Гиперборея

«Мера ада, который ты способна вынести,

и есть мера твоей любви.» Айн Рэнд.

Атлант расправил плечи

      Чимин приехал в Кватемур уже вчера вечером, но сегодняшний день, день второй игры, начался для него с тяжёлого, серого рассвета, который разливался над чужим городом.       Утро выдалось прохладным и влажным. Лёгкий туман ещё висел над широкой рекой, что текла неподалёку от гостиницы команды, и воздух был пропитан густым, свежим запахом мокрой травы, молодой листвы и едва уловимой сладкой горечью от цветущих каштанов, которые росли плотной стеной вдоль набережной. Небо только-только начинало светлеть, окрашиваясь в бледно-розовые и серые тона, когда Чимин уже стоял на улице в полном спортивном костюме, натянув капюшон на голову. Было шесть утра. Команда собралась на общую утреннюю пробежку, и он бежал вместе со всеми, стараясь дышать ровно и глубоко, чтобы хоть немного проветрить голову, которая за ночь снова успела забиться тяжёлыми, липкими мыслями.       Ноги ритмично стучали по влажному асфальту набережной. Каждый шаг отдавался лёгкой, но приятной дрожью в коленях, дыхание вырывалось облачками пара в прохладном воздухе, а сердце стучало сильно и ровно, словно пыталось заглушить всё остальное. Чимин смотрел вперёд, на спины товарищей по команде, на их мерно покачивающиеся плечи, и старался сосредоточиться только на беге. На том, как мышцы разогреваются, как холодный воздух обжигает горло, как пот начинает проступать на спине под тканью толстовки. Но мысли всё равно возвращались. Они возвращались снова и снова, как назойливый туман, который не хотел рассеиваться даже под утренним солнцем.       Первый день в другом городе оказался совсем ужасным. Вчера на первой игре он не мог настроиться на командную работу. Дважды пропустил мяч, который летел прямо в него от своих же сокомандников. Просто стоял, смотрел и не успевал среагировать, словно тело вдруг перестало слушаться. Команда в итоге выиграла, но после матча в длинном, плохо освещённом коридоре около номера тренера ему вставили по самое не хочу. Тренер, обычно спокойный и сдержанный мужчина лет сорока пяти, не понимал, что происходит, и когда Чимин не смог толком объяснить, просто наорал на него, отправляя спать, как провинившегося ребёнка. Голос тренера до сих пор стоял в ушах — резкий, раздражённый, с теми самыми словами, которые Чимин уже слышал от других людей в своей жизни: «Ты где вообще, парень? На площадке или где-то в своих мыслях?»       Сегодня Чимин был более собран. Он отоспался. Проветрил голову на этой самой пробежке в шесть утра. Тело наконец-то слушалось, дыхание было ровным, а движения — чёткими и уверенными. Он бежал, чувствуя, как ветер холодит лицо, как мышцы приятно ноют после вчерашней нагрузки, и пытался удержать это состояние внутри себя. Но всё равно было тяжело не думать о том полугрузе, который лежал у него на сердце уже который день.       Чимин не хотел возвращаться в столицу.       Не хотел ни разговаривать с ними, ни пересекаться. Ни с Намджуном, ни с Юнги. В тайне, даже от самого себя, он надеялся, что это тяжёлое, сосущее чувство когда-нибудь просто пройдёт. Растает, как утренний туман над рекой. Исчезнет само собой. И тогда он сможет вернуться в Эребус и снова быть собой. Не тем, кого забирают, запирают и «потом проводят время». А просто Чимином. Баскетболистом. Человеком, который имеет право на свою жизнь.       