Узумаки Наруто!

Мито стояла по колено в озере и ненавидела воду. Не всю воду. Конкретно эту. Озеро за домом Тазуны, которое выглядело мирным и послушным, а на деле издевалось над ней уже третий час. Поверхность предательски прогибалась под ногами, чакра утекала, баланс терялся — и Мито проваливалась. Снова. Снова. Снова. Двадцать третья попытка. Двадцать три раза мокрые ноги, холод до костей и злость, которая поднималась откуда-то из живота и стучала в виски. Сакура стояла на воде. Свободно, спокойно, будто так и родилась. Сакура, которая в тайдзюцу проигрывала всем, которая из техник нормально выполняла только буншин, которую Мито считала... ну, не слабой, но точно послабее себя. Стояла на воде с первого раза и смотрела на Мито с выражением, которое хуже жалости, — сочувствием. Саске, разумеется, тоже стоял. С первого шага, как обычно. Руки в карманах. Мито перестала удивляться. Было гадкое чувство: Саске резко ее опередил, будто поддавался вечность. И Наруто. Наруто, который два месяца назад лежал в больнице с переломами. Который на выпускном еле удержал Буншин. Который считался слабым звеном команды, подстраховкой, четвёртым лишним. Наруто ходил по воде. С усилием, с паузами, левая нога подводила — но ходил. Уверенно. Двадцать шагов подряд, прежде чем провалился. Встал и пошёл дальше. А она — лучшая ученица Академии, дочь Хокаге и Узумаки Кушины, талант клана, будущее поколения — стояла по колено в воде и считала провалы. «Даже Наруто лучше.» Мысль проскочила и тут же обожгла, как искра. Мито осеклась. Остановила себя, как останавливают лошадь на краю обрыва. «Даже Наруто.» Как будто Наруто — мерка для дна. Как будто быть хуже него — позор, а быть лучше — норма. Она вспомнила колокольчики. Свой голос: «Может, тебе правда лучше ещё год.» Вспомнила, как Наруто посмотрел на нее. Молча. Словно она та, кто его предала. «Даже Наруто.» Нет. Нет, Мито. Наруто — молодец. Наруто тренируется каждый день с телом, которое его подводит, и каждый день становится лучше. Наруто прыгнул на мечника S-ранга, чтобы спасти сенсея. Наруто предлагает стратегии, от которых Обито-сенсей присвистывает. Наруто — молодец. А ты стоишь в воде и жалеешь себя. Мито стиснула зубы. Вышла на берег. Встряхнулась. Сделала десять глубоких вдохов, как учила мама. И шагнула на воду снова. Двадцать четвёртая попытка. Правая нога — стоит. Левая — стоит. Шаг. Второй. Чакра в стопах дрожит, поверхность колышется, но держит. Третий шаг. Четвёртый. Пятый. Мито чувствовала, как вода сопротивляется, толкает, проверяет. Шестой. Седьмой. Провалилась на восьмом. Но восемь — лучше, чем шесть. Прогресс. Она тренировалась до заката. Обито давно ушёл. Сакура ушла. Наруто ушёл. Саске ушёл. Мито осталась одна у озера, мокрая, продрогшая, с горящими от холода ступнями, и раз за разом шагала на воду. К сумеркам она стояла двадцать секунд подряд. Тридцать. Сорок. На сорок первой секунде ноги подкосились — от усталости, а не от чакры. Мито упала на траву у берега, раскинула руки и уставилась в небо. Оно было оранжевым, переходящим в фиолетовое. Красивое небо. Чужое небо, далёкое от Конохи. Она закрыла глаза. На секунду. Просто отдохнуть. Просто на минутку. Заснула. Мито снился мост. Огромный, недостроенный, уходящий в туман. Она стояла на нём одна, и доски под ногами скрипели, и ветер дул в лицо, солёный, ледяной. Она проснулась от ощущения чужого присутствия. Сразу. Мгновенно. Тело среагировало раньше мозга: мышцы напряглись, рука дёрнулась к сумке с кунаями. Но сумка лежала в стороне, у дерева. Далеко. Слишком далеко. Над ней стояла девушка. Невысокая, стройная, с длинными тёмными волосами, которые падали на плечи и лицо. В простой одежде, с корзинкой трав в руке. Лицо — красивое, мягкое, с тонкими чертами и большими карими глазами. Она улыбалась. Спокойно, ласково, как улыбаются спящим детям. Мито замерла. Девушка стояла слишком близко. На расстоянии вытянутой руки. И в этой руке — Мито увидела это краем глаза, боковым зрением — был кунай. Длинный, узкий, зажатый обратным хватом, острием к земле. Лезвие почти касалось шеи Мито. Почти. Миллиметр. Может, два. Мито перестала дышать. Девушка стояла и смотрела на неё. Кунай у горла. Улыбка на лице. Глаза — тёплые, карие, без злости, без угрозы. Как будто она задумалась. Как будто решала: убить или нет. Секунда. Девушка убрала кунай. Плавно, бесшумно, одним движением. Спрятала в рукав. Улыбка стала шире. — Ты замёрзнешь, если будешь спать на траве, — сказала она. Голос тихий, мелодичный. — Здесь прохладно по ночам. Мито села. Сердце колотилось так, что отдавало в горло. Она видела кунай. Видела, как лезвие блеснуло в сумерках. Видела и понимала: эта девушка могла убить её. Легко, бесшумно, одним движением. — Кто ты? — спросила Мито. Голос ровный. Внутри — шторм. — Просто собираю лечебные травы, — девушка подняла корзинку. Мята, ромашка, что-то с белыми цветками, что Мито не узнала. — Мой друг ранен. Ему нужны компрессы. Мито смотрела на неё. Лечебные травы. Раненый друг. Компрессы. Мечник без руки, которому нужно залечить обрубок. Мито прикусила язык. Ничего не сказала. Потому что — может, она ошибалась. Может, это действительно была обычная девушка. А может — нет. И если нет, то лучше молчать. — Будь осторожна, — сказала девушка, поднимаясь. Корзинка покачивалась на сгибе локтя. — Здесь опасно находиться молодым куноичи. Мито не ответила: смотрела, как девушка собирает травы. Ей повезло, что та решила пощадить ее. — Как тебя зовут? — спросила тихо Мито. Девушка остановилась, посмотрела на куноичи и тихонько улыбнулась. — Хаку, — корзинка была полной. —Теперь, прости, Мито, но мне пора. Она ушла. По тропинке, между деревьев, в сумерки. Мито смотрела и думала: «Откуда она знает мое имя?» Мито подобрала сумку. Проверила кунаи. Все на месте. Девушка ничего не взяла. Узумаки шла к дому Тазуны и чувствовала, как по спине ползёт холод, который не имел отношения к мокрой одежде.

