"Сволочи 2006"

Проснулись мы только к обеду. Солнце уже стояло высоко, пробивалось сквозь заиндевевшее окно, рисовало на стене золотые полосы. Я открыла глаза и долго не могла понять, почему так тихо и почему во рту гадко, будто я всю ночь пила. А потом вспомнила. Матаня. Юлька спала, прижавшись ко мне, во сне хмурилась и вздыхала. Саша лежала на другом краю кровати, уставившись в потолок немигающим взглядом. Глаза у неё были красные, опухшие — видно, всё-таки плакала ночью, когда думала, что мы спим. У меня, наверное, такие же. — Вы как? — спросила я хрипло. Саша дёрнула плечом: — Живы. Юлька завозилась, открыла глаза и сразу всхлипнула. Видно, вспомнила. Я прижала её крепче, погладила по голове. — Тихо, маленькая. Всё уже. — Он так упал, — прошептала Юлька. — Так страшно. Я теперь всегда видеть буду. Я не знала, что сказать. Потому что я тоже всегда буду видеть. Красное на белом, неестественно вывернутая рука, жест Вишневецкого поперёк горла. Мы полежали ещё немного, потом я встала. Надо было выходить. Прятаться вечно не получится. На улице мороз щипал опухшие глаза. Мы пошли на кухню — ноги сами принесли. Дядь Паша увидел нас, всплеснул руками: — Девчата! Проснулись! А я уж думал, будить идти. Как вы? — Нормально, — ответила я за всех. Дядь Паша посмотрел на нас — на красные глаза, на осунувшиеся лица, на дрожащую Юльку — и ничего не сказал про то, как мы выглядим. Только налил нам каши с завтрака, поставил кружки с чаем. — Ешьте. Обед чуть позже будет, не переживайте. А пока ешьте это. Мы ели молча. Каша была холодная, но мы жевали, потому что надо. Юлька через каждые два глотка всхлипывала, но ела. — Тут мальчишки вас искали, — сказал дядь Паша, присаживаясь рядом. — Переживают, как вы. Я сказал, что вы спите, пусть отдыхают. — А они как? — спросила Саша. — По-разному. Кто орёт, кто молчит. Кот вообще с утра на тренировку ушёл, будто ничего не случилось. Но я вижу — зубы сжал и молчит. Это у него так горе. Я представила Кота — сжатые зубы, холодные глаза — и внутри кольнуло. — Сегодня тренировки? — удивилась Саша. — Им бы выходной дать. — Правила, — вздохнул дядь Паша. — Вишневецкий сказал — дело есть дело. Если каждый раз выходные давать, война ждать не будет. Жестоко, но я понимала. Война действительно не ждёт. — Вы проветритесь, — сказал дядь Паша. — Пройдитесь по лагерю, подышите. Не сидите всё время в домике, а то с ума сойдёте. Мы вышли. Ноги понесли сами не знаю куда. Просто ходили по снегу, смотрели под ноги, молчали. Юлька держалась за мою руку и иногда вздрагивала. Саша шла чуть впереди, глядя в одну точку. Мальчишки тренировались вдалеке. Слышны были крики, удары, мат инструкторов. Обычный день. Для них — обычный. Хотя сегодня умер их друг. Мы не стали подходить. Просто пошли обратно, в домик. Сидели, грелись, молчали. Ждали вечера. Ближе к вечеру в дверь постучали. Я открыла — на пороге стояли Тяпа и Принц. Оба осунувшиеся, бледные, но держались. — Девчонки, — сказал Тяпа тихо. — Мы костёр хотим сделать сегодня. В память о Матане. Дядь Паша разрешил. Придёте? Я обернулась на Сашу и Юльку. Саша пожала плечами — мол, решай. Юлька смотрела на меня, в глазах снова блестели слёзы. — Придём, — ответила я. — Мы дядь Пашу просили вас позвать, — добавил Принц. — Он сказал — сами зовите. Вот мы и позвали. Приходите, пожалуйста. Мы все там будем. — Придём, — повторила я. Они ушли. Я закрыла дверь и посмотрела на девчонок. — Надо идти, — сказала Саша неожиданно твёрдо. — Для них это тоже важно. И для нас. Юлька кивнула, вытирая слёзы. Мы оделись и пошли к костру. Костёр горел ярко, высоко, как будто хотел достать до неба. Вокруг сидели мальчишки — все, кого я знала. Кот, Тяпа, Принц, другие, чьих имён я ещё не выучила. Все молчаливые, сосредоточенные. Даже ветер стих, будто тоже слушал. Мы подошли. Тяпа подвинулся, освобождая место на бревне. Я села, Юлька сразу прижалась ко мне, забралась с ногами и уткнулась лицом в мою телогрейку. Саша села чуть поодаль, ближе к Тяпе. Кот сидел напротив, через костёр. Когда я подняла глаза, встретилась с ним взглядом. Он смотрел на меня — не нагло, не цепко, а как-то... по-другому. Будто искал поддержки. Я кивнула чуть заметно. Он кивнул в ответ. Тишина была тяжёлой, как мокрое одеяло. Потом Маэстро тронул струны. Заиграл что-то тихое, грустное, без