Гиперборея

«О, я знаю: его отрада — Напряженно и страстно знать, Что ему ничего не надо, Что мне не в чем ему отказать.» Анна Ахматова.

Гость

believe — athan       Валентин Крон вошёл в Императорский театр Гипербореи, как всегда, ровно в семь сорок пять утра.       Воздух в фойе был ещё холодным, пропитанным вчерашним запахом грима, пыли кулис и лёгкой металлической ноткой от старых осветительных приборов. Высокие потолки с лепниной в виде снежных орнаментов и барсов, символов Гипербореи, уходили вверх, теряясь в полумраке. Утренний свет едва пробивался сквозь тяжёлые бархатные шторы цвета глубокого бургундского вина, окрашивая мраморный пол в приглушённые розовато-золотые тона. Каждый шаг Валентина отдавался тихим, гулким эхом, будто театр сам прислушивался к нему.       Он прошёл мимо гардеробной, мимо огромного зеркала в золочёной раме, где обычно поправлял шарф и приглаживал волосы, и направился прямо к своему кабинету на втором этаже. Дверь была приоткрыта. Это уже было странно. Он всегда закрывал её на ключ.       Валентин толкнул дверь ладонью и вошёл.       В кабинете всё было на своих местах: тяжёлый дубовый стол, заваленный партитурами и эскизами костюмов, старый кожаный диван у стены, на котором он иногда ночевал после поздних репетиций, и полки, заставленные книгами по истории балета и хореографии. Но что-то было не так. На столе лежала тонкая папка чёрного цвета с золотым тиснением герба Гипербореи — барс, обнимающий журавля. Такой папки здесь никогда не было.       Он подошёл, открыл её и начал читать.       Каждое слово падало в тишине кабинета, как тяжёлый камень в глубокий колодец.       «…в связи с переходом Императорского театра под государственное управление… …полномочия художественного руководителя и главного балетмейстера ограничиваются исключительно творческой частью постановок… …финансовые и административные вопросы переходят в ведение нового попечительского совета… …сохранение должности без изменения оклада…»       Валентин читал и чувствовал, как внутри всё холодеет. Пальцы, державшие папку, слегка задрожали. Он перечитал документ ещё раз, потом третий. Всё было написано сухим, официальным языком, без единой лишней эмоции. Но между строк он видел чёткий, холодный расчёт.       Его полномочия урезали.       Реальной власти больше не было.       Финансирование теперь шло мимо него.       Схема, через которую он годами выводил средства, пользуясь связями двоюродного брата, была закрыта.       Валентин опустился в кресло. Кожа под ним тихо скрипнула. Он смотрел на документ невидящим взглядом, а перед глазами мелькали лица: брат, который вчера вечером позвонил ему дрожащим голосом и сказал только одно «прости», Чонгук Чон, которого он видел всего пару раз издалека, и Тэхён Логери — этот светловолосый мальчишка, который вдруг стал слишком близок к самому опасному человеку в стране.       Он прекрасно понимал почему.       Чонгук нашёл на его брата что-то серьёзное. Либо финансовые нарушения, либо старые связи с нужными людьми, которые лучше не ворошить. И тихо предложил сделку. Театр переходит под государственное управление или под доверенного человека Горного Бога. Взамен брат остаётся цел, и никто не копает его дела глубже. Брат, конечно, согласился. Любой бы согласился.       Валентин откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В горле стоял горький ком. Он всегда знал, что это может случиться. Знал, что игра с деньгами театра — опасная. Но он не ожидал, что это произойдёт так быстро и так тихо. Без скандала. Без публичного унижения. Просто одно утро — и всё.       Он услышал тихие шаги в коридоре. Дверь кабинета открылась шире, и вошла его помощница, молодая девушка с папкой в руках. Она замерла на пороге, увидев его лицо. — Валентин Аркадьевич… доброе утро. Вам уже сообщили?       Он открыл глаза и посмотрел на неё. Голос его прозвучал ровно, почти спокойно, хотя внутри всё кипело. — Да. Сообщили.       Девушка неловко переступила с ноги на ногу. — Новый попечительский совет собирается в одиннадцать. Вас… приглашают присутствовать. Только в качестве художественного руководителя.       Валентин кивнул. Он понимал. Формально он ещё главный балетмейстер. Чонгук не стал делать из этого публичный скандал. Не стал выносить сор из избы. Просто отрезал ему кислород. Тихо, точно, безжалостно.       Он встал, подошёл к окну и отдёрнул тяжёлую штору. За стеклом лежал Эребус, серый, мокрый после ночного дождя. Где-то там, в президентской резиденции, сейчас, наверное, просыпался Тэхён. Может быть, в объятиях Чонгука. Может быть, с улыбкой на лице. А здесь, в театре, который Валентин считал своим, всё только что изменилось.       Он сжал кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. «Мальчишка», — подумал он с горькой усмешкой. — «Ты даже не понимаешь, во что ввязался».       Но в глубине души Валентин уже знал: это не Тэхён виноват. Это он сам когда-то решил, что может играть в игры с властью и остаться чистым. Теперь пришла расплата. Тихая, холодная, в виде чёрной папки с золотым барсом на обложке.       Он повернулся к помощнице и спокойно, почти без эмоций произнёс: — Подготовь, пожалуйста, все материалы по новой постановке. Я буду на совете.       Девушка кивнула и быстро вышла, тихо закрыв за собой дверь.       Валентин остался один.       Он подошёл к столу, взял папку и долго смотрел на герб Гипербореи. Потом с тяжёлым вздохом, опустился обратно в кресло и закрыл лицо руками.       В тишине кабинета было слышно только его прерывистое дыхание и далёкий шум города за окном.       Театр, который он считал своим, только что стал частью другой, гораздо более большой и опасной игры.       И Валентин Крон впервые за многие годы почувствовал себя по-настоящему маленьким и беспомощным.       Тэхён стоял у станка в большом репетиционном зале Императорского театра, держась одной рукой за гладкое дерево, и вытягивал правую ногу в сторону, чувствуя, как мышцы бедра и икры приятно натягиваются. Утро было обычным: приглушённый свет софитов, запах старого паркета, пота и дорогого деревянного пола, тихий гул голосов танцовщиков, которые разминались перед общей тренировкой. В зале всегда царила особенная, почти священная атмосфера: высокие потолки с лепниной, огромные зеркала в тяжёлых рамах, тяжёлые бархатные шторы, которые сейчас были раздвинуты, пропуская серый мартовский свет.       Тэхён выполнял батман тандю, когда до него донёсся обрывок разговора слева. — …говорят, театр перешёл под новое управление, — тихо, но взволнованно рассказывала Лана, поправляя лямку трико. — Старый владелец сам отдал. Странно всё это. Вчера вечером пришло официальное письмо. Теперь всё финансирование идёт через государственный попечительский совет.       Марк, стоявший рядом, фыркнул и сделал глубокий плие. — Сам отдал? Да ладно. Наверное, ему намекнули очень убедительно. У нас же не просто театр, тут деньги крутятся немалые.       Тэхён слушал краем уха, продолжая тянуть ногу. Новости о смене руководства в театре были не редкостью, но обычно они сопровождались скандалами, увольнениями, громкими заявлениями. Здесь же всё произошло тихо. Слишком тихо. Он уже хотел спросить, что именно изменилось, когда до него вдруг дошло.       Государственное управление.       Попечительский совет.       Финансирование теперь идёт мимо прежнего владельца.       Сердце Тэхёна сделало тяжёлый, болезненный толчок. Он опустил ногу и замер у станка, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Чонгук. Это мог быть только он. Тихо, без шума, без публичного скандала. Просто взял и переставил фигуры на доске. Как всегда.       Тэхён стоял неподвижно, пальцы всё ещё лежали на станке, а внутри всё сжималось от странного, тяжёлого осознания. Чонгук не сказал ему ни слова. Ни вчера вечером, когда они лежали в обнимку, ни утром, когда целовал его в висок перед тем, как уйти по делам. Просто сделал. Как будто это было само собой разумеющимся. Как будто театр, в котором Тэхён проводил почти всю свою жизнь, тоже теперь принадлежал ему. Как и сам Тэхён.       Он не успел до конца осмыслить эту мысль, потому что дверь зала тихо открылась.       Валентин Крон вошёл.       