***

Дом Тазуны. Вечер. Мито вошла и сразу почувствовала: атмосфера тяжёлая. В воздухе висело то ощущение, которое бывает в комнате, где недавно ругались или говорили вещи, которые лучше бы не говорить. На кухне горел свет. Тазуна сидел за столом. Без бутылки, без шляпы. Руки на столе, лицо серое. Рядом — Цунами, с тем привычным выражением женщины, которая устала бояться. Обито сидел в углу. Повязка на левом глазу, книжка убрана. Он смотрел в стену перед собой и думал о чём-то, от чего его лицо было старше, чем обычно. Наруто был тут же. Сидел на полу, привалившись к стене. Шея в бинтах. Синяки от пальцев Забузы потемнели, расползлись от подбородка до ключиц. Голос по-прежнему хрипел. Мито посмотрела на него и подумала: два дня назад он висел в руке мечника. Его чуть не убили. А он сидит и слушает, как будто ничего не произошло. Саске стоял у окна. Как всегда. Руки скрещены, лицо ровное. Мито давно перестала пытаться его прочитать. Сакура сидела рядом с Обито и делала вид, что читает книгу по медицине. Страница не перевернулась ни разу за пять минут. Мито села. Тазуна поднял голову. — Гато не остановится, — сказал он. Голос пустой, выжатый. — Он пришлёт Забузу снова. Или кого-то другого. Мост ещё строится, а значит, он не успокоится. Он не из тех, кто останавливается. Он из тех, кто добивает. Вы все... вы все должны уехать. Пока можете. Мито посмотрела на строителя. На его руки, крупные, рабочие, с мозолями от инструментов. На его лицо, на котором страх боролся с чем-то упрямым, несгибаемым, тем, что заставляло его строить мост, зная, что за это убьют. — Тазуна-сан, — сказала Мито. — Мы не уедем. Мы взяли миссию и выполним её. Тазуна посмотрел на неё, чуть расширив глаза. — Мито права, — сказала Сакура. Тихо, но твёрдо. Отложила книгу. — Мы — шиноби Конохи. Мы пришли защитить вас и ваш мост. И мы это сделаем. Мито посмотрела на Сакуру. На девочку, которая на колокольчиках предложила выбросить Наруто, а сейчас говорила «мы — шиноби Конохи» с лицом человека, который в это верит. Люди менялись. Медленно, скрипуче, но менялись. Мито в это верила. Иначе она такая же. Мито посмотрела на Обито. Сенсей сидел, и его правый глаз — здоровый — смотрел на учениц. Что-то в нём изменилось. Не улыбка, не выражение — что-то глубже. Как будто он увидел то, ради чего стал учителем. Мито хотела спросить его про левый глаз. Про повязку, которая появилась после боя и не снималась. Она видела, как утром Обито снял её на секунду, и под ней глаз был красным — весь, полностью, как будто залитый кровью. Не Шаринган. Что-то другое. Что-то, от чего Обито вздрогнул и надел повязку обратно. Мито спросила Сакуру. Та пожала плечами: «Может, перенапряжение Шарингана?». Обе понимали: они чего-то не знали. Чего-то важного. Наруто и Саске, казалось, знали. Мито ловила их взгляды — быстрые, косые, когда Обито снимал повязку или морщился от боли в левом виске. Они понимали, что происходит. И молчали. Это раздражало. Два мальчика, которые молчали, когда должны были говорить. Они переглядывались, как будто общались на языке, который Мито не выучила. Это правда бесило: на колокольчиках сработали в паре, не обменявшись ни словом, на мосту снова попытались сделать комбинацию — и снова синхронно. Мито было двенадцать. Она была лучшей в Академии. И она не понимала двух мальчиков из своей команды. Это было непривычное чувство. Она решила: потом. Потом разберётся. Сейчас — мост, Забуза, Гато. Приоритеты.

