"Сволочи 2006"

Месяц пролетел как один день. Или как одна вечность — смотря как считать. Утро — каша, мальчишки, взгляды. День — стирка, штопка, санчасть. Вечер — костёр через каждые пять дней, песни Маэстро, разговоры ни о чём и обо всём сразу. Мы вросли в этот лагерь, как деревья вмёрзли в снег. Уже не казалось, что это временно. Казалось, так было всегда. В санчасть мы с Сашей ходили теперь вдвоём. Фельдшер пропадал где-то по своим делам — то ли в город уезжал, то ли пил где-то, мы не знали. Дядь Паша сказал: «Если что, вы справляетесь, я знаю». И мы справлялись. Я учила Сашу перевязывать раны. Показывала, как правильно накладывать бинт, чем обрабатывать, как зашивать, если глубоко. Она училась быстро, руки у неё были ловкие, спокойные. — Откуда ты всё это знаешь? — спросила она однажды, когда мы штопали очередного пацана с разбитой коленкой. — В притоне научили, — ответила я коротко. — Там бабка одна была, бывшая медсестра. Спилась, конечно, но руки помнила. Когда мужики в пьянстве резали друг друга или сами себя, она их штопала. А я рядом крутилась, смотрела, запоминала. Потом сама начала, когда она померла с пьянства. Саша кивнула, не стала расспрашивать. Она вообще стала меньше расспрашивать. И меньше смотреть на меня с той болью в глазах. Я видела — она смирилась. Кот выбрал не её, и она это приняла. Тяжело, с кровью, но приняла. А Тяпа... Тяпа всё чаще оказывался рядом с ней. Шутил, смешил, на костре садился поближе. И Саша оживала. Улыбалась ему, болтала, даже смеялась иногда — по-настоящему, не через силу. Я смотрела на них и думала: «Хоть бы у вас получилось. Хоть бы ты была счастлива, Сашка». Она заслужила. Мы все заслужили хоть немного счастья. Особенно здесь, где смерть ходит рядом и заглядывает в глаза. За этот месяц случилось ещё кое-что. Пропал Череп. Череп был другом Тяпы и Кота, молчаливый такой парень, вечно с тенью на лице. В один день был — вечером видели, а утром нет. Кот и Тяпа сказали: «Сбежал. Не впервой ему, он вообще одинокий волк ". Но сердце моё чуяло — не так это. Не сбежал он. Куда сбегать? Кругом лес, война, немцы где-то рядом. Да и не похож он был на того, кто сбегает. Но думать об этом никто не хотел. Мы и так каждый день видели смерть. Хотелось верить, что Череп просто ушёл. Живёт где-то. Найдётся. Я не спрашивала больше. Не лезла. Но в глазах Кота иногда читала что-то такое... тёмное, невысказанное. И молчала. Костёр через каждые пять дней стал нашим ритуалом. Мы сдружились все — девочки и мальчишки. Уже не было тех пошлых шуточек, тех взглядов, от которых хотелось врезать. Были просто пацаны и девчонки, которым выпало жить в одно время и в одном месте. И которые знали, что завтра может не настать. Я курила с пацанами. Втянулась опять — сначала редко, потом чаще. Сигареты добывал Тяпа, где-то выменивал, а может, и воровал у дядь Паши. Мы сидели у костра, дым поднимался к звёздам, и было спокойно. Коту это не нравилось. — Не красят девочки сигареты, — сказал он мне как-то, отбирая папиросу. — И здоровье портят. — А тебе какое дело? — усмехнулась я, но без злости. — Такое, — ответил он серьёзно. — Ты мне нравишься. Я не хочу, чтоб ты болела. Я закатила глаза, но внутри что-то дрогнуло. Никто обо мне так не заботился. Даже я сама о себе не заботилась. Саша тоже пыталась курить. Взяла у Тяпы сигарету, затянулась — и закашлялась так, что слёзы брызнули. Тяпа засмеялся, забрал у неё бычок: — Всё, не