Обычно он входил так, чтобы все сразу заметили: громко, уверенно, с прямой спиной и взглядом, который сразу собирал внимание всего зала. Сегодня он вошёл почти бесшумно. Шаги были мягкими, плечи чуть опущены, хотя осанка оставалась профессионально ровной. Лицо было спокойным, даже вежливым, с привычной лёгкой улыбкой, которую он всегда надевал перед труппой. Но Тэхён сразу увидел: глаза другие. В них не было обычного блеска власти и лёгкого превосходства. Вместо этого в них мелькнуло что-то тяжёлое, усталое и… испуганное.       Валентин оглядел зал. Его взгляд скользнул по танцовщикам, по зеркалам, по станкам, и наконец остановился на Тэхёне.       На долю секунды.       В этом коротком взгляде промелькнуло сразу несколько вещей: усталость, понимание и настоящий, неприкрытый страх. Не злость. Не ненависть. Именно страх. Как будто Валентин смотрел на человека, который, сам того не зная, стал причиной его поражения. И в этот миг Тэхён почувствовал, как внутри всё сжалось ещё сильнее — не от страха за себя, а от тяжёлого, горького осознания.       Чонгук не сказал ему ни слова.       Просто сделал.       Валентин отвёл взгляд первым. Он кивнул всем присутствующим коротко, профессионально, и спокойно прошёл к центру зала, будто ничего не произошло. — Доброе утро, — произнёс он ровным, чуть более тихим, чем обычно, голосом. — Сегодня работаем над второй картиной. Лана, Марк, пожалуйста, покажите мне то, что вы отрабатывали вчера. Тэхён, ты будешь смотреть и корректировать переходы в центре.       Никто вокруг ничего не заметил. Лана уже что-то говорила Тэхёну, касаясь его локтя и улыбаясь, Марк тихо посмеивался над чьей-то шуткой, тренировка продолжалась своим обычным ритмом. Зал наполнился привычными звуками: шорохом пуантов по паркету, тихим дыханием, редкими хлопками ладоней.       А Тэхён стоял у станка, чувствуя, как внутри всё сжимается тугим, холодным узлом. Руки его слегка дрожали, когда он опустил их вдоль тела. Он смотрел на Валентина, на его прямую спину, на то, как тот старательно сохраняет профессиональное выражение лица, и внутри него поднималась тяжёлая, горькая волна.       Чонгук сделал это.       Для него.       Для его спокойствия.       Для того, чтобы никто больше не мог задевать его, не мог использовать театр против него.       Но при этом даже не счёл нужным сказать об этом заранее.       Тэхён опустил взгляд на свои пуанты, чувствуя, как в груди смешиваются сразу несколько чувств: благодарность, которая грела, и странная, щемящая обида, которая холодила. Он знал, что Чонгук действует так, потому что привык решать всё сам. Потому что для него это нормально — защищать то, что считает своим. Но Тэхён вдруг остро почувствовал, насколько огромна эта разница между ними. Насколько Чонгук всё ещё остаётся Горным Богом, который принимает решения за двоих, не спрашивая.       Он тихо выдохнул, пытаясь собраться, и заставил себя улыбнуться Лане, когда та снова что-то спросила. Тренировка продолжалась. Зал наполнился движением, музыкой, голосами.       Но внутри Тэхёна теперь было тихо и тяжело.       Тэхён стоял у зеркальной стены большого репетиционного зала, скрестив руки на груди и слегка прикусив нижнюю губу. Свет софитов падал на паркет мягкими, чуть голубоватыми лучами, создавая ощущение морозного, ледяного мира, в котором разворачивалась их постановка. Зал был наполнен тихим, напряжённым ожиданием: дыхание танцовщиков, лёгкий скрип пуантов по полу, шелест костюмов и едва уловимый запах грима, пота и старого дерева.       Сегодня они прогоняли постановку целиком.       «Ледяная Королева».       Тэхён сосредоточился так сильно, что внешний мир перестал существовать. Не было больше ни Валентина, ни странного взгляда, который тот бросил на него утром, ни тяжёлого осознания того, что Чонгук сделал всё молча. Только работа. Только эта история, которую он вынашивал несколько месяцев.       Музыка зазвучала — холодная, прозрачная, словно звон льдинок. На сцене появилась Ледяная Королева в длинном, искрящемся платье цвета зимнего неба. Лана исполняла роль с привычной точностью, но сегодня в её движениях было что-то новое: острая, почти болезненная грация. Она двигалась по залу, будто плыла над ледяной поверхностью, руки её были вытянуты, пальцы дрожали от холода, который она сама создала вокруг себя. Её королевство было царством вечной зимы: ни тепла, ни любви, ни боли. Только ледяное совершенство.       Тэхён следил за каждым движением, за каждой линией. Вот Королева поднимает руки, и вокруг неё будто вырастают ледяные шипы. Вот она поворачивается, и длинный шлейф платья взметается, словно метель. Он мысленно отмечал: здесь можно сделать паузу чуть длиннее, здесь — добавить лёгкий наклон корпуса, чтобы ощущение одиночества стало ещё острее.       Потом появился сын. Молодой танцовщик в белом костюме, почти прозрачном, словно сотканном из света. Он танцевал рядом с матерью, пытаясь растопить её ледяное сердце своей теплотой и любовью. Их дуэт был полон нежности и трагизма: мальчик тянулся к ней, обнимал, кружил, а Королева оставалась холодной, неприступной, хотя в её глазах уже мелькала едва заметная трещина.       Тэхён затаил дыхание, когда началась кульминация.       Сын умирал на руках у матери.       Музыка стала ниже, тяжелее, будто каждый аккорд был ударом сердца. Молодой танцовщик опускался на колени, а Лана, Ледяная Королева, держала его, прижимая к себе. Её руки, всегда такие точные и холодные, теперь дрожали. Она гладила его по волосам, по щеке, и в этом жесте было столько боли, столько внезапной, запоздалой нежности, что у Тэхёна сжалось горло.       Королева впервые плакала.       Не ледяными слезами, а настоящими, горячими. Её тело содрогалось, она прижимала сына всё крепче, будто пыталась удержать его жизнь в своих ладонях. А потом… потом он умер. Его тело обмякло в её руках, голова запрокинулась, и в этот момент над сценой будто появился свет. Мальчик превращался в ангела: белые, почти прозрачные крылья раскрывались за его спиной, пока он поднимался вверх, словно невесомый.       Ангел протянул руку матери.       Он звал её из холодной мглы.       Ледяная Королева смотрела на него снизу вверх, слёзы текли по её лицу, и впервые за всю постановку она сделала шаг вперёд. Не как королева. Как мать. Она протянула руку к свету, и её ледяное платье начало таять, превращаясь в мягкие, струящиеся ткани. Лёд таял, обнажая живое, тёплое сердце.       Тэхён стоял неподвижно, забыв дышать. Он видел, как Лана вкладывает в последние движения всю душу: как её пальцы дрожат, когда она касается руки сына-ангела, как тело её поднимается, следуя за светом, как в финальном жесте она оборачивается и смотрит на своё бывшее ледяное королевство, оставляя его позади.       Музыка затихла.       В зале повисла тяжёлая, звенящая тишина.       Тэхён выдохнул, чувствуя, как по спине пробежала дрожь. Это было именно то, что он хотел показать: не просто смерть и превращение, а момент, когда даже самое холодное сердце может растопиться от любви и боли. Когда мать побеждает королеву.       Он не заметил, как Валентин Крон тихо подошёл ближе и слегка наклонился к его уху. — Хороший щит ты выбрал себе, Логери, — произнёс он очень тихо, но каждое слово прозвучало чётко и холодно. — Только не забывай, что даже самые крепкие щиты иногда ломаются от одного правильного удара.       Тэхён вздрогнул, но не успел ничего ответить.       Валентин резко отошёл от него и два раза громко хлопнул в ладоши.       Этот звук разорвал тишину зала, словно сигнал. — Хорошо, — сказал он уже громче, профессионально, но без привычного тепла. — Постановка удалась. Перерыв пятнадцать минут. Потом работаем над финальным подъёмом.       Труппа начала расходиться, тихо переговариваясь, кто-то аплодировал, кто-то обнимался.       Лана подошла к Тэхёну и крепко обняла его, шепнув «спасибо», но он почти не услышал.       Он стоял посреди зала, чувствуя, как внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.       Чонгук не сказал ему ни слова.       Просто взял и сделал.       Сделал так, чтобы никто больше не мог задевать его.       Сделал так, чтобы театр стал безопасным местом для него.       Но при этом даже не счёл нужным предупредить.       Тэхён смотрел, как Валентин уходит в сторону своего кабинета, как его спина остаётся прямой, но плечи чуть опущены, и внутри него поднималась тяжёлая, горькая волна.