***

Крыша дома Тазуны. Та же ночь. Саске лежал на спине и смотрел на звёзды. Они были чужими. Другие созвездия, другие углы, другая яркость. В Конохе ночное небо выглядело иначе. В той Конохе, в которой он вырос, тоже выглядело иначе. Ветер с моря тянул по крыше, солёный и прохладный. Черепица под спиной была шершавой и тёплой: дом весь день грелся на солнце и теперь отдавал тепло, медленно, неохотно. Саске лежал, закинув руки за голову, и думал. Что он делал последние три недели, с тех пор как проснулся в детской пижаме с веером на кармашке и увидел сестру, которую убил в другой жизни. Он попал в прошлое. Или в параллельный мир. Или ещё куда-то, для чего у шиноби не придумали названия. Факт оставался фактом: он, Учиха Саске, семнадцать лет, умер в Долине Завершения от столкновения техник с Узумаки Наруто — и проснулся в двенадцатилетнем теле, в мире, где клан Учиха жив, Итачи — девушка, а мама ушла на рынок. Другое прошлое. Те же лица, другие роли. Как пьеса, в которой переписали сценарий, но оставили актёров. Наруто. Саске повернул голову вбок, посмотрел вниз. Из окна первого этажа падала полоска света. Наруто был внизу, в комнате, с забинтованным горлом и чакрой на нуле. Спал или притворялся. Саске не знал, что с Наруто. Подозревал. Подозревал с того момента, как увидел его в Академии и поймал взгляд, которого у двенадцатилетнего не могло быть. Подозревал после колокольчиков, учитывая как зрело он поступил. Подозревал после синхрона с кунаем, который получился так, будто они тренировали его сотню раз. Подозревал. Но не знал. И спросить не мог, потому что если ошибался — раскрыл бы себя. А если не ошибался... Если Наруто тоже здесь, тоже помнит, тоже перенёсся, тогда Наруто молчит по той же причине. И они оба ходят рядом, смотрят друг на друга и молчат, как два зеркала, поставленных лицом к лицу. Саске закрыл глаза. Сосредоточился. Потянулся к чакре, к тому месту за глазами, где в прошлой жизни жил Мангекё. Где вращался узор, дававший ему Аматерасу, Сусаноо, Кагуцучи. Сила, с которой он мог сжечь мир. Сила, с которой он почти это сделал. Ничего. Шаринган откликался. Три томоэ, стабильные, послушные. Активировались легко, как щёлкнуть выключателем. Но Мангекё... Саске тянулся к нему, и пальцы чакры скользили по пустоте. Как будто там была дверь, но замок сменили, и старый ключ больше не подходил. Контур ощущался. Где-то глубоко, на самом дне, за слоями двенадцатилетнего тела, которое ещё не выросло, не созрело, не пережило то, что нужно пережить, чтобы Мангекё открылся. В прошлой жизни он получил Мангекё после смерти Итачи. После того, как убил брата и узнал правду. Боль, вина, ненависть к себе — и глаза изменились. Мангекё рождался из потери. Из горя. Из тьмы. Здесь Итачи жива. Здесь она никого не убивала. Здесь тьмы — той, прежней — не было. И Мангекё молчал. Саске принял это. Спокойно, как принимают погоду. Нет — значит, нет. Он справится без Мангекё. Три томоэ, тайдзюцу уровня джонина в двенадцатилетнем теле, знание техник, которые это тело ещё не может выполнить. Он слабее, чем был. Намного слабее. Риннеган — нет. Сусаноо — нет. Он посмотрел на свою руку, на кончиках пальцев слабо-слабо пронесся звук тысячи птиц. Но всё равно он был сильнее любого генина в этом мире. Сильнее большинства чунинов. Может быть — некоторых джонинов, если поймать врасплох. Не S-ранг. Не A-ранг. Но крепкий B, который мог стать A за полгода, если тело догонит голову. Саске открыл глаза. Звёзды по-прежнему чужие. Ветер по-прежнему солёный. Он думал о будущем. О том будущем, которое знал из прошлой жизни и которое здесь могло пойти по-другому. Или по-тому же. Акацуки. Пейн. Мадара. Кагуя. Бесконечное Цукуёми. Четвёртая мировая война, в которой погибли тысячи. Это будущее наступит. Может, через год, может через пять. Детали изменятся: другие люди, другие обстоятельства. Но суть останется. Потому что зло не исчезает оттого, что мир перетасовал колоду. Оно просто надевает другую маску. Саске знал, что должен делать. Знал с первой минуты, когда проснулся с кунаем в сердце и понял, что жив. Знал, когда увидел Итачи с улыбкой. Когда услышал ссору родителей. Когда стоял перед Обито и думал о человеке в оранжевой маске. Предотвратить. Уничтожить всех причастных. Каждого, кто в прошлой жизни тянул нити: Мадара, Зецу, Орочимару... Саске видел змею на улице рядом с Наруто. Видел, как Наруто напрягся. Видел глаза Итачи, которые стали острыми, как лезвия. Орочимару. В любом мире — змея. В любом мире — яд. Независимо от того, что случится с Забузой, с мостом, с этой миссией — Саске знал: настоящая война ещё впереди. И к ней нужно готовиться сейчас. Каждый день. Каждую тренировку. Каждый новый процент силы — вложение в будущее, где он встанет между миром и теми, кто хочет его сломать. В прошлой жизни он был частью проблемы. Ушёл к Орочимару. Убил Итачи. Объявил войну Конохе. Стал тем, кого нужно было останавливать. В этой жизни он будет тем, кто останавливает. Саске сел. Посмотрел на море. Тёмное, тяжёлое, бесконечное. Где-то за горизонтом точил меч мечник без руки. Где-то в Конохе Орочимару улыбался жёлтой улыбкой. Где-то в мире крутились шестерёнки, которые через годы перемелют тысячи жизней. Он встанет на пути этих шестерёнок. И сломает их. Один за одним. Потому что Учиха Саске умер однажды и получил второй шанс. И тратить его на ошибки он больше не собирался.