судьба тебе здоровье травить. И правильно. Иди сюда лучше, грейся. Он обнял её за плечи, Саша прижалась, и в глазах её я увидела то, чего не видела давно — покой. Она нашла своё место. Рядом с тем, кто её ценит. Юлька оживилась. Она всё время болтала с Калугой — самым младшим из мальчишек, тихим и серьёзным не по годам. Они сидели вместе, обсуждали что-то своё, детское. Калуга показывал ей, как вырезать из дерева, Юлька приносила ему хлеб с ужина. Хорошие они были, два маленьких человечка в этом большом и страшном мире. Всё было спокойно. Почти хорошо. Даже смерть Матани стала не такой острой, превратилась в тихую грусть, которая живёт где-то внутри, но не мешает дышать. В тот почти под вечер всё было как обычно. Костёр горел ярко, Маэстро перебирал струны, мы болтали, смеялись. Студер сидел с краю, злой и набыченный, как всегда. Он вообще был противным типом — вечно недовольный, вечно цеплялся ко всем. — А у меня в зоне пять ходок было, — похвастался он вдруг. — Пять! Меня там каждая собака знала. Маэстро перестал играть, посмотрел на него спокойно: — Вчера четыре было. Студер побагровел. Это была старая игра — Маэстро вечно подкалывал его за враньё. Но сегодня Студер был не в настроении. — А ты вообще молчи, музыкант хренов, — прошипел он. — Сидишь тут, играешь, думаешь, самый умный? А кто ты вообще? Жид? Армяшка? — он сплюнул в сторону костра. — Обрезанный, щас проверим. Я не выдержала: — Какая разница, какой он национальности? Здесь и сейчас — какая разница? Студер перевёл на меня взгляд. Тяжёлый, мутный, злой. — А ты вообще молчи, — процедил он. — Бабам тут не место. В военном лагере. Сидели бы в своём углу и не лезли в мужские разговоры. Ты, и эти две, — он кивнул на Сашу и Юльку. — Только мешаетесь. Юлька прижалась ко мне, Саша сжала кулаки. Я встала, готовая к чему угодно. Студер был здоровый, злой, пьяный, наверное, где-то раздобыл. Он шагнул ко мне, замахнулся... И вдруг упал. Ноги его заплелись, и он рухнул лицом в снег. Я увидела верёвку, накинутую ему на щиколотки. Кот стоял в двух шагах, держал другой конец и смотрел на Студера с ледяным спокойствием. — Иди проспись, — сказал он тихо. Студер матерясь поднялся, отряхнулся. Пацаны подскочили, подхватили его под руки: — Пойдём, пойдём, упал просто. Запнулся. Вон, Кот тоже запнулся, да, Кот? Кот кивнул. Студера увели, он всё ещё бубнил что-то, но уже не сопротивлялся. Маэстро подошёл ко мне, посмотрел в глаза: — Спасибо. — Да ладно, — махнула я рукой. — Не люблю, когда на добрых людей наезжают. — Я бы сам справился, — сказал он твёрдо. — Но спасибо всё равно. И тебе, Кот. Кот кивнул, сел рядом со мной. Протянул сигарету: — девочек же не красит — припомнила недавний разговор. — Чтоб успокоилась. Я закурила, чувствуя, как дрожат руки. Он заметил, положил свою ладонь поверх моей. Тёплая, сухая, спокойная. — Не бойся, — сказал тихо. — Я рядом. Пацаны оживились, зашумели: — А девки-то у нас вообще не промах! — крикнул Тяпа. — Вон как Студера отбрила! Ничего не боится! — Ага, — поддержал Принц. — Наши девчонки — огонь! Саша улыбнулась, прижалась к Тяпе. Юлька смотрела на меня с обожанием. Калуга подошёл к Маэстро, спросил тихо: — А правда, что ты еврей? Маэстро вздохнул, погладил его по голове: — Я, Калуга, по документам молдаванин. А по жизни — просто человек. Понял? Калуга кивнул, хотя вряд ли понял до конца. Но ему хватило. Мы посидели ещё немного, потом пошли на