***

      Тэхён приехал в резиденцию почти в десять часов вечера.       Чёрная машина тихо остановилась у бокового входа, и он вышел, едва не пошатнувшись. Ноги были тяжёлыми, как будто к каждой привесили по мешку с мокрым песком. Всё тело ныло тупой, ноющей болью после долгого дня в театре: репетиции, прогон постановки, бесконечные замечания, подъёмы и снова репетиции. Серый свитшот висел на нём чуть свободнее, чем утром, голубые джинсы слегка помялись, а белые кеды были испачканы пылью театрального паркета. В руках он держал свою серую сумку, лямка которой уже успела натереть плечо.       Тэхён толкнул тяжёлую входную дверь и сразу, как только перешагнул порог, устало опустился на мягкий пуфик у стены. Сумка с глухим стуком легла рядом на пол. Он откинулся назад, закрыл глаза и тихо, длинно выдохнул. Голова слегка кружилась от усталости, а в ушах всё ещё звучала музыка из постановки «Ледяная Королева».       К нему бесшумно подошёл Чарльз. Дворецкий двигался так тихо, что Тэхён заметил его, только когда услышал мягкий, заботливый голос. — Здравствуйте, господин Тэхён. Вы совсем устали… — произнёс Чарльз тихо, с искренним участием. — Может, хотите принять джакузи? Горячая вода хорошо снимет напряжение после такого дня.       Тэхён слабо кивнул, не открывая глаз. Ему действительно хотелось просто лечь в горячую воду и ни о чём не думать. Он поднялся, чувствуя, как мышцы протестующе заныли, и направился к лестнице, чтобы подняться в спальню и переодеться. — А где Чонгук? — спросил он тихо, голос прозвучал хрипло и устало.       Чарльз уже открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент из бокового коридора вышел Карлос. Он двигался быстро, уверенно, как всегда, и не дал дворецкому сказать ни слова. — Господин Чон на важном звонке, — спокойно произнёс Карлос, оглядывая Тэхёна с ног до головы. Взгляд его был внимательным, но совершенно нейтральным. — Скоро освободится, не переживайте.       Карлос ещё раз быстро оглядел уставшего парнишку, едва заметно кивнул и ушёл обратно в коридор, оставив Тэхёна одного в просторном холле.       Чарльз тоже молча поклонился и направился в противоположную сторону, чтобы подготовить джакузи: набрать воду нужной температуры, положить полотенца, включить мягкий свет и, возможно, добавить немного ароматических масел, которые так любил Тэхён.       Тэхён поднялся по лестнице, держась рукой за перила. Каждый шаг давался с трудом. Когда он наконец вошёл в их спальню, то первым делом поставил сумку в гардеробную, аккуратно повесив её на крючок. Потом достал чистые вещи, которые наденет после джакузи: мягкую серую футболку и свободные домашние штаны. Всё тело ныло. Плечи, спина, бёдра, даже ступни — всё просило отдыха.       Он сел на край кровати, опустив руки между колен, и тяжело вздохнул.       Мысли, которые он старательно отгонял весь день, вернулись с новой силой.       Тэхён сидел и смотрел на свои белые кеды, всё ещё испачканные пылью. Ему было тяжело об этом думать. Тяжело принимать такую большую, такую всеобъемлющую помощь от Чонгука. Он понимал, что для Горного Бога это, скорее всего, мелочь. Просто ещё один рычаг, который он повернул, чтобы защитить то, что считает своим. Но для Тэхёна это было огромно. Это был целый театр. Его мир. Его жизнь до Чонгука.       Он провёл ладонями по лицу, чувствуя, как усталость смешивается с тихой, щемящей обидой.       Тэхён тяжело выдохнул и встал. Ноги всё ещё дрожали от усталости. Он взял подготовленную одежду и направился в ванную, где уже ждала наполненная джакузи. Горячая вода тихо булькала, в воздухе витал лёгкий аромат лаванды и эвкалипта, который Чарльз всегда добавлял, когда знал, что Тэхён сильно устал.       Он разделся и опустился в воду и закрыл глаза.       Тёплая вода обняла тело, расслабляя ноющие мышцы, но внутри всё равно оставался тугой, холодный узел.       Чонгук скоро освободится.       Скоро придёт к нему.       И Тэхён не знал, сможет ли он сегодня просто улыбнуться и ничего не спросить.       Потому что внутри уже зрело тихое, но очень настойчивое желание наконец-то поговорить.       Тэхён лежал в белой, пушистой пене с закрытыми глазами, полностью отдавшись горячей воде. Джакузи тихо булькала, пена мягко шипела вокруг его груди и плеч, а аромат лаванды и эвкалипта обволакивал сознание, пытаясь вытянуть из тела дневную усталость. Он почти расслабился, почти растворился в тепле, когда дверь ванной комнаты тихо открылась.       Чонгук вошёл спокойно, но Тэхён сразу почувствовал его присутствие. Он приоткрыл один глаз и увидел, как мужчина подходит ближе. Чонгук был всё ещё в костюме после департамента: чёрный пиджак, белая рубашка, серый галстук, слегка ослабленный. Он сел на широкий бортик джакузи, наклонился и нежно поцеловал Тэхёна сначала в лоб, потом в висок,вдыхая запах его кожи и влажных волос. — Здравствуй, ангелочек, — тихо произнёс он низким, тёплым голосом. — Очень устал?       Тэхён открыл оба глаза и повернул голову, ложась щекой на прохладный выступ бортика. Его взгляд был сонным, чуть затуманенным. — Да… очень… — прошептал он хрипло. — Пойдём ко мне…       Чонгук не стал спорить. Он быстро, но аккуратно разделся, оставив костюм на стуле, и шагнул в воду. Тэхён отплыл чуть назад, рассматривая его, и невольно облизнул губы, смущаясь. Когда Чонгук сел посередине джакузи, Тэхён сразу подвинулся и лёг спиной на его широкую, горячую грудь. Чонгук обнял его за талию обеими руками, крепко, но очень нежно, и начал поглаживать ладонями по животу и бокам.       Несколько секунд они просто молчали. Вода тихо плескалась. Пена оседала.       Но Тэхён не смог молчать долго. — Зачем ты это сделал? — спросил он, а в голосе уже слышалась вся накопившаяся тяжесть.       Чонгук выдохнул. Долгий, глубокий выдох. Его грудь поднялась и опустилась под спиной Тэхёна. — Потому что я не хочу, чтобы кто-то мог использовать тебя против меня, — ответил он спокойно, но уже с едва заметной стальной ноткой. — И потому что я не хочу, чтобы ты когда-нибудь снова оказался в ситуации, где от тебя что-то требуют через театр.       Тэхён напрягся. — Я мог сам решить этот вопрос, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я не маленький. Я мог поговорить с Валентином, мог…       Чонгук нахмурился. Его ладонь на животе Тэхёна остановилась. Голос мгновенно стал ниже, жёстче, в нём появилась та самая сталь, которая всегда напоминала, кто он такой на самом деле. — Нет, Тэхён. Ты не смог бы решить это сам.       