"Сволочи 2006"

Неделя пролетела как один день. Утро начиналось с того же стука в дверь, с того же снега на лице, с той же каши на кухне. Мы уже знали, сколько соли сыпать в чугунок, как ровнее резать хлеб, когда подкладывать дрова в печь. Мальчишки бегали на тренировки, мы стирали их грязные портянки и зашивали рваные телогрейки. Иногда по вечерам жгли костёр. Маэстро играл на гитаре, Тяпа травил байки, Принц молчал красиво, а Кот... Кот всё чаще садился рядом со мной. Сначала это было незаметно. Просто оказывался рядом. Потом начал заговаривать — о ерунде, о погоде, о тренировках. Телогрейку свою накидывал мне на плечи, когда я зябла. Юлька на коленях у меня грелась и на Кота поглядывала с обожанием. А Саша... Саша бесилась. Она не могла этого скрыть. Видела, как Кот смотрит на меня, как ищет взглядом в столовой, как садится поближе у костра. И с каждым днём становилась злее. На меня огрызалась, на Юльку шикала, а на Кота смотрела с такой тоской, что у меня сердце сжималось. Но что я могла сделать? Не отгонять же его палкой. Да и не хотелось, если честно. Кот был... другим. Не лез с пошлостями, не распускал руки, просто был рядом. И в этом молчаливом присутствии было что-то тёплое, чего я никогда не знала. В притоне мужики либо лапали, либо били. Здесь же... здесь было по-другому. Я начала привыкать к его взгляду. Даже искать его иногда. Но Саша этого не видела. Вернее, видела только то, что хотела видеть — что он со мной, а не с ней. Сегодняшний день начался обычно. Утро, каша, мальчишки, взгляды. Кот, проходя мимо, задел меня плечом и шепнул: — Сегодня скалы. Придёте посмотреть? — Посмотрим, — ответила я тихо, чтоб Саша не слышала. Но она услышала. И весь завтрак просидела с каменным лицом. После завтрака дядь Паша сказал: — Девчата, сегодня стирки мало. Можете погулять, если хотите. Мальчишки на скалы ушли, там интересно. — Пойдём посмотрим? — спросила Юлька. Саша дёрнула плечом: — А почему нет? Пойдём. Мы оделись и пошли к скалам. Они были недалеко от лагеря — высокие, крутые, с выступами и трещинами. Мальчишки уже лезли вверх, цепляясь за камни. Инструкторы стояли внизу, страховку держали. Мы встали чуть поодаль, чтоб не мешать. Саша сразу нашла глазами Кота — он лез выше всех, уверенно, цепко, как и положено коту. Я смотрела на него и не могла оторваться. Ловкий, сильный, красивый. Сердце стукнуло предательски. — Давай, Кот! — закричала Саша громко. — Ты сможешь! Быстрее! Кот даже не обернулся. Полез дальше. А рядом с ним лез Матаня. Рыжий, шумный, вечно с шуточками. — Эй, Кот! — крикнул он сверху. — А на спор? Кто быстрее без страховки? Я первый! Инструктор заорал снизу: — Матаня, не дури! Вернись! Но Матаня уже отстегнул страховку и полез быстрее. Мы все замерли. Я сжала Юлькину руку. Саша перестала дышать. Матаня лез быстро, как ящерица. Ухмылялся, что-то кричал Коту. Кот остановился, смотрел на него. Потом крикнул: — Стой, дурак! Сорвёшься! — Не сорвусь! — крикнул Матаня и полез дальше. Он был уже высоко. Очень высоко. Камни сыпались из-под ног. И вдруг — я видела это как в замедленной съёмке — его нога соскользнула. Рука схватилась за пустоту. Он закричал. И полетел вниз. Юлька завизжала. Я зажала ей рот рукой, но сама смотрела, не могла отвернуться. Саша вскрикнула и закрыла лицо ладонями. Матаня упал. Страшно, тяжело, с глухим звуком, от которого у меня подкосились ноги. Он лежал на снегу, неестественно вывернув руку. Кровь растекалась по белому, красное на белом — ярко, как на картинке. Инструкторы матерясь побежали к нему. Кто-то кричал, кто-то отдавал команды. Мальчишки на скалах замерли, не зная, лезть дальше или спускаться. Вишневецкий подошёл