После пробежки команда вернулась в гостиницу. Чимин принял душ, переоделся в форму и спустился в холл, где уже собирались остальные. В воздухе витал запах крепкого кофе и свежих булочек из буфета, но он почти ничего не ел — только выпил стакан воды и стоял у большого окна, глядя на просыпающийся город. Кватемур был красивым. Старые здания с высокими окнами, широкие улицы, уже заполненные людьми, которые шли на работу или на учёбу. Где-то вдалеке слышался шум трамвая и редкие гудки машин. Чимин смотрел на всё это и чувствовал странную отстранённость. Словно он здесь, но одновременно где-то очень далеко. Словно часть его всё ещё осталась в той комнате в президентской резиденции, где вчера вечером он сказал им то, что сказал.       Когда команда наконец вышла из гостиницы и направилась к спорткомплексу, Чимин шёл чуть позади всех. Сумка с формой оттягивала плечо, а в кармане куртки лежала та самая записка от Тэхёна и Розанны, которую он перечитывал уже несколько раз за ночь. «Мы гордимся тобой». Эти слова грели, но одновременно и давили. Он не хотел подвести их. Не хотел подвести себя.       В раздевалке перед игрой было шумно. Смех, шутки, хлопки по плечам, запах пота и спортивного геля. Чимин переодевался молча, натягивая форму тщательно, словно каждый шнурок на кроссовках требовал особого внимания. Он старался дышать ровно. Старался не думать о том, что ждёт его после возвращения в Эребус. Старался быть здесь. Только здесь.       Когда команда вышла на площадку, зал уже был полон. Гул голосов болельщиков, яркий свет прожекторов, запах паркета и разогретой резины. Чимин встал на свою позицию, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Он посмотрел на трибуны, на чужие лица, на яркие баннеры, и на секунду ему стало легче. Здесь он был просто Чимином. Просто баскетболистом. Никто не знал, что происходит у него внутри. Никто не ждал от него ничего, кроме игры.       И на несколько часов, на время всей игры, он наконец-то смог забыть обо всём.       Только площадка.       Только мяч.       Только он сам.              В воздухе витал густой, знакомый запах разогретой резины, пота, деревянного покрытия и лёгкой сладковатой нотки от попкорна и горячих напитков, которые продавали на трибунах.       Чимин глубоко вдохнул, пытаясь удержать этот запах в лёгких, чтобы он хоть немного заглушил всё остальное. Сердце колотилось сильно и неровно, но не от страха перед игрой. От другого. От того тяжёлого, тёплого груза, который он оставил в столице и который всё равно ехал за ним сюда, в Кватемур, как невидимая тень.       Он стоял на своей позиции, слегка пригнувшись, колени чуть согнуты, руки расслаблены, но готовые в любой момент взлететь. Форма сидела плотно, ткань уже чуть-чуть влажная от разминки. Под номером семь на груди и спине. Его номер. Его. Сегодня он хотел быть только этим номером. Только баскетболистом. Никаких президентских резиденций. Никаких «посиди в комнате». Никаких тихих извинений и тяжёлых взглядов.       Свисток прозвучал резко, пронзительно. Мяч взлетел вверх.       Чимин рванулся вперёд вместе со всеми. Его тело мгновенно вспомнило привычный ритм: ноги оттолкнулись от паркета, руки взметнулись, взгляд приковался к оранжевому шару, который крутился в воздухе. Он успел первым. Пальцы коснулись кожи мяча, и тот послушно лёг в ладонь. Чимин приземлился мягко, сделал два быстрых шага и отдал пас напарнику. Команда пошла в атаку.       Первые минуты прошли в бешеном темпе. Чимин бегал, прыгал, ставил блоки, перехватывал. Каждый раз, когда мяч оказывался у него, он чувствовал, как внутри что-то оживает. Настоящее. Чистое. Без лишних слов и без чужих ожиданий. Он был здесь. Он играл. И это было единственное, что сейчас имело значение.       