***

Далеко от дома Тазуны. Лес. Хижина, спрятанная в чаще. Забуза сидел на полу и рассматривал свою руку. Вернее — то, что от неё осталось. Обрубок, перебинтованный до локтя, с тёмными пятнами крови на белой ткани. Кисти не было. Просто не было, как будто её стёрли. Ни среза, ни ожога. Пространственное дзюцу. Чистое, хирургическое. Рука была, и рука исчезла. Он сжал оставшиеся пальцы левой руки. Работают. Меч можно держать левой. Печати складывать одной рукой — сложнее, но возможно. Он тренировался. Давно, на всякий случай. Случай наступил. Рядом — девушка. Та самая, с корзинкой трав. Длинные волосы, мягкое лицо, руки в зелёном свечении целебной чакры, которая ползла по обрубку, затягивая рану, убирая воспаление, превращая рваные края в ровный шрам. — Хватит, — сказал Забуза. Голос глухой из-за бинтов на лице. — Достаточно. Девушка убрала руки. Свечение погасло. — Забуза-сама. Вам нужен ещё один сеанс. Рана глубокая, нервы повреждены, если не... — Я сказал: хватит. Тишина. Девушка склонила голову. Послушно, привычно. Инструмент, который знает своё место. Забуза встал. Подошёл к стене, где висел Кубикирибочо. Провёл пальцами левой руки по лезвию. Холодная сталь, тяжёлая, знакомая. Он поднял меч. Одной рукой. Тяжелее, чем раньше, но терпимо. Меч нашёл баланс в новом хвате, и Забуза сделал пробный взмах. Воздух свистнул. — Строитель должен умереть, — сказал он. — Контракт есть контракт. Он посмотрел на обрубок правой руки. На бинты с кровью. На место, где была кисть, которую Учиха отправил в другое измерение. — И Учиха тоже, — добавил он тихо. — За руку. Забуза повернулся к выходу. В дверном проёме остановился. Посмотрел через плечо на девушку, которая сидела на полу с корзинкой трав и смотрела на него снизу вверх. — Три дня, — сказал он. — Через три дня мы идём на мост. Будь готова. Девушка кивнула. Забуза вышел. Она осталась одна в хижине. Достала из корзинки белый цветок. Повертела в пальцах. Тот же цветок, что рос у озера, где спала рыжеволосая куноичи. Она положила цветок обратно. Встала. Начала собирать вещи. Три дня. Через три дня — мост.