Тэхён опешил. Он резко попытался отплыть вперёд, выскользнуть из объятий, но Чонгук не дал. Сильные руки мгновенно обхватили его за талию крепче, прижимая спиной к своей груди, не позволяя даже сантиметра расстояния. — Чонгу… — начал Тэхён, голос дрогнул от обиды.       Чонгук наклонился ближе, губы почти коснулись его уха, и заговорил тихо, но очень чётко, каждое слово падало тяжело и уверенно: — Тэхён. Запомни. У тебя есть я. Я буду решать твои проблемы. Зачем тебе тратить на это силы и нервы? Просто дай мне сделать твою жизнь намного комфортнее. И я также не хотел отпускать тебя дальше жить в своё общежитие не только потому, что я зависим от твоего присутствия рядом со мной, но и не хотел отпускать в ту квартиру…       Тэхён обиженно щипнул его за руку под водой, достаточно сильно, чтобы Чонгук слегка поморщился, и наконец вырвался. Он резко повернулся лицом к мужчине, вода плеснула через край джакузи. Глаза его блестели от обиды и усталости. — Что? Чем тебя не устраивает моя к-квартира? — спросил он, голос сорвался на высокой ноте.       Чонгук выдохнул, пытаясь сохранить спокойствие. — Я не говорю, что она меня не устраивает. Я хочу дать тебе лучшее.       Тэхён захлопал глазами, вода капала с ресниц. — Я не просил! Я чувствую себя обузой! Что я могу тебе дать? Я для тебя малолетка, без хорошо оплачиваемой работы, и то! Ты решил этот вопрос! Не сказав мне! Ты просто…       Он резко закрыл лицо мокрыми руками, плечи задрожали.       Чонгук нахмурился сильнее. — Тэхён, не разыгрывай драму…       Но Тэхён тут же убрал руки, перебивая его, глаза были мокрыми, голос дрожал от обиды: — Для тебя это драма? Драма? Серьёзно? Я не привык к такому! — Ангелочек, я понимаю… — Что ты понимаешь? — Тэхён уже почти кричал, хотя голос был тихим и надломленным. — Что я — не из твоего мира? Что ты по одному щелчку можешь решить всё? Хорошо! Да, мне приятно, что ты берёшь за меня ответственность на себя! Но ты бы хотя бы предупредил!       Чонгук нахмурился ещё сильнее, в голосе снова появилась сталь: — Тэхён. Я говорил тебе, что решу этот вопрос.       Тэхён фыркнул, сопя носом: — Но теперь Валентин Крон ко мне будет относиться по-другому! — Он что-то тебе сделал? — голос Чонгука мгновенно стал опасно низким. — Да ничего он не сделал! — Тэхён выдохнул протяжно. — Это слишком… Ты это делал из-за меня!       Чонгук вспыхнул. В глазах мелькнуло настоящее раздражение, смешанное с неверием. Он попытался сдержаться, но голос всё равно прозвучал жёстче, чем хотел: — Я решил второстепенную задачу с коррупцией в главном театре страны! Что тебе не нравится?       Тэхён посмотрел на него с болью и обидой, глаза снова наполнились слезами. — Это слишком… Ты это делал из-за меня!       Чонгук в шоке от тона своего мальчика замер на секунду, потом выдохнул резко, почти зло: — Да потому что ты главный приоритет в моей жизни! Ты не понимаешь, что ли?       Тэхён раскрыл рот, но слова застряли в горле.       Он смотрел на Чонгука широко открытыми, мокрыми глазами, и в этот момент в ванной комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Только тихое бульканье джакузи и их прерывистое дыхание нарушали её.       Тэхён сидел напротив своего мужчины, вода плескалась вокруг его груди, слёзы катились по щекам, а внутри всё сжималось от противоречивых чувств: обиды, любви, страха и странной, щемящей нежности.       Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но голос не шёл.       Чонгук тоже молчал, тяжело дыша, глядя на него с напряжённым, почти болезненным выражением лица.       Вода продолжала тихо плескаться между ними, а воздух в ванной комнате стал вдруг очень тяжёлым и горячим.       Тэхён всё ещё тяжело дышал после своей вспышки, когда Чонгук вдруг выдохнул глубоко, почти устало. И в этот самый момент с его лица словно сползла последняя маска мягкости. Вернулась та самая, ледяная, абсолютная маска Горного Бога.       Тэхён поёжился. Вода вокруг него вдруг показалась не такой горячей. Чонгук смотрел прямо ему в глаза, не моргая. Взгляд был тяжёлым, спокойным, но в нём была такая холодная, неподвижная сила, что у Тэхёна по спине пробежали мурашки. Не удивительно, что люди боятся именно Горного Бога, а не Намджуна. У Намджуна никогда не было вот этого. Этого абсолютного, почти нечеловеческого спокойствия, за которым чувствуется готовность раздавить всё, что угрожает тому, что он считает своим.       Тэхён сглотнул. Горло внезапно пересохло. Он захлопал глазами, чувствуя, как страх подступает к самому горлу, тёплый и липкий.       Чонгук заговорил тихо, но голос его был ровным, стальным, без единой трещины: — Прекращай кричать, Тэхён. Объяснять свою точку зрения можно и другим способом. Не надо кричать и обижаться.       Тэхён резко отвернулся, чувствуя, как запал мгновенно остыл от этого спокойного, почти ледяного тона. Щёки горели уже не от злости, а от стыда. Он смотрел в сторону, на белую пену, которая оседала на поверхности воды, и кусал губу. — Смотри на меня.       Голос Чонгука прозвучал ещё тише, но в нём была такая властная сила, что Тэхён невольно повернулся. Страх подступил ещё ближе. Он смотрел на своего мужчину широко открытыми глазами, и внутри всё сжималось.       Чонгук ведь не хотел сделать ничего плохого…       Но Тэхён просто не привык к такому. — Я просто… не могу привыкнуть… — прошептал он дрожащим голосом, почти жалобно.       Чонгук смотрел на него ещё несколько секунд, потом очень спокойно ответил: — Привыкай.       Он сделал короткую паузу, потом продолжил, и каждое слово падало тяжело, словно камень: — Всё. Тэхён, я клянусь своей жизнью, что убью любого, кто причинит тебе боль. Вот что я хочу тебе сказать. Вот что я пытаюсь сказать своими действиями. Я люблю тебя. Я влюблён в тебя. Я у твоих ног, ты понимаешь это? Ты мой приоритет. Ты тот, кого я ждал все эти тридцать лет. Я решу всё, что ты захочешь. Закрой глаза и уши — я буду твоим ориентиром. Тебе нужно лишь щёлкнуть пальцами, и по твоей прихоти я сделаю всё, что будет для твоего комфорта. Я твой мужчина. Ведь так?       Ведь так, Горный Бог?       Ведь так, ангелочек?       Тэхён в шоке раскрыл рот и неверяще слушал, как заворожённый. Он слабо кивал, не в силах выговорить ни слова. Глаза его были огромными, мокрыми, ресницы дрожали.       Чонгук продолжал, голос его оставался низким, но теперь в нём появилась почти болезненная искренность: — Ты моя главная слабость. Ты — главный человек в моей жизни. Что бы ни случилось, я обязан брать на себя ответственность за тебя. Мне плевать, что именно нужно сделать. Я воспитан быть именно таким.       Он поднял влажный указательный палец и коснулся своего лба. — Ты в моих мыслях.       