"Сволочи 2006"

Утро второго дня началось ровно так же, как первый, только тело уже привыкло к холоду и раннему подъему. Стук дяди Паши в дверь раздался, когда за окном было еще темно — небо только начинало сереть на востоке. — Подъем, девчата! — зычно крикнул он. — Работа ждет! Я сползла с кровати, растирая замерзшие плечи. В домике было холодно, печь не топили — берегли дрова. Саша завозилась рядом, Юлька что-то пробурчала во сне и попыталась зарыться глубже в одеяло. — Вставай, соня, — я легонько тряхнула ее за плечо. — Работать надо. На улице мороз щипал щеки. Мы по очереди зачерпнули пригоршни снега, растерли лица до красноты. Холод обжигал, прогоняя остатки сна. Юлька взвизгнула, но умылась послушно. Саша терла щеки с каким-то ожесточением — видно, не выспалась. На кухне уже топилась печь, дядь Паша раздувал угли. Вкусно пахло хлебом и чем-то горячим. — Сегодня каша пшенная, — сказал он, поправляя ухватом чугунок. — Воды натаскайте из колодца, вон ведра стоят. Соня, бери крупу, засыпай, соли не жалей. Саша, хлеб режь ровными ломтями, не мельчи, бойцы есть захотят. Юлька — миски мой, потом раскладывать будешь. Работа закипела. Я засыпала пшено в большой чугунок, залила водой из ведра, посолила, размешала длинной деревянной ложкой. Саша ловко орудовала ножом — в детдоме научили, Юлька гремела мисками в корыте с водой. Дядь Паша поглядывал на нас довольно — справлялись. Каша варилась долго. Мы успели три раза сбегать за водой — дорожка к колодцу протопталась, ведра тяжелые, руки замерзали даже сквозь рукавицы. Перемыли всю вчерашнюю посуду, протерли столы. Дядь Паша научил Юльку правильно заваривать чай — заварки побольше, кипятку поменьше, чтобы ядреный был. Наконец, запахло готовым — сытно, наваристо, на весь лагерь. Я заправила кашу постным маслом, Саша разлила чай по жестяным кружкам, Юлька разложила ложки. — Хорошо, — довольно крякнул дядь Паша, пробуя кашу прямо из чугунка. — Молодцы, девки. Теперь ждем едоков. Они скоро, с зарядки придут, голодные как волки. Мальчишки ввалились гурьбой, как и вчера. Шумные, чумазые, с красными от мороза щеками, пар от них валил. Сегодня вели себя тише — Вишневецкий шел следом, и его взгляд обещал неприятности любому, кто хоть пикнет лишнего. Тем не менее, взгляды в нашу сторону летели. Рыжий Матаня толкнул локтем соседа и кивнул на меня. Тот хмыкнул, но оба быстро уткнулись в миски, когда Вишневецкий кашлянул. Саша смотрела на Кота. Я заметила, как она замерла, когда он вошел. Белобрысый, с темными глазами — странное сочетание. Он прошел к своему месту, ближе к раздаче. Саша улыбнулась ему несмело, поймала взгляд... И отвернулась, будто обожглась. Кот смотрел на нее с таким выражением, что мне стало не по себе. Брезгливо. Холодно. Как на пустое место. Вообще никак. Он скользнул по ней взглядом и отвернулся, даже не кивнув, даже не задержавшись. Саша вспыхнула, низко наклонила голову над мисками. Я видела, как дрогнули ее руки. Зато Кот посмотрел на меня. В упор. Темные глаза, наглые, цепкие, но не пошлые — изучающие. Я старалась не оборачиваться, чувствуя этот взгляд затылком, пока разливала чай по кружкам. После завтрака мы гремели посудой, отмывая горы мисок и кружек. Вода ледяная, руки замерзли до костей, но ничего, привыкли. Саша молчала, стиснув зубы. Юлька поглядывала на нее встревоженно. Дядь Паша подошел, когда мы заканчивали: — Молодцы, управные. Сегодня мальчишек на тренировку увели, надолго. Можете пока отдохнуть, по лагерю прогуляться. Только далеко не уходите, лес кругом — заблудитесь. Мы вышли на улицу. Солнце поднялось выше, снег искрился, даже глаза резало. Лагерь при свете дня выглядел почти