"Сволочи 2006"

Утро началось как обычно, но с самого начала чувствовалось что-то необычное. Вишневецкий пришёл на завтрак — это само по себе было редкостью. Обычно он появлялся позже, на тренировках. А тут зашёл, встал у входа, оглядел всех. Мы с девочками уже разложили кашу, нарезали хлеб, разлили чай. Мальчишки шумели, гремели ложками. Всё как всегда. — Тихо! — рявкнул Вишневецкий, и все замерли. — Есть разговор. Он прошёл к столу, сел. Мы с Сашей переглянулись — что ещё случилось? — Фельдшер наш не вернётся, — сказал Вишневецкий. — Ушёл в запой и не очухался. Нового не дадут. Некем затыкать дыры. Мальчишки зашумели, но он поднял руку: — Мы тут посовещались и приняли решение. Девочки у нас старательные, с работой справляются. А особенно одна, — он посмотрел на меня. — Софья Анисимова. За эти месяцы показала себя. Поэтому назначаю её главной по санчасти. С сегодняшнего дня. Я замерла. Мальчишки сначала опешили, а потом как заорут: — Ура! Сонька — начальник! — Медсестра главная! — Давай, Соня! Тяпа вскочил и начал хлопать, Принц засвистел. Кот смотрел на меня и улыбался — тепло, гордо. Саша толкнула меня в бок: — Чего застыла? Поздравляют же! Я встала, растерянная. Вишневецкий усмехнулся в усы: — Смотри мне, сорванцы, — он обвёл взглядом мальчишек. — Не обижать. Она теперь тоже ваша начальница. Если что — к ней и претензии. Она за санчасть отвечает. — Есть не обижать! — гаркнули пацаны. Кто-то крикнул: — А если заболеем, Соня вылечит? — Вылечит, — ответил Вишневецкий. — Но лучше не болейте. Он встал, кивнул мне и вышел. А мальчишки ещё долго шумели, поздравляли, кто-то даже подходил руку жать. Я чувствовала себя неловко, но внутри было тепло. Не от самого назначения — от того, что они все так радовались. Значит, приняли за свою. После завтрака, когда мы мыли посуду, подошёл дядь Паша. Пожал мне руку: — Поздравляю, Софья. Заслужила. — Да ладно, дядь Паша, — отмахнулась я. — Это так... вынужденная мера. Фельдшера нет, вот и назначили. — А ты не скромничай, — сказал он. — Дело говоришь. Но ты теперь важное лицо. И запомни: никто больше не знает, но я тебе скажу. Ты теперь не просто девчонка из приюта. Ты — человек с должностью. Гордись. Я усмехнулась: — Буду гордиться. Обязательно. Саша прыснула. Юлька подбежала, обняла меня: — Соня, ты теперь главная! Как здорово! — Ага, главная по бинтам и йоду, — фыркнула я. — Ладно, работаем. Мальчишек увезли на прыжки. Грузовик утащил их куда-то далеко, на старый полигон, как сказал дядь Паша. Мы остались одни. Стирали, штопали, сортировали бельё. Но мысли были там, с ними. Саша то и дело поглядывала на дорогу, Юлька вздыхала. — Вернутся, — сказала я. — Не в первый раз. Но внутри было неспокойно. Слишком тихо. Слишком долго. Прошло несколько часов. Уже начало темнеть, когда послышался шум мотора. Мы выбежали из домика. Грузовик остановился, мальчишки начали выпрыгивать. Мы вглядывались в лица, считали. Кот, Тяпа, Принц, Бабай, Лаврик, Заяц, Калуга... и всё. Я пересчитала снова. Не хватало двоих. Улыбка сползла с моего лица. Саша рядом ахнула. — Где? — крикнула я подбегая. — Где Студер? Где Маэстро? Пацаны молчали, опустив головы. Кот подошёл, взял меня за плечи: — Сонь... потом. — Нет! — я вырвалась. — Сейчас! Где они?! Тяпа поднял голову, лицо серое, глаза красные: — Нет их, Сонь. Погибли. Юлька закричала. Саша закрыла рот руками. Я застыла, не веря. — Как? — прошептала. — Как погибли? — Потом, — повторил Кот. — Давай в домик. Там всё расскажем. Мы пошли. Ноги не слушались. В голове крутилось: Маэстро, его гитара, его тихий голос, его "я молдаванин по документам". И Студер — злой, противный, но всё же свой. Как же так? Саша вдруг остановилась, посмотрела на меня безумными глазами: — Сонь... Ты же ему говорила... Студеру... про проклятье. Помнишь? Ты сказала, что ведьма. А он... он сегодня... — Саша, замолчи! — рявкнула я. — Не смей! Это не проклятье! Это война! Но внутри похолодело. Я вспомнила тот разговор в санчасти, когда Студер буянил, а я пригрозила ему проклятьем. Глупая шутка. Дурацкая. А теперь его нет. Вечером зажгли костёр. Не такой, как всегда, — тихий, скорбный. Мальчишки сидели