Потом опустил руку и прижал ладонь к своей груди, прямо над сердцем. — Ты в моём сердце.       Чонгук протянул руку, обхватил мокрые щёки Тэхёна обеими ладонями и резко, голодно притянул его к себе. Поцелуй получился жёстким, агрессивным, почти злым. Он целовал его так, будто хотел вложить в этот поцелуй всю свою ярость, всю любовь, всю невозможность быть другим. Губы были горячими, требовательными, язык сразу проник глубоко, не спрашивая разрешения. Тэхён тихо всхлипнул в поцелуй, но не отстранился. Он только дрожал, чувствуя, как Чонгук целует его так, словно пытается доказать что-то самому себе.       Когда Чонгук наконец оторвался, он всё ещё держал лицо Тэхёна в своих ладонях, глядя ему прямо в глаза. Дыхание у обоих было тяжёлым. — Я Горный Бог, Тэхён, — тихо, но очень чётко произнёс он. — И я не умею быть другим. Не проси меня быть мягким там, где речь идёт о твоей безопасности и твоём счастье. Я не могу.       Тэхён молчал. Слёзы катились по его щекам, смешиваясь с каплями воды. Он смотрел на мужчину, который только что признался ему в любви самым жёстким и самым честным способом, на какого только был способен, и внутри него всё дрожало от переполняющих чувств.       Страха.       Любви.       Обиды.       И странной, щемящей нежности к этому человеку, который не умел любить по-другому.       Чонгук провёл большим пальцем по мокрой щеке Тэхёна, стирая слезу, и тихо добавил, уже гораздо мягче: — Я не хочу делать тебе больно. Я просто… не знаю, как иначе тебя защищать.       Вода в джакузи продолжала тихо плескаться между ними, а они смотрели друг на друга — Горный Бог и его Ангел — оба мокрые, оба уставшие, оба влюблённые до дрожи, но всё ещё не умеющие говорить на одном языке.       Тихо.       Тяжело.       Но очень, очень честно.

***

fragments of us — furosha       Через час они оба уже мирно и спокойно лежали на широкой кровати под тяжёлым, тёплым одеялом.       Свет в спальне был приглушён до мягкого золотистого полумрака — только один торшер у окна горел на самой слабой мощности, отбрасывая длинные, тёплые тени на стены и потолок. За окном тихо шелестел ночной ветер, иногда принося с собой далёкий шум океана. В комнате пахло чистым бельём, их кожей после душа и лёгким ароматом ветивера от Чонгука.       Они спали без одежды. Тэхён лежал, прижавшись щекой к груди мужчины, одна его нога была закинута поверх бёдер Чонгука, а рука уютно устроилась на его талии. Чонгук обнимал его одной рукой, проводя пальцами вверх-вниз по позвоночнику мальчика, от копчика до затылка. Движения были ленивыми, успокаивающими, почти гипнотическими.       Тэхён тихо вздохнул, уткнувшись носом в тёплую кожу. — Прости меня… — прошептал он едва слышно, голос был ещё немного хриплым после слёз и долгого разговора. — Я извиняюсь за свои эмоции. Я не должен был так кричать и обижаться. Просто… я не привык, чтобы обо мне так заботились. Я прошу прощения только за то, что не принимал твою заботу. Ты хотел как лучше, а я… я повёл себя как ребёнок.       Чонгук ничего не ответил сразу. Он продолжал гладить его спину размеренно, будто старался вложить в каждое движение всю свою нежность. Потом тихо, очень спокойно произнёс: — Всё хорошо, ангелочек. Я не сержусь. Ты имеешь право чувствовать то, что чувствуешь.       Тэхён слабо улыбнулся, но в голосе всё равно скользнула грусть. — Я такой проблемный для тебя…       Чонгук нахмурился. Брови сошлись у переносицы, и прежде чем Тэхён успел что-то добавить, большая ладонь с лёгким, но ощутимым шлепком опустилась на его открытую ягодицу. Звук получился звонким, тёплым, но довольно чувствительным.       Тэхён тихо выдохнул от удара, тело его слегка дёрнулось, и он приподнялся, опираясь руками на грудь Чонгука. Щёки мгновенно вспыхнули. — Чонгу… — Тэхён, не зли меня, — тихо, но очень твёрдо сказал Чонгук, глядя ему прямо в глаза. Голос был низким, с той самой стальной ноткой, которая всегда появлялась, когда он не хотел больше слышать подобное. — Ты не проблемный. Ты мой. И точка.       Тэхён сел на пресс мужчины, слегка ёрзая бёдрами, устраиваясь удобнее. Он смотрел вниз на Чонгука, глаза всё ещё были немного красными от недавних слёз, но в них уже мелькало что-то тёплое и немного растерянное. — Ну правда… — прошептал он, голосок был тихим и чуть жалобным. — Что во мне такого-то? Я ничего не могу тебе дать. Я студент, я танцую, у меня даже нормальной работы нет… А ты решаешь за меня огромные вещи, не говоря ни слова. Я чувствую себя… обузой.       Чонгук смотрел на него снизу вверх. Лицо его было спокойным, но в глазах уже разгорался тот самый тёмный огонь, который всегда появлялся, когда Тэхён начинал говорить о себе так. Он провёл ладонями по бёдрам мальчика, поднимаясь выше, обхватывая его талию. — Ты правда не понимаешь? — спросил он. — Ты даёшь мне то, чего у меня никогда не было. Ты даёшь мне возможность быть просто человеком. Не Горным Богом. Не вторым лицом страны. Просто Чонгуком, который может обнимать своего мальчика, целовать его, заботиться о нём и знать, что вечером он придёт домой и будет ждать именно меня. Это… это бесценно, Тэхён.       Тэхён молчал, только смотрел на него широко открытыми глазами, нижняя губа слегка дрожала.       Чонгук продолжал, голос становился всё ниже и мягче: — Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь снова чувствовал себя одиноким или незащищённым. Я не хочу, чтобы ты переживал из-за денег, из-за интриг, из-за людей вроде Валентина. Я хочу, чтобы ты просто танцевал. Чтобы ты улыбался. Чтобы ты приходил домой ко мне и знал, что здесь тебя всегда ждут. Это не обуза. Это моя радость. Ты — моя радость. — Только… надеюсь, ты пошутил про убийство…       Чонгук на это лишь очень спокойно усмехнулся. Уголки его губ приподнялись в той самой тёмной, собственнической улыбке, от которой у Тэхёна всегда сладко замирало внутри. Он ничего не ответил словами. Вместо этого его большая ладонь снова с лёгким, но ощутимым шлепком опустилась на открытую ягодицу мальчика, оставляя после себя приятное, горячее покалывание.       Тэхён жалобно заскулил, тело его дёрнулось вперёд, и он уткнулся лицом в грудь Чонгука, пряча пылающие щёки. — Ну Чонгу-у-у! — протянул он высоким, дрожащим голоском, в котором уже слышались и обида, и что-то очень нежное, почти детское. — Ну не надо такое говорить! Мне страшно, когда ты так говоришь…       Чонгук провёл ладонью по его спине, успокаивая, но голос остался низким и твёрдым: — Молчи, ангелочек. Не думай об этом просто.       