мирно. Несколько построек: кухня, наш маленький домик, длинная казарма, склад, и чуть поодаль — строение с красным крестом. Санчасть. Вокруг сосновый лес, тишина, только снег поскрипывает. — Хорошо здесь, — тихо сказала Юлька. — Как у бабушки в деревне. Я там была один раз, до войны. Тоже лес и тихо. — Дома, — усмехнулась я. — Дома у нас с тобой, Юлька, нет. Она погрустнела, но промолчала. Саша ходила сама не своя. То остановится, то снова пойдет, снег носком сапога пинает. — Саш, ты чего? — спросила Юлька робко. — Ничего, — буркнула та. Я понимала, что ничего не "ничего", но лезть не стала. Сама разберётся. Отдых наш длился недолго. От леса отделилась фигура, бегущая к нам. Дядь Паша, запыхавшийся, раскрасневшийся на морозе, подлетел и выпалил: — Девчата! Есть кто раны обрабатывать умеет? Зашивать, перевязывать? Мальчишки на тренировке порезались, там кровь, а фельдшер наш только завтра будет. Помогите, а? Я ж кроме каши ничего не умею. Я шагнула вперед: — Я умею. Дядь Паша удивленно глянул: — Серьезно? Откуда такие умения? — Жизнь научила, — ответила коротко. Не рассказывать же ему про притон, про пьяных мужиков, про то, как приходилось штопать порезанных заточкой, чтоб ментов не вызывать. — Всякое бывало. Он не стал расспрашивать. Кивнул: — Пошли. Быстро. Саша хотела за мной, но дядь Паша остановил: — Вы пока тут. Если что — позовем. Там и без вас тесно. Я побежала за ним к санчасти. Сердце колотилось, но не от страха — от знакомого азарта. Работа есть работа. Санчасть внутри оказалась чистенькой. Беленые стены, железная койка с дерматиновой подушкой, шкафчик с инструментами, маленькая печка-буржуйка. Пахло карболкой и йодом. Я быстро нашла всё нужное: перекись, вату, йод, иголки, нитки. Кетгут — рассасывающийся, для глубоких ран. Хорошо. Разложила на столике, приготовила тазик с водой. Дверь распахнулась, и они ввалились гурьбой. Человек шесть. Шумные, чумазые, кто-то зажимает руку, кто-то — нос, кто-то просто любопытствует заглянуть. Впереди — Кот. Бровь рассечена, кровь по щеке размазана, но выглядит спокойно, даже весело. За ним Тяпа — мелкий, вертлявый, рукав порван, рука в крови. Матаня с разбитым носом, Принц — прихрамывает, еще двое — с порезами и ссадинами. — Ого, — присвистнул Матаня, заметив меня. — А это кто у нас? Та самая девчонка с кухни! Лечить нас будет! — Красивая, — протянул один из тех, кого я не знала, с наглыми глазами. — Ну давай, красавица, покажи, на что способна. Тяпа захихикал: — А я согласный на лечение! Особенно если ручками трогать будет. Можно я первый? Пошли шуточки, пошлые, как в столовой. У меня аж зубы свело от злости. Кот шагнул вперед, встал между мной и остальными. Глянул на них тяжело, зло. — Хватит, — сказал тихо, но так, что все заткнулись мгновенно. Обвел пацанов взглядом. — Она моя. Я её с первого дня заприметил. Застолбил. Понятно? Матаня набычился: — Чего это ты решаешь? Мы тут все равные. Кровать делим, еду делим, и бабу тоже поделим. — Бабу? — Кот шагнул к нему. Глаза потемнели еще больше, голос стал тихим и страшным. — Еще раз такое слово про неё услышу — кишки выпущу. Она не баба. Она девушка. И моя. Вопросы? Матаня попятился, но виду не подал: — Ладно, ладно, остынь. Твоя так твоя. Кот бросил взгляд на остальных. Те молча отводили глаза. Только Принц усмехнулся в усы, но спорить не стал. Я стояла, сжимая в руках вату, и чувствовала, как злость закипает в груди. Да кто они такие, чтобы меня делить?! Я не вещь, не кусок хлеба, не койка в казарме! — А ну цыц! — рявкнула я так, что они вздрогнули. — Ещё одно слово — и будете лечить себя сами. Я вам так раны обработаю, что они загноятся, и вы все помрёте от сепсиса. Ясно? Матаня