Но на четвёртой минуте всё изменилось.       Соперник под номером двадцать — высокий, широкоплечий южный бореец с тёмной кожей и коротко остриженными волосами — пошёл в жёсткий прорыв. Чимин бросился ему наперерез, пытаясь перекрыть путь. Они столкнулись на полной скорости. Толк был случайным, но мощным. Локоть южанина врезался Чимину точно под рёбра, и мир на секунду качнулся.       Чимин отлетел назад.       Тело потеряло равновесие. Ноги оторвались от паркета, руки инстинктивно раскинулись в стороны, пытаясь за что-нибудь зацепиться. Он тяжело упал на спину, ударившись затылком и лопатками об пол. Удар был глухим, болезненным. Воздух выбило из лёгких одним резким толчком. В груди вспыхнула острая, жгучая боль, которая разошлась по рёбрам и отдалась в позвоночнике. Перед глазами на миг потемнело, а в ушах зазвенело.       Зал взорвался гулом. Кто-то закричал. Свисток арбитра прозвучал резко и требовательно. Чимин лежал на спине, глядя в яркий потолок, где горели прожектора, и пытался вдохнуть. Воздух входил с трудом, короткими, болезненными толчками. Рёбра ныли, спина горела от удара, а в голове крутилось только одно: «Не сейчас… только не сейчас…»       Он услышал топот ног. Сокомандники подбежали, склонились над ним. Кто-то опустился на колени рядом, положил руку на плечо. — Чимин, ты как? Дыши, брат, дыши…       Чимин сжал зубы, перевернулся на бок и сел. Боль в рёбрах пульсировала, но он заставил себя встать. Ноги дрожали, но держали. Он отряхнул форму, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и кивнул арбитру, показывая, что готов продолжать. — Нормально… — хрипло выдохнул он. — Продолжаем.       Южный бореец под двадцатым номером тоже подошёл, поднял руки в примирительном жесте и что-то коротко сказал с южным акцентом. Чимин только кивнул. Толчок был случайным. Жёстким, но случайным. Такое бывает.       Игра продолжилась.       Но теперь каждый прыжок, каждый рывок отдавался острой болью в боку. Чимин бежал, ставил блоки, отдавал пасы, но внутри него уже снова поднималась та самая тяжёлая, липкая волна. Он старался не думать. Старался быть только номером семь. Только игроком. Но мысли всё равно возвращались. К тому, что ждёт его в столице. К тому, что он сказал им вчера. К тому, что они, возможно, действительно поняли. Или только сделали вид.       К концу первой половины счёт был равным. Чимин отыграл хорошо, несмотря на боль. Он забил несколько важных мячей, сделал несколько перехватов. Но когда прозвучал свисток на перерыв, он первым ушёл в раздевалку, не глядя ни на кого. Сел на скамейку в углу, опустил голову и просто дышал, прижимая ладонь к ноющим рёбрам.       В раздевалке было шумно. Смех, шутки, обсуждение тактики. Кто-то хлопнул его по плечу, кто-то протянул бутылку воды. Чимин взял её, но пить не стал. Он просто сидел, закрыв глаза, и думал о том, что даже здесь, за сотни километров от Эребуса, он всё равно не может полностью оторваться от них.       Он не хотел возвращаться.       Не хотел ни разговаривать, ни видеться.       Но где-то в самой глубине, в том месте, которое он прятал даже от себя, тихо теплилась крошечная, робкая надежда, что, может быть, когда он вернётся, всё будет уже по-другому.       Хотя бы чуть-чуть по-другому.       Игра ещё не закончилась.       И Чимин знал, что ему нужно собраться.       Он открыл глаза, сделал глубокий вдох, несмотря на боль в рёбрах, и встал.