Тэхён обиженно фыркнул и, не удержавшись, показал ему язык — быстро, по-детски, высунув кончик розового язычка. Глаза его при этом блестели уже не от слёз, а от лёгкого, озорного вызова.       Чонгук смотрел на него ещё секунду, потом в его глазах вспыхнула знакомая тёмная искра. Одним быстрым, сильным движением он перевернул Тэхёна на спину и прижал его к кровати своим весом. Мальчик счастливо вскрикнул — высокий, звонкий звук, полный неожиданной радости и лёгкого испуга. Его спина мягко вдавилась в матрас, руки сами собой поднялись вверх, обхватывая Чонгука за шею.       Чонгук навис над Тэхёном, опираясь на локти, чтобы не придавить его полностью. Его глаза были тёмными, горячими, но в них уже не было прежней стали — только глубокая, почти болезненная нежность и желание защитить это маленькое, дрожащее существо любой ценой. — Ты мой, — тихо, но очень уверенно сказал он, почти касаясь губами губ Тэхёна. — И я буду говорить то, что считаю нужным. Даже если тебе страшно. Потому что я не шучу, Тэхён. Ни про убийство, ни про то, что ты — главное в моей жизни.       Тэхён смотрел на него снизу вверх широко открытыми глазами. Губы его слегка дрожали, щёки были ярко-розовыми. Он тихо, прерывисто дышал, чувствуя, как сильное тело Чонгука прижимает его к кровати, как горячая кожа касается его кожи, как сердце мужчины бьётся тяжело и ровно совсем рядом с его собственным. — Я… я просто боюсь, что ты из-за меня… — начал он шёпотом, но Чонгук мягко прервал его, коснувшись губами его лба. — Не бойся. Просто будь со мной. Просто позволь мне тебя любить так, как я умею. Даже если это иногда пугает.       Тэхён кивнул, всё ещё глядя на него снизу вверх. Его пальцы слегка сжались на шее Чонгука, будто он боялся, что мужчина сейчас исчезнет. — Я люблю тебя… — прошептал он едва слышно, голосок дрогнул. — Даже когда ты такой… страшный.       Чонгук тихо усмехнулся, но в этой усмешке уже не было холода — только тёплая, глубокая нежность. Он наклонился и поцеловал Тэхёна глубоко, долго, вкладывая в этот поцелуй всё, что не умел сказать словами: и свою любовь, и свою ярость, и свою готовность разорвать мир ради этого одного светлого, ранимого мальчика.       Тэхён тихо застонал в поцелуй, обнимая его крепче, и на мгновение весь мир вокруг них снова исчез — остались только они двое, их дыхание, их тепло и та огромная, сложная, но такая настоящая любовь, которая не умеет быть лёгкой, но зато умеет быть настоящей.       Эх, любовь…       Какая же ты иногда тяжёлая.       И какая же ты прекрасная.

***

      На следующий день. Утро.       Солнце ещё только-только поднималось над горизонтом, окрашивая спальню в мягкий, бледно-золотистый цвет. Лучи пробивались сквозь тяжёлые шторы, ложились длинными полосами на пол и на широкую кровать, где ещё недавно они оба спали без одежды, крепко обнявшись. Теперь комната уже наполнилась тихим утренним светом, и в воздухе витал лёгкий запах кофе из соседней комнаты и свежей ткани.       Тэхён стоял перед Чонгуком, сосредоточенно завязывая ему галстук. Хотя мужчина за свои тридцать лет прекрасно умел делать это сам, сегодня он просто позволил своему мальчику заниматься этим, наблюдая за ним с лёгкой, тёплой улыбкой. Тэхён был уже полностью одет в слегка официальный голубой костюм-тройку: светло-голубой пиджак сидел на нём идеально, подчёркивая узкие плечи и тонкую талию, белая рубашка была застёгнута на все пуговицы, а тёмно-синий галстук аккуратно лежал под воротником. Волосы его были уложены мягкими кудрями, и от него всё ещё пахло вчерашним душем и лёгким ароматом ванили.       Пальцы Тэхёна ловко двигались, поправляя узел галстука, когда Чонгук вдруг игриво сжал его ягодицы обеими ладонями, притягивая ближе к себе. Тэхён тихо, недовольно заворчал, но уголки его губ предательски дрогнули в улыбке. — Вставать ни свет ни заря… — пробурчал он сонным, чуть капризным голосом. — Мы уснули только в три часа ночи… Я ещё даже не проснулся толком…       Чонгук наклонился и нежно поцеловал его в висок, когда Тэхён наконец закончил с галстуком. Губы задержались там чуть дольше, чем нужно. — Ну, кто-то не особо был против этого… — низко усмехнулся он, голос был ещё немного хриплым после сна.       Тэхён покраснел, но ничего не ответил, только слегка толкнул мужчину в грудь. Чонгук, не отпуская его, прижал ангела спиной к высокому деревянному комоду. Тяжёлая мебель тихо скрипнула под их весом. Тэхён выдохнул, чувствуя, как сильные руки Чонгука снова легли на его талию, а потом спустились ниже, обхватывая ягодицы через ткань костюма.       Сегодня они должны были поехать выбирать подарок для Розанны на день рождения. Тэхёну безумно нравилось, что этот подарок будет именно от них двоих. От них как от пары. Пара, пара, пара! Эта мысль всё утро (постоянно) крутилась в голове сладкой, тёплой мелодией, заставляя сердце биться чаще.       Тэхён соблазнительно провёл ладонями по напряжённой шее мужчины, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы и лёгкую щетину. Он выдохнул дрожаще, когда Чонгук прильнул губами к чувствительной коже за его ушком,целуя и слегка покусывая. — Посмотрим лодку и вернёмся… — тихо проговорил Чонгук, голос вибрировал у самого уха Тэхёна.       Тэхён не выдержал и счастливо захохотал, когда Чонгук вдруг легко, одним движением поднял его и перекинул через плечо, как будто он ничего не весил. Мальчик вскрикнул от неожиданности, но смех уже вырывался из него звонко и весело, пока он болтал ногами в воздухе. — Чонгу-у-у! Пусти! Я же в костюме! — смеялся он, держась руками за широкую спину мужчины, но в голосе не было ни капли настоящего протеста.       Чонгук только усмехнулся и уверенно понёс его из спальни, одной рукой придерживая за бёдра, чтобы Тэхён не соскользнул. Его шаги были твёрдыми и спокойными, будто он нёс не взрослого парня, а любимую игрушку. — Ты в костюме, ага, а я тебя всё равно понесу, — спокойно ответил он, голос был полон лёгкой насмешки и нежности.       Тэхён продолжал тихо хихикать, уткнувшись лицом в спину Чонгука, чувствуя, как от каждого шага его тело слегка покачивается. Внутри него всё ещё теплилось вчерашнее тепло их разговора, но сейчас, в этом лёгком, игривом утре, оно смешалось с радостным предвкушением.       Они ведь едут выбирать подарок для Розанны.       Вместе.       Как пара.       И от этой простой, но такой важной мысли на лице Тэхёна расцветала счастливая, немного сонная улыбка, пока Чонгук нёс его по коридору резиденции, словно самый драгоценный подарок в своей жизни.       Утро только начиналось, а день уже обещал быть долгим, но очень, очень тёплым.