побледнел. Тяпа перестал хихикать. До них дошло — я не шучу. — Так, — скомандовала я, пользуясь моментом. — За ширму заходите по одному. Остальные ждут здесь, молча, чтоб я не слышала ни звука. Первый — вон тот, с носом. Я указала на Матаню. Шмыгая носом, из которого всё ещё сочилась кровь, он поплелся за мной за ширму. Там стояла кушетка, я усадила его. — Сиди смирно. Нос был разбит, но не сломан — повезло. Я промыла, остановила кровь, залепила пластырем. Матаня сидел тихо, только шмыгал и косился на меня опасливо. — Готово, — сказала я. — И запомни: если ещё раз услышу что-то подобное тому, что вы там горланили — вколю что-нибудь, и заснёшь вечным сном. Я серьёзно. Он кивнул и вылетел из-за ширмы как ошпаренный. — Следующий! Зашёл Тяпа — мелкий, вертлявый, с порванным рукавом и глубокой царапиной на руке. Глаза бегают, но вид веселый. — Здорово, медсестра! — затараторил он, усаживаясь. — А ты ничего, смелая. Наших пацанов так построить — это надо уметь. А Кот на тебя запал, ты видела? Он вообще молчун обычно, а тут прям заступился. Ну да пацанам здесь ничего не светит, мы ж понимаем. Не до того. Но ты не думай, мы нормальные вообще-то. — Руку давай, — оборвала я его. — И рот закрой, а то язык пришью. Тяпа хмыкнул, но заткнулся. Царапина оказалась пустяковой, я обработала перекисью, замотала бинтом. — Готово. Следующий. Принц — так его представили — зашёл красивой походкой, даже прихрамывая. Лицо интеллигентное, аккуратное. — Приношу извинения за наших, — сказал он, садясь на кушетку. — Просто не каждый день видим красивых девушек. Нервы шалят, война, сами понимаете. У него был порез на ноге — неглубокий, но грязный. Я промыла, обработала йодом, замотала. — Комплимент засчитан, — буркнула я. — Но руки всё равно не распускайте и язык за зубами держите. Он улыбнулся виновато: — Договорились. Спасибо. Следом зашёл ещё один, молчаливый, угрюмый, с разбитой губой. Я быстро обработала, отпустила. Остался последний. Кот. Он вышел из-за ширмы неспешно, сел на кушетку. Бровь выглядела плохо — глубокая рана, надо зашивать. — Раздевайся, — сказала я, готовя иголку с ниткой. — Зашивать буду. Глубоко. Он стянул телогрейку, остался в гимнастерке. Сидел спокойно, но смотрел на меня в упор. Темные глаза, светлые волосы — странное, цепляющее сочетание. Я приступила. Игла вошла в кожу, он дернулся. — Не вертись, — приказала я строго. — Сейчас усыплю, если будешь дергаться. — Чем усыпишь? — усмехнулся он. — Своими глазами? Они у тебя красивые. Серые, как дым. — Шуточки у тебя, — буркнула я, продолжая зашивать. — На фронте с такими шуточками быстро убьют. — Может, и убьют. — Он вдруг стал серьезным. — Но перед этим я хочу успеть кое-что сделать. — Например? — Например, с тобой познакомиться поближе. Ты мне понравилась. Как увидел в столовой в первый день, так и понял. Пусть другие не смотрят. Я уже выбрал. Игла дрогнула в моих пальцах. Я подняла глаза — он смотрел без улыбки, серьезно. — Слушай, герой, — сказала я, затягивая стежок. — Ты меня застолбил, я слышала. А меня спросить не хочешь? — А что спрашивать? — удивился он. — Ты красивая. Я тебя выбрал. Остальное — дело времени. Я усмехнулась, отрезая нитку: — Самоуверенный. — Жизнь заставила. Я обработала рану йодом. Бровь теперь выглядела аккуратно, шрам останется, но ему пойдет. — Для начала надо выжить, — сказала я твердо. — А потом думать о ком-то. Понял? — Понял, — легко согласился он. — Но я своего добьюсь. — Иди уже. Следующих нет. Он встал, надел телогрейку. У двери обернулся: — Кот меня зовут. Запомнила? — Запомнила. — И я запомнил. Соня. Вышел. Я выдохнула, откинулась на спинку стула. Наглый, самоуверенный, красивый. Кот. Но