***

      Через полчаса после финального свистка Чимин стоял в шумном, ярко освещённом буфете гостиницы «Кватемур Арена», и весь мир вокруг него казался одним большим, тёплым, пульсирующим праздником.       Зал был переполнен. Игроки обеих команд, тренеры, массажисты, несколько журналистов и просто болельщики, которым удалось пробраться сюда после матча, заполнили всё пространство. Воздух был густым от запаха пота, свежесваренного кофе, горячих булочек с корицей и сладковатого аромата энергетических напитков. Яркие лампы под потолком отбрасывали тёплый жёлтый свет, отражаясь в стеклянных витринах и на мокрых от пота лицах. Где-то в углу играла громкая музыка, но её почти не было слышно за грохотом голосов, смеха и хлопков по спинам.       Чимин стоял в самом центре этого хаоса. Его форма всё ещё была влажной от игры, волосы прилипли ко лбу, а на лице сияла такая широкая, почти детская улыбка, какой он давно у себя не видел. Он хрипел от удушья, потому что его просто задушили в объятиях. Сокомандники налетели на него всей толпой, как только он вышел из душа. Кто-то обхватил за шею, кто-то хлопал по спине так сильно, что дыхание перехватывало, кто-то кричал прямо в ухо: — Ты бог, Чимин! Ты просто бог сегодня!       Он смеялся, задыхался, пытался вырваться, но его снова и снова затягивали в новые объятия. Грудь болела от удара в первой половине, рёбра ныли при каждом резком движении, но сейчас эта боль казалась чем-то далёким и неважным. Он забыл обо всём. О резиденции. О Намджуне. О Юнги. О тяжёлых разговорах, о слезах, о том, что ждёт его в столице. Здесь, в этом шумном буфете, среди потных, счастливых парней, которые кричали его имя, он был просто Чимином. Просто игроком под седьмым номером, который только что выиграл важнейший матч.       А выиграли они благодаря ему.       Последний гол получился просто безумным.       Оставалось восемь секунд. Счёт был равный. Соперник вёл в защите жёстко, плотно, не давая ни единого шанса на чистый бросок. Чимин получил пас на периметре, сделал обманное движение влево, потом резко ушёл вправо, но перед ним сразу выросли два защитника. Время уходило. Три секунды… две… Он подпрыгнул в воздух, развернулся в прыжке спиной к кольцу, сделал сложнейший бросок через плечо, почти вслепую, через руки сразу двух высоких южных борейцев. Мяч взлетел по высокой дуге словно в замедленной съёмке, и в последнюю долю секунды, когда сирена уже начала звучать, провалился точно в кольцо. Чисто. Без касания дужки. Только лёгкий шорох сетки.       Зал взорвался.       А теперь, в буфете, Чимин стоял, задыхаясь от счастья и от того, что его продолжали обнимать и трясти за плечи. Он хрипел, смеялся, пытался что-то сказать, но голос срывался. Глаза блестели. На щеках горел румянец. Он забыл обо всех проблемах. Забыл полностью. В этот момент существовали только победный гул, запах победы и ощущение, что он живой. Настоящий. Свободный.       Кто-то сунул ему в руки бутылку холодного энергетического напитка. Чимин взял её дрожащими пальцами, сделал большой глоток и закашлялся от того, как газ ударил в горло. Смех вокруг стал ещё громче.       Он стоял посреди этого радостного безумия, мокрый, уставший, счастливый до дрожи в коленях, и думал только об одном: «Я сделал это. Я смог. Я играл. Я выиграл».       И ни одного имени из столицы не всплыло в голове. Ни одного тяжёлого взгляда.       И это было самым лучшим ощущением за последние месяцы.