***

      На пирсе дул свежий, пронизывающий ветер с Баренцева моря.       Он был не ледяным, как зимой, но всё равно достаточно холодным, чтобы заставить Тэхёна слегка поёжиться и плотнее запахнуть воротник своего голубого костюма-тройки. Ветер приносил с собой резкий, солёный запах моря, мокрого дерева, ржавчины от причальных конструкций и едва уловимый аромат свежей краски от стоящих у пирса судов. Волны тихо плескались о бетонные сваи, а над головой низко и тяжело летали чайки, издавая резкие, пронзительные крики.       Тэхён стоял чуть позади Чонгука, слушая высокого, статного мужчину, который говорил с лёгкой, уверенной улыбкой. Это был Чон Хосок — владелец одной из крупнейших судостроительных компаний Гипербореи. Он выглядел по-настоящему хозяйственно: широкие плечи, прямая осанка, дорогой, но практичный тёмно-серый костюм, который сидел на нём как влитой. Волосы были аккуратно уложены, а глаза светились живым, почти мальчишеским интересом, несмотря на то, что ему уже было двадцать семь.       Хосок был близким другом Чонгука, почти как Юнги, хотя виделись они нечасто. Зато когда собирались вместе — Юнги, Сокджин, Намджун и Хосок — младший из них мгновенно превращался в заводилу. Юнги рядом с ним становился взбалмошным, словно ему снова двадцать, и начинал шутить так, как редко позволял себе в обычной жизни. Неудивительно: Хосок был самым младшим в их тесном кругу и забрал семейный бизнес у отца, когда тот ушёл на пенсию. Хотя отец всё равно продолжал работать на благо страны — уже в качестве советника.       Чонгук шёл вдоль пирса, внимательно рассматривая выставленные лодки и небольшие яхты. Его движения были спокойными, но сосредоточенными. Он остановился возле большой, элегантной моторной яхты тёмно-синего цвета с белоснежной отделкой. Корпус блестел под утренним солнцем, а на борту уже красовалось имя, которое пока ещё не было окончательно утверждено. — Эту? — спросил Чонгук тихо, повернув голову к Тэхёну.       Тэхён восхищённо раскрыл рот, глаза его загорелись. Он сделал шаг ближе, невольно протянув руку и коснувшись гладкого, холодного борта. — Да… — выдохнул он, голос был полон искреннего восторга. — На Розанну чем-то похоже… Строгая, но красивая. Сильная… и в то же время… нежная.       Хосок радостно улыбнулся, его глаза засияли ещё ярче. Он сделал приглашающий жест рукой и повёл их дальше по пирсу, легко шагая вперёд. — Эх, не помню, когда в последний раз разговаривал с мисс Розанной, — сказал он с искренней теплотой в голосе. — Уверен, что она сейчас совсем расцвела! Последний раз я видел её ещё девчонкой, а теперь… наверное, уже настоящая леди.       Тэхён шёл рядом, слушая Хосока, и вдруг резко вспомнил.       Розанна когда-то, очень давно, в одном из их ночных разговоров, рассказывала о каком-то «очень улыбающемся вечно мужчине». Она говорила о нём с лёгкой, почти детской застенчивостью, краснея и пряча лицо в подушку. В которого она влюбилась лет в пятнадцать… и, кажется, так и не разлюбила до конца.       Тэхён моргнул, глядя на широкую спину Хосока, на его уверенную походку и ту самую вечную, светлую улыбку, которая не сходила с лица даже сейчас.       Ого.       Он тихо, почти незаметно улыбнулся сам себе, чувствуя, как внутри разливается тёплое, немного озорное предвкушение. Подарок для Розанны вдруг стал ещё более особенным. Не просто лодка. Не просто красивая вещь. А что-то, что могло связать сразу несколько ниточек их общей, сложной жизни.       Чонгук, словно почувствовав его настроение, слегка повернул голову и посмотрел на Тэхёна. В его глазах мелькнула тихая, довольная искра. Он протянул руку и незаметно для Хосока переплёл их пальцы, сжав ладонь мальчика тёплой, сильной хваткой.       Хосок остановился у края пирса, широко развёл руки и добродушно рассмеялся, глядя на Чонгука и Тэхёна. Ветер с Баренцева моря трепал его тёмные волосы, но улыбка на лице оставалась яркой, почти мальчишеской. — Так! Думаю, мне стоит выбрать подарок для Розанны какой-то другой, — сказал он с притворным разочарованием, качая головой. — Эх вы! Забрали мою идею.       Он смеялся искренне, от души, и в этом смехе не было ни капли обиды — только тёплая, лёгкая досада старого друга. — На самом деле, я уже купил ей подарок, — продолжил Хосок, понижая голос, будто делился секретом. — Ммм… надеюсь, ей до сих пор нравятся черепашки-ниндзя. Купил от той самой компании, что рисовала его, оригинальный и эксклюзивный эпизод. Никто, кроме неё, такого не увидит.       Тэхён искренне улыбнулся, и глаза его тут же загорелись настоящим, тёплым светом. — Розанна всё ещё его обожает, — сказал он мягко, почти с нежностью. — Она до сих пор иногда пересматривает старые серии, когда думает, что никто не видит. Особенно ту, где Леонардо…       Хосок тут же улыбнулся ещё шире, глядя Тэхёну прямо в глаза. В его взгляде мелькнуло что-то очень светлое, почти трепетное, будто он на секунду вернулся в то далёкое время, когда Розанна была ещё совсем девчонкой с косичками и огромными глазами. — Правда? — тихо переспросил он, и голос его стал чуть ниже. — Я рад… очень рад.       Чонгук стоял чуть в стороне, спокойно рассматривая яхту, но при этих словах слегка повернул голову. Он ничего не сказал, только внимательно наблюдал за лицом Хосока. — Ты приедешь к ней на ужин? — спросил Чонгук спокойно, переводя взгляд на друга. — Она сказала, что в этот раз всё по-официальному.       Хосок кивнул, не раздумывая. — Да, конечно. Мне позвонил Сокджин утром и предупредил. Ох… как выдержать эти несколько дней? — он слегка вздохнул, и на лице на мгновение появилась тень грусти. — Я жалею, что не общался с ней всё это время…       На секунду улыбка Хосока погасла. Он посмотрел куда-то в сторону моря, и в глазах промелькнуло настоящее сожаление. Но уже через мгновение он снова широко улыбнулся, словно отгоняя тяжёлые мысли. — Ну ничего! Думаю, я смогу искупить свою вину.       Тэхён прищурил глаза, глядя на него. Что-то в тоне Хосока, в том, как мягко и тепло он произнёс имя Розанны, заставило его насторожиться. Как будто между этими двумя действительно что-то когда-то было… или ещё могло быть. Тэхён почувствовал лёгкий, почти незаметный укол — не ревность, а скорее любопытство и тихое предчувствие. «Что-то явно между этими двумя поменяется», — подумал он, глядя на широкую, искреннюю улыбку Хосока.       