нет. Не сейчас. Выжить сначала. Я собрала инструменты, вымыла руки. Только тогда заметила, что в дверях санчасти стоят Саша и Юлька. — Сонь, ты как? — спросила Юлька, забегая внутрь. — Мы волновались, тебя долго не было. — Нормально, — ответила я. — Всех заштопала. Можно идти. Саша стояла в дверях, странно на меня глядя. Бледная, губы сжаты. — Я слышала, — сказала она тихо. — В дверях стояла, когда он выходил. Что он тебе говорил. Я замерла. Вот оно. — Саш... — Я первая его заметила! — выпалила она, и в голосе дрожь. — Ты сама сказала — нет места любви на войне! Сама сказала! А теперь что? Он на тебя смотрит, а на меня... на меня он смотрел как на пустое место. Как на... — она всхлипнула. — С отвращением смотрел, ты видела? Я ему улыбнулась, а он... будто я грязь какая-то. — Саш, успокойся, — я шагнула к ней. — Не трогай! — она отшатнулась. — Ты красивая, да? Ты ему понравилась, а я... я просто дура, да? Юлька заметалась между нами: — Девочки, не ссорьтесь! Ну пожалуйста! Мы же вместе! Мы же одни тут! Я глубоко вздохнула. Положила руку Саше на плечо. Та дернулась, но не сбросила. — Слушай меня, — сказала я тихо, но твердо. — Он мне не нужен. Совсем. Поняла? У меня в голове другое — выжить, вас уберечь, работу сделать. До любви ли мне? Я из притона, Саш. Я таких знаешь сколько видела? Красивых, наглых, которые говорят "ты моя". А завтра их нет, или они других находят. Пусть забирает его кто хочет. Мне не надо. Саша шмыгнула носом: — А он не хочет "кого хочет". Он тебя хочет. — А я не хочу никого, — отрезала я. — Так и передай, если хочешь. Пусть к тебе идет. Я не возражаю. Саша посмотрела на меня недоверчиво: — Правда? — Правда. Она вздохнула, вытерла глаза рукавом. — Ладно. Пойдемте уже. Холодно. Мы вышли из санчасти. Юлька взяла Сашу за руку, я шла сзади. В голове крутились темные глаза и наглые слова: "Я своего добьюсь". Тьфу ты. Выкинуть из головы. Вечер прошел тихо. Мы работали на кухне, носили миски, убирали. Мальчишки косились, но молчали. Кот сидел за столом, смотрел на меня. Я делала вид, что не замечаю. Саша смотрела на Кота — он даже головы не повернул в её сторону. Ноль внимания. Будто её нет. После ужина, когда мы мыли посуду, Саша не выдержала: — Он на тебя весь вечер пялился. А на меня даже не глянул. Ноль. Пустое место. — Саш, я тут при чем? — устало сказала я. — Не могу я ему приказать, на кого смотреть. — Могла бы и отвернуться, не строишь из себя... — Что? — я резко обернулась. — Я строю? Я работаю, Саша. Я раны им зашивала, пока ты... — я осеклась. — Ладно. Не хочу ссориться. Юлька примирительно сказала: — Соня правда не виновата. Он сам на неё смотрит. А она на него даже не глядит. Я видела. Саша вздохнула, отворачиваясь: — Извини. Я погорячилась. Просто обидно. — Бывает, — ответила я. — Забудь. Но чувствовала — не забыла она. И не простила до конца. Вечером в нашем домике было тихо. Юлька быстро заснула, свернувшись калачиком. Саша лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок. Я тоже не спала. — Сонь? — шепнула она. — М? — А если он всё-таки к тебе придет? Что сделаешь? Я помолчала. Вспомнила темные глаза, наглую улыбку, слова «я своего добьюсь». — Прогоню, — ответила твердо. — Не до того. И не нужен он мне. Правда. Саша вздохнула и отвернулась к стене. Поверила или нет — не знаю. А я смотрела в потолок и думала. Наглый, самоуверенный, красивый. Кот. Но нет. Не сейчас. Может, никогда. Война всё спишет. За окном выл ветер, где-то далеко ухнула сова. Третий день в лагере подходил к концу. И почему-то мне казалось, что этот белобрысый Кот ещё не раз появится на моём пути. Но пока — прогоню. Обязательно прогоню.