***

      Ночь в гостиничном номере Кватемура опустилась густая, бархатная и немного душная.       Чимин лежал после душа на широкой двуспальной кровати, завернувшись в белоснежное полотенце, которое уже начало остывать на его разгорячённой коже. В комнате царил полумрак. Только одна небольшая лампа на дальнем комоде горела тусклым, тёплым светом, отбрасывая мягкие золотистые блики на потолок и стены, окрашенные в спокойный бежевый оттенок. За окном, за плотными шторами, тихо шелестел ночной ветер, иногда донося далёкий гул проезжающих машин и едва слышный плеск реки, что текла неподалёку от гостиницы. Воздух был пропитан лёгким запахом гостиничного кондиционера, свежего геля для душа с нотками лаванды и цитруса и едва уловимой влажной прохладой от только что принятого душа.       Чимин устало потёр лицо обеими ладонями, проводя пальцами по ещё влажным щекам и закрытым глазам. Кожа горела после горячей воды, а в груди тяжело и неровно билось сердце. Завтра у команды был выходной. Полная передышка в середине напряжённой недели. Ни тренировок, ни обязательных собраний, ни ранних подъёмов. Только он, город и тишина.       Он опустил руки и посмотрел на них в тусклом свете лампы. Пальцы были длинными, тонкими, с коротко остриженными ногтями, на которых ещё блестели капельки воды. Ладони казались чужими. Чимин сжал их в кулаки, потом разжал, наблюдая, как кожа натягивается и расслабляется. Он сам сказал им не звонить. Сам попросил не писать. Сам поставил жёсткий ультиматум. И теперь его никто не тревожил. Ни единого сообщения. Ни одного пропущенного вызова. Телефон лежал на прикроватной тумбочке лицом вниз, молчаливый и тёмный, как будто нарочно подчёркивая эту новую, непривычную пустоту.       И теперь он… скучал.       Чимин раздражённо перевернулся на живот, резко обхватил подушку обеими руками и прижал её к лицу. Он начал биться головой об мягкую ткань, тихо, но отчаянно, словно пытаясь вытрясти из себя это неприятное, ноющее чувство. Тяжело! Очень тяжело!       Сам же поставил ультиматум. Сам потребовал пространства. Сам сказал «не трогайте меня». И вот теперь, когда ему действительно дали это пространство, когда никто не писал, не звонил, не спрашивал «как ты там, крошка», он лежал в чужой гостиничной комнате и чувствовал внутри пустоту, которая росла с каждой минутой.       Он зарылся лицом глубже в подушку, вдыхая запах свежего стирального порошка и своей собственной кожи. Сердце стучало глухо и тяжело, отдаваясь в ушах. Воспоминания вчерашнего вечера в резиденции всплывали обрывками: тёплые руки Юнги, тяжёлый взгляд Намджуна, тихие слова извинений, которые он так долго ждал и которые теперь почему-то не приносили облегчения, а только ещё сильнее всё запутывали. Он сам сказал им отпустить его. Сам. И теперь, когда они действительно отпустили, ему вдруг стало страшно.       Что, если они действительно послушают?       Что, если эта тишина затянется не на неделю, а навсегда?       Что, если он вернётся, а они уже привыкнут жить без него?       Чимин резко перевернулся на спину, отбросил подушку в сторону и уставился в потолок. Лампа на комоде отбрасывала на белую поверхность мягкие тени от штор, которые слегка колыхались от сквозняка. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как горячие слёзы снова подступают к глазам, и раздражённо сжал зубы. «Сам же хотел, идиот», — подумал он, и от этой мысли стало ещё тяжелее.       Он лежал, слушая тихое гудение кондиционера и далёкий шум ночного города за окном, и чувствовал, как внутри него медленно, но упорно растёт странная, противоречивая тоска. Он не хотел их видеть. Не хотел разговаривать. Не хотел возвращаться в ту атмосферу контроля и тяжёлых взглядов. Но одновременно ему отчаянно не хватало их тепла. Их голосов. Даже их давления.       Чимин тихо застонал и снова перевернулся на живот, обхватывая подушку руками так крепко, словно она могла его удержать.       Тяжело.       Очень тяжело.       Сам поставил ультиматум.       