быстро. Наклонился над Матаней, потрогал шею, поднял веко. Выпрямился. Посмотрел наверх, на мальчишек, и сделал жест рукой — резкий, поперёк горла. Труп. Этот жест я поняла без слов. Матани больше нет. Кто-то из мальчишек на скалах закричал — дико, страшно. Кот замер на своём выступе, смотрел вниз. Лица его не было видно, но я знала — он видит всё. Юлька уткнулась мне в живот и плакала навзрыд. Саша стояла белая, как снег, и тряслась. Я обняла их обеих, прижала к себе. Сама дрожала, но держалась. Надо держаться. — Пошли, — сказала я тихо. — Пошли в домик. Не надо здесь больше. Мы пошли. Ноги не слушались, Юлька спотыкалась, я тащила её. Саша шла сама, но шла как кукла — механически, не видя дороги. В домике мы забрались на кровать, накрылись одним одеялом втроём. Юлька плакала, Саша молчала, глядя в стену. Я сидела между ними и смотрела в окно. Там всё так же светило солнце, искрился снег. А Матани больше нет. И тут меня накрыло. Я вспомнила тот день в санчасти. Как они ввалились гурьбой, как шутили пошло, как Матаня сказал тогда: «Кровать делим, еду делим, и бабу тоже поделим». Как я рявкнула на них: «Ещё одно слово — и будете лечить себя сами. Я вам так раны обработаю, что они загноятся, и вы все помрёте от сепсиса». А потом Матане сказала, когда обрабатывала нос: «Если ещё раз услышу что-то подобное — вколю что-нибудь, и заснёшь вечным сном». Вечным сном. Я тогда пошутила. Припугнула. А теперь он спит вечным сном. По-настоящему. Меня затрясло. Я зажала рот рукой, чтоб не закричать. Юлька подняла голову, посмотрела на меня: — Сонь, ты чего? — Ничего, — прошептала я. — Всё хорошо. Спи. Она снова уткнулась мне в бок. Саша даже не пошевелилась. Я сидела и смотрела в одну точку. Слова крутились в голове: «вечным сном», «вечным сном». Я не хотела так. Я не знала. Это просто слова были. А теперь он мёртв. И эти слова были последними, что я ему сказала? Нет, не последними. Но они были. Саша вдруг заговорила — тихо, глухо: — Я на него орала сегодня. За завтраком. Сказала, чтоб не лез. А он просто пошутить хотел. Я посмотрела на неё. Она не плакала. Глаза сухие, но такие пустые, что страшно. — Ты не виновата, Саш. — Все виноваты, — ответила она. — И ты, и я, и Кот, и инструктор. Все. Она замолчала. Я не стала спорить. Так мы и сидели до вечера. Дядь Паша заходил, принёс еду, но мы не ели. Сказал: — Сидите пока. Мальчишки просятся, чтоб вы вышли. На костёр зовут. Но я отказал. Вы хрупкие, смерть увидели. Посидите тут, отойдите. Я кивнула. Он ушёл. Юлька уснула под вечер, устав плакать. Саша лежала с открытыми глазами. Я смотрела на стену и думала о Матане. Как он улыбался, как шутил, как лез без страховки, доказывая, что он крутой. Дурак. Молодой дурак. Ему бы жить да жить. А я? Я тоже дура. Со своими «вечными снами». Ночью Юлька плакала во сне. Всхлипывала тихо, дёргалась. Я просыпалась от каждого её всхлипа, вытирала слёзы с её щёк, гладила по голове и прижимала к себе крепче. Она прижималась в ответ и затихала. А через час снова начинала. Саша не спала. Я видела в темноте её открытые глаза. Она смотрела в потолок и молчала. Мы не разговаривали. Нечего было сказать. Где-то за окном выл ветер. В лесу ухала сова. А в домике было тихо и страшно. Я думала о Коте. Как он там? Он видел всё. Он был рядом. Он кричал Матане, чтоб тот остановился. Может, он тоже сейчас не спит. Может, тоже думает. Мне захотелось быть рядом с ним. Просто сидеть и молчать. Но нельзя. Нам сказали сидеть тут. Юлька снова всхлипнула. Я прижала её крепче, шепнула: — Тихо, маленькая. Я тут. Я с тобой. Она затихла. А я смотрела в темноту и ждала утра. Зачем? Не знаю. Просто надо было дожить до утра. Матаня не дожил.