"Сволочи 2006"

Четыре дня пролетели как одно мгновение. Или как целая вечность — смотря как считать. Утро — каша, взгляды, санчасть. День — стирка, штопка, тихие разговоры. Вечер — костёр, если успевали, или просто посиделки в домике. Тяпа с Котом приходили почти каждый вечер, болтали обо всём на свете: о войне, о будущем, о том, кто что любит есть, о глупостях всяких. Иногда брали с собой Калугу — чтоб Юльке не скучно было. Они вчетвером сидели в углу, шептались о своих детских секретах, и Юлька светилась от счастья. Оставалось совсем немного. Два дня. Один. Счёт шёл на часы. В один из вечеров, когда мы сидели все вместе, Тяпа вдруг сказал, глядя на Сашу: — Слышь, Саш, а давай мутить? Ну, по-настоящему. Саша покраснела до корней волос: — Чего? — Мутить, — повторил Тяпа. — Ну, встречаться. Чтоб всё серьёзно. Кот усмехнулся, посмотрел на меня: — А мы тоже давай. Так скрепим связь. Чтоб знали, что друг друга ждём. Я почувствовала, как щёки загорелись. Но ответила твёрдо: — А мы и так скрепили. Но если надо официально — давай. Кот засмеялся и чмокнул меня в щёку. Тяпа с Сашей тоже засмущались, но было видно — обоим приятно. Так и стало: мы — пары. Настоящие. Перед тем, как всё могло оборваться. Третий день до отправки. Вечер был тихий, морозный. Мы с Котом сидели на бревне возле домика. Саша ушла гулять с Тяпой по лагерю — они теперь всегда вместе. Юлька где-то играла с Калугой, их голоса доносились из-за сугробов. — Два дня осталось, — сказал Кот, глядя в небо. — Два, — эхом отозвалась я. — Страшно? — За тебя — да. Он повернулся, взял мою руку: — А я не боюсь. Потому что ты сказала, что всё будет хорошо. Я тебе верю. — Я чувствую, что будет, — сказала я тихо. — Не знаю откуда, но чувствую. Может, хочу верить. — Значит, так и будет, — улыбнулся он. — Твои чувства не обманывают. Мы помолчали. Где-то вдали лаяла собака, трещали ветки. — Готовят нас жёстко, — сказал Кот. — Вишневецкий гоняет так, что к вечеру валимся с ног. Но сегодня дали два часа отдыха. Сказал: погуляйте. — Он хороший, — сказала я. — По-своему. — Хороший, — согласился Кот. — Знаешь, я думаю, он специально даёт нам время. Чтоб мы побыли обычными детьми. Хоть немного. — Может, и так. Кот обнял меня, прижал к себе. — Сонь, — прошептал он. — Что бы ни случилось, помни: я тебя люблю. — И я тебя. Мы сидели так долго. Пока не стемнело совсем. Пока не прибежала Юлька, счастливая и замёрзшая, и не позвала нас ужинать. --- Утро. Последний день. Завтра на рассвете их заберут. Всем дали выходной. Вишневецкий собрал всех, объявил: завтра задание. Настоящее. Не учебное. Кто вернётся — неизвестно. Все ходили нервные, дёрганые. Даже Тяпа молчал, не шутил. Даже Калуга был сам не свой — насупленный, ни с кем не разговаривал. Юлька подходила к нему, дёргала за рукав, а он отворачивался. Она расстроилась, прибежала ко мне, чуть не плача: — Сонь, Калуга со мной не играет! Что я сделала? — Ничего ты не сделала, Юль, — я обняла её. — Он переживает. Завтра ведь... сам знаешь. Не обижайся на него. Она вздохнула, но поняла. Кот сидел рядом со мной на завалинке. Мы смотрели, как мечутся по лагерю мальчишки, как дядь Паша таскает дрова, как Вишневецкий курит на крыльце. — Завтра уйдёте, — сказала я тихо. — Уйдём. — Я дождусь. — Я знаю. — Кот... — я повернулась к нему. — Если ты не вернёшься через два дня, я пойду искать. Одёрнул резко: — С ума сошла? Не смей! — Смей — не смей, а пойду, — упёрлась я. — Найду тебя. Хоть живого, хоть мёртвого. Но найду. Он сжал мои плечи, заглянул в глаза: — Соня, послушай. Если я не вернусь — значит, не судьба. Не губи себя. Обещай, что не пойдёшь. — Не обещаю, — отрезала я. — Глупая, — он прижал меня к себе. — Ладно. Тогда придётся вернуться. Чтоб ты не искала. — Вот и договорились. День тянулся бесконечно. Мальчишки не хотели ложиться спать — тянули время, сидели у потухшего костра, говорили ни о чём. Никто не хотел, чтобы этот день кончался. Вечером зажгли прощальный костёр. Так его назвали — прощальный. Сидели все: мальчишки, мы с Сашей и Юлькой, даже дядь Паша пришёл. Делились переживаниями, кто что боится, кто на что надеется. Кто-то плакал, кто-то держался. Калуга сидел в стороне, молчал. Юлька опять подходила, но он только голову опускал. Она расстроилась, пришла ко мне, уткнулась в плечо. — Не плачь, — сказала я. — Он переживает. Это не из-за тебя. — Я знаю, — всхлипнула она. — Но всё равно обидно. Я погладила её по голове. Рядом Саша с Тяпой шептались, держась за руки. Кот сидел с другой стороны, молчал, смотрел на огонь. Иногда наши взгляды встречались, и мы улыбались друг другу. Грустно, но тепло. Этот вечер был запоминающимся. Каждый пытался запечатлеть в памяти друг друга: черты лица, голос, улыбку. Вдруг больше не увидимся. Поздно ночью костёр догорел. Дядь Паша сказал: — Всё, ребята. Пора. Завтра рано вставать. Все разошлись. Кот с Соней остались вдвоём на бревне. Юлька уже спала в домике — обиженная на Калугу, но уставшая. Саша с Тяпой ушли гулять куда-то в темноту — прощаться. — Осталось несколько часов, — сказал Кот. — Несколько, — кивнула я. — Сонь, ты запомни этот день. Ладно? — Запомню. — И меня запомни. Таким. Я повернулась, посмотрела на него. Лунный свет делал его лицо бледным, почти неземным. Красивый. Мой. — Ты вернёшься, — сказала я твёрдо. — И я тебя ещё много раз увижу. Таким и другим. Старым, седым, с внуками. Он усмехнулся: — Нагадала? — Нагадала. Кот наклонился, поцеловал меня. Долго, нежно, словно впитывая в себя каждое мгновение. — Я люблю тебя, — прошептал он. — И я тебя. Возвращайся. — Обязательно. Мы посидели ещё немного. Потом он проводил меня до домика, поцеловал на прощание и ушёл. Я зашла внутрь. Юлька спала, Саша ещё не вернулась. Я разделась, легла, укрылась одеялом. Смотрела в потолок и думала: завтра на рассвете они уйдут. А мы останемся ждать. — Только вернись, — прошептала я в темноту. Где-то в лесу ухнула сова. В домике было тихо. Я закрыла глаза. Завтра будет новый день. Самый страшный. Но я буду ждать. И верить. Потому что больше ничего не оставалось.