А теперь не может потерпеть даже эту несчастную неделю.       Он зарылся лицом в ткань, чувствуя, как слёзы снова начинают течь по щекам, и тихо, почти беззвучно прошептал в подушку: — Что же я наделал… Тупоголовый просто.       За окном продолжала тихо шуметь ночная жизнь Кватемура, а в комнате было только его неровное дыхание, тусклый свет лампы и тяжёлая, гнетущая тишина, которую он сам для себя создал.       И в этой тишине Чимин впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему одиноким.       Ночь в президентской резиденции легла тяжёлая и вязкая, словно густой туман, который не хотел рассеиваться даже под искусственным светом люстр.       Переговорная комната на втором этаже главного корпуса была освещена приглушённо, почти интимно. Большой овальный стол из тёмного полированного дерева отражал мягкий свет настольных ламп с матовыми абажурами, отбрасывая длинные тени на стены, обитые тёмно-бордовым шёлком. За высокими окнами, за плотными тяжёлыми шторами, стояла глубокая майская ночь. Где-то далеко в саду тихо шелестели листья, а в комнате слышалось только ровное гудение кондиционера и редкое позвякивание льда в стакане с водой. Воздух был прохладным, с едва уловимым ароматом дорогого дерева, кожи кресел и лёгкой ноткой кофе, который давно остыл в чашках.       Намджун сидел во главе стола, откинувшись на высокую спинку кресла. Его поза была расслабленной, почти небрежной, но в ней чувствовалась та самая тяжёлая усталость, которую он уже не пытался скрывать. Рубашка была расстёгнута на верхнюю пуговицу, галстук ослаблен, а взгляд блуждал где-то в пространстве перед собой. Он не смотрел ни на японского посла, ни на его дочь, которая сидела справа от отца.       Мина Такахаши, молодая девушка лет двадцати семи, стеснительно разглядывала президента. Её пальцы нервно перебирали край папки с документами, лежавшей на столе. Она уже несколько раз встречала Намджуна ещё — то на официальных ужинах, то на переговорах в департаменте, то на приёмах. Каждый раз она ловила себя на том, что не может отвести взгляд. Сегодня он казался ей ещё более недосягаемым и одновременно притягательным. Но Намджуну было абсолютно плевать на эту девушку. Он даже не замечал, как она смотрит на него. В его голове сейчас крутилось совсем другое.       Японский посол, пожилой мужчина с аккуратной седой бородкой и строгим тёмным костюмом, прокашлялся, пытаясь привлечь внимание. Голос его прозвучал немного напряжённо, с лёгкой дрожью. — Мистер президент… вы здесь?..       Намджун отмер, словно возвращаясь из очень далёкого и тяжёлого места. Он перевёл взгляд на двух японцев, сидевших напротив. Его глаза были усталыми, но в них всё ещё оставалась та самая президентская сталь, которая заставляла людей выпрямлять спину. — Прошу прощения, — произнёс он низко и ровно, без всякого эмоционального оттенка. — Я просто не могу понять вашу позицию насчёт сотрудничества. Да, я понимаю, что вы также хотите сотрудничать с Норвегией. Но она выставила нам эмбарго. И все в нашем мире знают об этом.       Посол нервно потёр ладони о ткань брюк под столом. Его пальцы слегка дрожали. Он бросил быстрый взгляд на дочь, словно ища поддержки, и решил, что лучше дать ей ответить. Он слишком хорошо знал, каким может быть гнев президента Кима, когда тот действительно раздражён.       Мина чуть заметно выпрямилась. Её голос прозвучал спокойно, но с лёгкой, почти музыкальной интонацией, которую она всегда использовала на переговорах. — Господин президент, мы прекрасно понимаем вашу озабоченность. Норвегия действительно ввела эмбарго, и это создаёт определённые сложности. Однако Япония видит возможность для трёхстороннего диалога. Мы готовы выступить посредником и предложить условия, которые позволят обойти ограничения. Наши компании уже имеют опыт работы в подобных ситуациях, и мы могли бы предоставить вам альтернативные логистические пути через наши порты.       