молча, девочки прижимались друг к другу. Кот сел рядом со мной, обнял за плечи. Я не отстранилась — сил не было. — Рассказывайте, — сказала я тихо. Тяпа начал. Голос срывался, но он говорил, смотрел в огонь: — Прыгали по очереди. Всё нормально было. А потом Маэстро... он замешкался в воздухе. И тут Студер начал орать снизу. Дразнил его. Кричал: "Эй, жид, лети быстрее, чего застыл?" И ещё гадости всякие. Маэстро отвлёкся, дёрнулся... и купол сложило. Он полетел вниз. Я зажала рот рукой. Юлька всхлипывала, уткнувшись мне в колени. — Он разбился, — закончил Тяпа. — Сразу. Даже не кричал. — А Студер? — спросила Саша шёпотом. Кот ответил: — Когда приземлились, Вишневецкий сразу понял, что произошло. Студер не отрицал. Сказал, что пошутил. Что не думал, что так выйдет. — Кот сжал зубы. — Вишневецкий вызвал особиста. Те того... прямо там, в поле. Расстреляли. Тишина повисла тяжёлая, как камень. Только ветер шумел в ветвях да трещал костёр. — За что? — прошептала Юлька. — Он же не хотел... — Какая разница — хотел или нет, — жёстко сказал Принц. — Из-за него человек погиб. На войне за такое не прощают. Я сидела и смотрела в огонь. Перед глазами стояли двое: Маэстро с гитарой, тихий, добрый, с невинным лицом. И Студер — злой, вечно недовольный, но свой. Теперь обоих нет. Слёзы потекли сами. Я не сдерживала. Рядом плакала Саша, уткнувшись в плечо Тяпе. Юлька рыдала в голос, я прижимала её к себе и гладила по голове, но сама тряслась. Кот обнял меня крепче, прижал к себе. Я чувствовала, как он дышит, как у него самого дрожат руки. — Не плачь, — шепнул он. — Не плачь, Сонь. Но я плакала. Потому что Маэстро был другом. Хорошим, добрым, настоящим. Он никогда никого не обижал, никого не задирал. Только играл на гитаре и пел. И улыбался своей тихой улыбкой. А теперь его нет. — Он песню новую учил, — сказал вдруг Тяпа сквозь слёзы. — Хотел сегодня вечером сыграть. Говорил, для девчонок специально. Я зарыдала громче, уткнувшись в плечо Коту. Саша завыла в голос. Юлька захлёбывалась слезами. Мальчишки сидели молча. Кто-то курил, кто-то смотрел в небо. Калуга подошёл к Юльке, сел рядом, положил голову ей на плечо. Они плакали вдвоём. — Не надо было нам прыгать, — прошептал кто-то. — Не надо было. — Надо, — ответил Кот. — Война. Не мы выбираем. Я подняла голову, посмотрела на него. Глаза красные, но сухие. Он держался. Ради меня, наверное. Ради всех. — Кот, — сказала я тихо. — Только ты не умирай. Пожалуйста. Он прижал меня крепче: — Не умру. Обещаю. Мы сидели у костра до глубокой ночи. Никто не хотел расходиться. Потом дядь Паша пришёл, молча постоял рядом, вздохнул и сказал: — Идите спать, ребята. Завтра новый день. Мы пошли. В домике разделись, легли. Юлька сразу прижалась ко мне, дрожала и всхлипывала. Саша лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, слёзы текли по щекам. Я обнимала Юльку и смотрела в окно. За ним было темно, только звёзды мерцали холодно и равнодушно. Им не было дела до нас, до наших смертей, до нашей боли. Маэстро. Студер. Два человека, которых больше нет. Один — добрый, другой — злой. Но обоих жалко. Потому что они были свои. Потому что они были частью этого лагеря, этой странной семьи. — Сонь, — прошептала Саша в темноте. — А ведь ты правда его прокляла. Студера. Помнишь? — Не начинай, — ответила я устало. — Я не со зла. Просто... странно всё. — Ничего странного. Война. Смерть ходит рядом. Мы все под Богом ходим. Она замолчала. Юлька всхлипнула и затихла — уснула, устав плакать. Саша ворочалась, вздыхала. Я лежала и думала. Думала о Маэстро. О его песнях. О том, как он улыбался. О том, что больше никогда не услышу его голос. Думала о Студере. О том, что я ему сказала тогда. Глупая шутка. Но если бы я не сказала, может, ничего бы и не было? Глупости. Не я виновата. Он сам. Но легче не становилось. Я прижала Юльку крепче и закрыла глаза. Спать не хотелось. Хотелось, чтоб этот день кончился. Чтоб завтра было легче. Но я знала — легче не будет. Потому что завтра мы проснёмся, а их не будет. И послезавтра. И всегда. Война. В эту ночь никто не спал. Мы просто лежали, прижавшись друг к другу, и ждали утра. А утро всё не приходило.