Чонгук заметил этот взгляд своего мальчика. Он увидел, как Тэхён слегка прищурился, как в его глазах мелькнуло понимание. Но ничего не сказал. Ни слова. Только спокойно отвёл взгляд обратно к яхте, будто ничего не произошло. Его лицо оставалось ровным, почти безэмоционным, но Тэхён уже слишком хорошо знал этого мужчину, чтобы не заметить лёгкое напряжение в линии челюсти.       Хосок, ничего не подозревая, продолжал говорить, живо жестикулируя: — Я уже приготовил речь. Ну, не речь, а… пару слов. Хочу, чтобы она знала, что я не забыл. Что я… помнил всё это время.       Тэхён молчал, только тихо улыбался, но внутри уже крутились мысли. Он представил Розанну на предстоящем ужине — красивую, сильную, в вечернем платье — и рядом с ней этого улыбающегося, статного мужчину, который когда-то был её первой детской любовью.       Ветер с моря усилился, холодный и солёный, трепля волосы Тэхёна и полы его голубого пиджака. Он поёжился, но не от холода, а от странного, сладкого предчувствия.       Чонгук, заметив это, незаметно шагнул ближе и положил руку ему на поясницу, согревая через ткань костюма. Жест был собственническим, но очень мягким.       Тэхён повернул голову и посмотрел на своего мужчину. Чонгук ответил ему спокойным, тяжёлым взглядом, в котором ясно читалось: «Я вижу. Но сейчас не время».       А Хосок продолжал улыбаться, глядя на море, и в его глазах светилась тихая, почти болезненная надежда.       День только начинался, а воздух над пирсом уже был наполнен чем-то новым.       Чем-то, что обещало изменить привычный порядок вещей.       И Тэхён, стоя между двумя очень сильными мужчинами, вдруг понял, что их маленькая компания скоро может стать ещё сложнее… и ещё теплее.       Он тихо выдохнул и сильнее прижался спиной к ладони Чонгука.

***

      Купив у Хосока яхту, хотя тот так яростно отнекивался от денег и даже пытался всучить её «просто так, в подарок для Розанны», пара наконец приехала в закрытый ресторан на окраине Эребуса.       Это было особенное место — небольшой, но невероятно уютный зал, полностью забронированный только для них двоих. Внутри не было ни одного постороннего человека. Свет был приглушённым, тёплым, золотисто-янтарным, падал мягкими пятнами на белоснежные скатерти, тяжёлые бархатные шторы и старинные деревянные панели на стенах. На столе уже стояли две свечи в высоких серебряных подсвечниках, их пламя тихо дрожало от лёгкого сквозняка, создавая уютные, живые тени. В воздухе витал тонкий аромат свежих цветов, дорогого дерева и едва уловимого запаха моря, который всё ещё держался на их одежде.       Тэхён улыбнулся, когда они вошли. Он сразу вспомнил их первую неделю «времяпровождения» — ту самую, когда они только начали по-настоящему узнавать друг друга. Тогда всё было новым, немного пугающим и таким сладким, ну или ужасно неловким, что сердце до сих пор замирало при воспоминании. Эх… такое чувство, будто это было в другой жизни. В той, где он ещё боялся даже просто взять Чонгука за руку, а теперь вот стоит здесь, в красивом костюме, и знает, что этот мужчина — его.       Чонгук помог Тэхёну снять верхнюю одежду, аккуратно передав её официанту, который тут же бесшумно исчез. Сам он тоже остался в белой рубашке, галстук был ослаблен, верхние пуговицы расстёгнуты, и от этого он выглядел одновременно строго и невероятно домашне. Мужчина отодвинул стул для Тэхёна, дождался, пока тот сядет, и только потом сел напротив.       Тэхён зевнул — широко, по-детски, не успев прикрыть рот ладонью. Он тут же испуганно захлопнул его, округлив глаза, и виновато посмотрел на Чонгука.       Чонгук тихо хохотнул, низко и тепло, откидываясь на спинку стула. — Утомился? — спросил он с лёгкой улыбкой. — Ничего. Покушаем и домой.       Тэхён кивнул, всё ещё пряча улыбку за рукой. — Ты работать будешь? — спросил он тихо, уже заранее зная ответ, но всё равно спрашивая.       Чонгук покачал головой, глядя на него спокойно и уверенно. — Нет. Я вчера решил все дела, которые были раскиданы на эту неделю.       Тэхён в шоке раскрыл глаза, ресницы дрогнули. — Как… все? — Все, — спокойно подтвердил Чонгук. — Ангелочек, не переживай, там было мало. Не хочу, чтобы что-то отвлекало. На день рождения Розанны также не буду работать точно.       Тэхён смотрел на него с тихим изумлением, пальцы нервно теребили край скатерти. — Ты так много работаешь… — прошептал он наконец, голос был мягким, почти виноватым.       Чонгук усмехнулся уголком губ, но в глазах была настоящая нежность. — Я думал, что ты уже привык.       Тэхён опустил взгляд, потом снова поднял его, и в голубых глазах мелькнула искренняя грусть. — Я привык… Но мне жаль тебя.       Чонгук подмигнул ему по-мужски, с той самой тёплой искрой, от которой у Тэхёна всегда сладко сжималось внутри. — Ничего страшного не случилось и не случится. От этих бумажек нет никакой усталости.       Тэхён тихо засмеялся, качая головой, и откинулся на спинку стула. Он смотрел на своего мужчину через стол, на то, как мягко падает свет на его лицо, на расслабленные плечи, на то, как Чонгук смотрит на него — спокойно, уверенно, с глубокой, почти собственнической нежностью. — Ты всё равно уставший, — тихо сказал Тэхён, уже без упрёка, просто констатируя. — Я вижу.       Чонгук протянул руку через стол и переплёл их пальцы. Ладонь была большой, горячей, надёжной. — Зато вечером я буду только твой, — ответил он низко, с лёгкой улыбкой. — Без звонков. Без бумаг. Только мы.       Тэхён сжал его пальцы в ответ и улыбнулся — устало, но очень счастливо. — Обещаешь? — Обещаю, ангелочек.       Они сидели рядом, держась за руки через стол, пока официант тихо расставлял первые блюда. Вокруг было тихо, тепло и очень уютно. Ветер за окном иногда тихо стучал в стекло, но здесь, внутри, было только их двоих маленькое, тёплое пространство.       Тэхён смотрел на Чонгука и думал, что даже после вчерашнего разговора, даже после всех слёз и обид, ему невероятно повезло. Потому что рядом сидел мужчина, который готов был перевернуть весь мир, лишь бы его ангелочек улыбался.       А Чонгук смотрел на Тэхёна и думал ровно то же самое.       Просто они ещё не научились говорить об этом одинаково.       Но уже очень старались.