ужин. Студер сидел в углу, хмурый, но молчал. Видно, протрезвел. После отбоя, когда мы уже лежали в своём домике, в дверь тихонько постучали. Я открыла — на пороге стояли Кот и Тяпа. — Можно? — шепнул Тяпа. — Посидим немного. Спать всё равно не хочется. Мы пустили их. Сидели на кровати, на табуретках, кто где. Говорили тихо, чтоб никто не услышал — ночью ходили патрули, могли наказать. — Ты сегодня круто Студера осадила, — сказал Тяпа. — Я аж обалдел. Думал, он тебе врежет. — Врезал бы, если б не Кот, — ответила я, косясь на него. — Спасибо. — Пустяки, — буркнул Кот. — Не люблю, когда слабых обижают. А он обижал. — Я не слабая, — возразила я. — Знаю, — усмехнулся он. — Потому ты мне и нравишься. Саша сидела рядом с Тяпой, он обнимал её за плечи, и она светилась. Не так, как раньше, когда смотрела на Кота с болью, — тихо, уютно, по-домашнему. Я радовалась за неё. Правда. — А расскажи, Сонь, как ты вообще сюда попала? — спросил Тяпа. — Мы всё про всех знаем, а про тебя — нет. Я помолчала. Не хотелось ворошить прошлое. Но они смотрели на меня — Кот серьёзно, Тяпа с любопытством, Саша с пониманием, Юлька с детской доверчивостью. — Ладно, — вздохнула я. — Расскажу. И рассказала. Про притон, где не было детства, только пьяные мужики и вечный голод. Про мать — шлюху, которая приводила клиентов и не замечала, что у неё растёт дочь. Про то, как с четырнадцати лет она начала меня «приобщать к делу» — не так, как можно подумать, а по-своему. Я спаивала мужиков, а пока они спали, чистила их карманы. Это был мой способ выжить. — А с тобой... — начал Тяпа и осекся. Я поняла, что он хотел спросить. Про то, не было ли чего с теми мужиками. Про то, не тронули ли меня. Я встала. Молча. Посмотрела на них. — Вы это серьёзно? — спросила тихо. — Думаете, если я из притона, то... — Нет-нет! — замахал руками Тяпа. — Сонь, мы не то имели в виду! Извини! Дурак я! Кот молчал, но в глазах его было... больно? Стыдно? Я не разобрала. — Ладно, — сказала я и села обратно. — Проехали. Пошутила я. Не обиделась. Но они всё равно извинялись ещё минут пять. Тяпа чуть ли не в ноги кланялся. Саша смеялась, Юлька тоже захихикала. Напряжение ушло. — А вообще, — добавила я, — я там научилась одному: никогда не показывать, что тебе больно. И не жалеть себя. Жалость — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Кот взял мою руку, сжал. — Ты сильная, — сказал он. — Приходится. Мы просидели ещё час. Болтали обо всём — о войне, о будущем, о том, что будем делать, когда всё закончится. Кот сказал, что хочет уехать далеко, к морю. Тяпа — что останется с Сашей, куда она, туда и он. Саша мечтала о театре, как и раньше. Юлька — найти маму и братика. А я молчала. У меня не было мечт. Только выжить. И чтобы те, кто рядом, тоже выжили. Потом они ушли. Мы легли спать. Саша уснула быстро — с улыбкой на лице, прижимаясь к подушке, будто к Тяпе. Юлька сопела, изредка вздрагивая, но не плакала. Студеровы слова, видно, забылись. Я лежала и смотрела в потолок. Думала о Коте, о его руке на моей, о том, как он сказал «я рядом». Раньше я бы отмахнулась. Не поверила бы. А сейчас... Всё устаканилось. Всё встало на свои места. Саша с Тяпой, Юлька с Калугой, я... я с Котом. Не в том смысле, а просто рядом. И это было хорошо. Я закрыла глаза. Завтра новый день. Каша, стирка, санчасть. Вечером, может, костёр. Кот сядет рядом. Всё будет как всегда. И это «как всегда» теперь значило почти счастье.