слов. Все слушали. — Он весёлый был, — вдруг сказал Тяпа. — Матаня. Вечно со своими шутками лез. Бывало, достанет уже, а без него скучно. — Помните, как он у Вишневецкого пайку пытался украсть? — усмехнулся кто-то из мальчишек. — А тот его за шкирку поймал и заставил всю казарму драить. — Помним, — отозвались несколько голосов. — А в санчасти как он носом шмыгал? — добавил Принц. — Когда ему Соня нос заклеила. Помнишь, Сонь? Я кивнула, сглатывая комок в горле. Помню. Конечно, помню. Как он сидел на кушетке, шмыгал носом и косился на меня испуганно после моей угрозы про вечный сон. Господи, Матаня, прости меня. Юлька всхлипнула у меня на коленях. Я гладила её по голове, а у самой слёзы текли по щекам — тихо, беззвучно, чтоб никто не заметил. Чтоб Юлька не почувствовала. — Он без страховки полез, — сказал Кот вдруг. Все замолчали, повернулись к нему. Он смотрел в огонь, лицо каменное, только желваки ходят. — Я крикнул ему, чтоб остановился. А он засмеялся и полез быстрее. Думал, докажет что-то. — Он всегда доказывал, — вздохнул Тяпа. — Что он самый смелый, самый быстрый, самый крутой. — Самый дурак, — закончил Кот жёстко. И все замолчали, потому что каждый понимал: да, дурак. Но такого дурака теперь нет. Саша сидела, обхватив колени руками, и смотрела в огонь. Лицо у неё было спокойное, но я видела, как дрожат губы. Она не плакала — видно, решила не показывать слабость. Или просто выплакалась уже. Маэстро заиграл громче, запел тихим голосом: "Товарищ, товарищ, болят мои раны, Болит моё сердце с далёкой поры... Мы шли с тобой рядом, мы падали рядом, И вместе вставали мы после игры..." Кто-то подхватил, кто-то просто слушал. Песня была не про Матаню, но про всех сразу. Про нас. Юлька затихла у меня на коленях, только вздрагивала иногда. Я вытирала слёзы незаметно, когда никто не смотрел. И тут рядом со мной кто-то сел. Кот. Он пересел через костёр, пододвинулся близко, почти вплотную. Я почувствовала тепло от его телогрейки, запах дыма и ещё какой-то свой, кошачий. Он молчал, смотрел в огонь и курил. Иногда наши плечи касались — случайно или нет, я не знала. Но это прикосновение грело лучше телогрейки. Саша смотрела на нас через костёр. Я видела её взгляд — больной, завистливый, обиженный. Но она ничего не сказала. Просто отвернулась к Тяпе и стала слушать, что он говорит. Делала вид, что ей всё равно. А мне было не всё равно. Но что я могла сделать? Кот сам сел рядом. А она сидит через костёр и смотрит так, будто я у неё последнее отняла. Глупая. Ничего я не отнимала. Оно само. — Тяжёлый день, — сказал Кот негромко, чтоб только я слышала. — Ага. — Ты держишься? — Держусь. — Я рядом, — сказал он просто. — Если что. Я посмотрела на него. В темноте глаза казались чёрными, глубокими. Лицо серьёзное, без обычной наглой усмешки. — Спасибо, — ответила я. Больше мы не говорили. Сидели молча, слушали песни, смотрели, как искры улетают в небо. Иногда кто-то вспоминал Матаню — смешное, доброе. Иногда молчали. Юлька заснула у меня на коленях, устав плакать. Я гладила её по голове и думала о том, какие мы все маленькие и какие большие вокруг нас война и смерть. Когда костёр начал догорать, дядь Паша сказал: — Всё, ребята. Пора. Все зашевелились, стали подниматься. Кот встал, протянул мне руку. Я взяла — и он помог мне подняться вместе с Юлькой на руках. Саша встала сама, не глядя в нашу сторону. — Завтра увидимся, — сказал Кот. я просто кивнула. Мы пошли к своему домику. Юлька уже почти не просыпалась, я тащила её на себе. Саша шла рядом молча. В домике разделись, забрались под одеяло. Юлька сразу уснула, только вздрагивала во сне, но не плакала. Саша легла и закрыла глаза — уснула мгновенно, видно, вымоталась за день. А я не спала. Лежала, смотрела в окно на звёзды. В голове крутились обрывки — Матаня в санчасти, его шмыгающий нос, красное на белом снегу, Кот с его "я рядом". Плакать больше не хотелось. Выплакалась, видно, на костре. Только пустота внутри и усталость. Я посмотрела на Юльку — спит, прижимается ко мне. На Сашу — отвернулась к стене, дышит ровно. Хорошо. Пусть спят. Закрыла глаза. Завтра новый день. Надо жить дальше. Для них. Для себя. Для Кота, который сказал, что он рядом. Для Матани, который теперь спит вечным сном. — Спи спокойно, Матаня, — прошептала я в темноту. И провалилась в сон.