Намджун смотрел на неё долго, не мигая. Его взгляд был тяжёлым и равнодушным, словно он смотрел сквозь неё. Он откинулся глубже в кресло и тихо, почти лениво спросил: — Альтернативные пути? Вы серьёзно предлагаете мне обходить эмбарго через вашу страну, когда весь мир наблюдает за каждым нашим шагом? Вы действительно думаете, что я поверю, будто Токио готов рискнуть своими отношениями с Осло ради Эребуса?       Мина слегка покраснела, но продолжила уверенно, хотя пальцы под столом уже крепко сжали край папки. — Мы не предлагаем обходить эмбарго в открытую. Мы предлагаем совместные проекты, которые формально не будут нарушать международные договорённости. Научно-техническое сотрудничество, совместные разработки в области возобновляемой энергии, логистические коридоры, которые будут проходить через третьи страны. Это позволит сохранить лицо всем участникам.       Посол кивнул, поддерживая дочь, но его лицо оставалось напряжённым. Намджун молчал несколько долгих секунд, барабаня пальцами по столешнице. Потом он выдохнул и произнёс, не повышая голоса, но с такой холодной усталостью, что воздух в комнате словно похолодел: — Вы пришли сюда ночью, чтобы предложить мне красивые слова и «совместные проекты», которые на деле будут означать, что Гиперборея снова станет разменной монетой в ваших играх с Норвегией. Я устал от этого. Если вы хотите настоящего сотрудничества, то говорите прямо. Без посредников. Без обходных путей. И без того, чтобы использовать мою страну как инструмент давления на кого-то другого.       Мина открыла было рот, чтобы ответить, но Намджун уже поднял руку, останавливая её. — И ещё одно, — добавил он. — Передайте вашему правительству, что если Япония хочет работать с нами, то пусть сначала определится, на чьей она стороне. Потому что я больше не намерен играть в эти дипломатические танцы.       В комнате снова повисла тяжёлая тишина. Посол нервно сглотнул. Мина сидела с прямой спиной, но её щёки всё ещё оставались слегка розовыми. Намджун смотрел на них обоих, но его мысли были уже далеко, в той самой комнате, где сейчас, возможно, спал Чимин.       Он просто хотел, чтобы этот вечер наконец закончился.

***

      Намджун устало толкнул тяжёлую дверь своей спальни и вошёл внутрь, не включая верхний свет.       Комната встретила его привычной, почти родной тишиной. Только слабый золотистый отблеск от единственной настольной лампы на дальнем комоде разливался по стенам, окрашивая всё в мягкие, приглушённые тона. За высокими окнами стояла глубокая майская ночь, и сквозь тонкие щели в шторах едва пробивался серебристый лунный свет, ложившийся на паркет длинными, холодными полосами. В воздухе витал лёгкий, знакомый запах дорогого дерева, свежих простыней и едва уловимого аромата его собственного одеколона, который он наносил утром. Всё было как всегда. И одновременно всё было невыносимо чужим.       Сегодня уже… вторник?       Намджун остановился посреди комнаты, провёл ладонью по лицу и тяжело выдохнул. Время словно потеряло смысл. Переговоры с японцами тянулись бесконечно, высасывая последние силы, а в голове всё равно крутилось только одно имя. Чимин. Как он там? Как прошёл день? Выиграл ли? Что чувствует? Спит ли сейчас или тоже лежит без сна и смотрит в потолок?       Президент раздражённо дёрнул узел галстука, срывая его с шеи одним резким движением. Ткань тихо шуршала, падая на пол. Пиджак последовал за ним, брошенный на спинку кресла. Рубашка полетела следом, и Намджун остался стоять в одних брюках, чувствуя, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи. Он не хотел думать. Не хотел чувствовать. Но тело предательски тянуло туда, где сейчас должен был быть Чимин.       Тянет. Отвратительно сильно тянет.       Намджун стиснул зубы так, что челюсть заныла, и резко прошёл в ванную комнату. Дверь за ним закрылась с глухим щелчком. Он включил свет, и яркие лампы над зеркалом ударили по глазам. Отражение в зеркале было тяжёлым: усталое лицо, тёмные круги под глазами, свежий синяк на скуле от вчерашней драки с братом. Намджун смотрел на себя и чувствовал только глухую, тяжёлую злость.       