дыши. Ты побледнел. Наруто дышал. Маска. Маска. Маска на месте. Лицо — спокойное, чуть сонное, двенадцатилетнее. Он справился. Но это стоило ему усилия, которого хватило бы на три Буншин. Обито вошёл в аудиторию. Походка — расслабленная, ленивая. Руки в карманах. Но Наруто видел — видел то, что не видели двенадцатилетние одноклассники — как двигаются его ноги. Плавно, бесшумно, с идеальным балансом. Походка человека, который может в любую секунду взорваться в движении. Шиноби. Настоящий шиноби, который притворяется раздолбаем. Обито прислонился к учительскому столу, скрестив руки на груди. Оглядел четверых. Наруто поймал его взгляд — и увидел: за беспечной улыбкой — оценка. Быстрая, профессиональная, безжалостная. Обито сканировал их — позу, руки, глаза, дыхание. Считывал за секунды. Как джонин. Как АНБУ. Как человек с двумя Шаринганами, которому не нужно их активировать, чтобы видеть насквозь. — Ну что, — сказал Обито. — Команда семь. Четверо, значит. Много вас. Но ничего, разберёмся. Давайте начнём с простого. Имена, мечты, что нравится, что не нравится. Кто первый? Тишина. Сакура посмотрела на Мито. Мито посмотрела на Наруто. Наруто посмотрел на Саске. Саске смотрел на Обито. Смотрел — и в его тёмных глазах было что-то. Что-то, что двенадцатилетний мальчик не мог бы объяснить, даже если бы захотел. Что-то острое, тяжёлое, больное. — Ладно, — Обито хлопнул в ладоши. — Начну с себя. Меня зовут Учиха Обито. Мне тридцать один. Я люблю рамен, своих друзей и... ну, тренировки, наверное. Не люблю — тех, кто бросает товарищей. Моя мечта... — он замолчал. На секунду улыбка стала тоньше. Тише. — Моя мечта — чтобы мои ученики стали лучше, чем я. Вот. Кто следующий? Розовая. — Я не «розовая»! — Сакура вспыхнула. — Меня зовут Харуно Сакура. Мне двенадцать. Я люблю... — взгляд в сторону Саске, — ...учиться. Не люблю — грубиянов. Моя мечта — стать сильной куноичи. — Хорошо, — Обито кивнул. — Рыжая. Мито не стала поправлять. — Намикадзе Мито. Двенадцать. Люблю фуиндзюцу и тренировки. Не люблю — когда недооценивают. Мечта — стать лучшей куноичи поколения. Или Хокаге. Или и то, и другое. Обито присвистнул. — Амбициозно. Мне нравится. Блондин. — Намикадзе Наруто, — сказал Наруто ровным голосом. — Двенадцать. Люблю рамен и тренировки. Не люблю — когда сдаются. Мечта — стать Хокаге. Обито моргнул. Посмотрел на Наруто. Потом на Мито. Потом — снова на Наруто. — Два Хокаге в одной команде. Одна семья. Это будет... интересно. — Он повернулся. — Ну, и последний. Тёмненький. Саске молчал. Долго. Достаточно долго, чтобы Сакура заёрзала, а Обито поднял бровь. Достаточно долго, чтобы тишина стала густой — для всех, кроме самого Саске, который, казалось, вообще забыл, что в комнате есть другие люди. Он сидел у окна, и свет падал на его лицо — бледное, с тёмными кругами, с выражением, которое можно было принять за высокомерие. Наруто знал: это не высокомерие. Это — отсутствие. Саске был здесь телом и не был здесь всем остальным. Потом он заговорил. Тихо. Ровно. Голосом, в котором каждое слово стоило усилия. Как будто он переводил с языка, на котором думал, на язык, который поняли бы эти дети. — Учиха Саске. Двенадцать. Пауза. Длинная. — Люблю... — он замолчал. Секунда. Две. Три. Как будто слово «люблю» было камнем, который он пытался поднять и не мог. — ...тишину. Ещё пауза. — Не люблю — бессмысленные жертвы. Наруто почувствовал, как по спине прошёл холод. Медленный, ползучий. «Бессмысленные жертвы». Это слова человека, который видел жертвы — настоящие, не из учебника. Двенадцатилетний гордый Учиха сказал бы «не люблю слабаков» или «Я убью Итачи». Обито тоже заметил. Его улыбка не дрогнула — она была приклеена намертво — но глаза стали другими. На секунду в них мелькнул острый, профессиональный интерес. — Мечта? — спросил он. Голос лёгкий, но Наруто услышал под лёгкостью — внимание. Саске смотрел в окно. Лицо — каменное. Далёкое. Как человек, который смотрит не на деревья, а на что-то, чего больше нет. — Исправить то, что нельзя исправить. Тишина. Густая. Сакура переглянулась с Мито — обе не поняли, но почувствовали: что-то не так. Обито молчал, смотрел на Саске. Молчал дольше, чем после других. Потом — кивнул. Медленно. И ничего не сказал. Наруто сидел и чувствовал, как внутри — медленно, неотвратимо — что-то вставало на место. Кусочек пазла, который он искал с первого дня. Странные взгляды в Академии — не равнодушие, а оценка. Бледность. Скованность. Рука у груди. И — самое главное. Саске дёрнулся при имени Обито. Не при имени «Учиха» — при имени «Обито». Для двенадцатилетнего Саске из этого мира «Обито» — просто джонин из клана. Для семнадцатилетнего Саске из того мира — человек в маске. Тот, кто сказал ему правду об Итачи. Тот, кто разрушил всё. Саске не был двенадцатилетним мальчиком. Наруто думал о Долине Завершения. О столкновении техник. О двух смертях — одновременных, зеркальных. О голосе Ками, который решил, что с них недостаточно. — Кит, — прошептал Курама. Голос — тихий, напряжённый. — Ты думаешь то же, что и я? — Да, — прошептал Наруто одними губами. — Предполагаю. Обито хлопнул в ладоши. Улыбка вернулась — широкая, беспечная. — Отлично! Команда семь. Двое мечтают стать Хокаге, одна — сильнейшей куноичи, один — исправить мир. Скромно. Мне нравится. Завтра — первая тренировка. Поле номер семь, шесть утра. Не завтракайте. Он подмигнул. И исчез — растворился в Шуншине, оставив за собой вихрь листьев. Четверо генинов сидели в пустой аудитории. Сакура, Мито, Наруто. И Саске, который смотрел в окно и молчал. Наруто смотрел на него. И думал одно слово, одно имя, которое гудело в голове, как колокол: Саске. Саске. Саске. Ты тоже здесь?