Он открыл кран душа, и холодная вода хлынула вниз мощной струёй. Не стал ждать, пока она согреется. Просто шагнул под ледяные потоки, и тело мгновенно покрылось мурашками. Вода била по плечам, по груди, по спине, обжигала холодом кожу, но внутри всё равно горело.       Его выбешивает абсолютно всё, что связано с Чимином.       Даже запах.       Даже этот лёгкий, едва уловимый аромат, который до сих пор чудился ему в постели, хотя Чимин уже несколько дней как уехал. Намджун закрыл глаза и подставил лицо под струи. Холодная вода стекала по векам, по щекам, по губам, но не могла смыть то, что сидело внутри. Он хотел прикоснуться. Хотел обнять. Хотел прижать к себе это тёплое, живое тело и почувствовать, как Чимин расслабляется в его руках. Но не мог. Сам себе запретил. Сам поставил границы, которые теперь душили его сильнее, чем кого-либо.       Что же делать…       Намджун упёрся ладонями в холодную плитку стены и наклонил голову, позволяя воде литься по затылку и шее. Мышцы дрожали от холода, но он не двигался. Внутри него бушевала настоящая буря. Он злился на себя. На Юнги. На Розанну, которая вывалила им всю правду в лицо. На Чимина, который уехал и теперь молчит. И больше всего — на то, что он, президент Гипербореи, не может просто взять и поехать к нему. Не может написать. Не может позвонить. Потому что обещал. Потому что сам сказал: «Мы тебя отпустим».       Холодная вода стекала по телу ручьями, но жар внутри не проходил. Намджун стиснул зубы и тихо, почти беззвучно выругался. Он хотел Чимина. Хотел так сильно, что это желание превратилось в физическую боль, в тяжесть в груди, в дрожь в пальцах. Но прикасаться нельзя. Давить нельзя. Контролировать нельзя.       Он стоял под ледяным душем, чувствуя, как тело постепенно немеет от холода, и думал только об одном: «Что же мне теперь делать с этим всем?»       Вода продолжала литься.       Комната постепенно наполнялась паром от его горячего тела, которое не хотело остывать.       А где-то далеко, в другом городе, Чимин тоже, наверное, не спал и думал о них.       Намджун закрыл глаза и позволил себе на секунду представить, как он просто обнимает его. Без слов. Без требований. Просто обнимает.       Но даже эта мысль причиняла боль.       Потому что он знал: пока он не научится отпускать, Чимин никогда не вернётся по-настоящему.       А научиться отпускать Намджун пока не умел.       Или научился? Просто этого не осознаёт?

***

      Ночь в президентской резиденции уже давно перевалила за полночь почти неохотно, двигалась к предрассветным часам.       Намджун вышел из ванной комнаты, оставляя за собой лёгкий шлейф прохладного пара и запаха дорогого геля для душа. Его кожа всё ещё была влажной, по плечам и груди стекали редкие капли воды, которые блестели в тусклом свете единственной настольной лампы. Полотенце он даже не стал обматывать вокруг бёдер, просто бросил его на пол у двери. Сегодня ему было плевать на всё. На приличия, на порядок, на то, как он выглядит. Он слишком устал. Слишком зол. Слишком разбит.       Телефон лежал на прикроватной тумбочке и тихо мигнул, когда Намджун взял его в руку.       Экран вспыхнул ярко, осветив его лицо резким белым светом. Почти три часа ночи.       Сообщение пришло от Шарля и Максима. Короткое, деловое, как всегда: «Команда Чимина выиграла две игры подряд. Завтра у них выходной. Всё в порядке. Продолжаем наблюдение.»       Намджун прочитал текст несколько раз. Потом ещё раз. Уголки его губ дрогнули в едва заметной, усталой, но всё-таки удовлетворённой улыбке. Он не ответил. Просто стоял посреди спальни, голый, мокрый, с телефоном в руке, и смотрел на эти несколько строчек, пока они не начали расплываться перед глазами. Чимин выиграл. Две игры подряд. Значит, он справляется. Значит, он там, в Кватемуре, живёт своей жизнью. Без них.       Намджун тяжело выдохнул, положил телефон обратно на тумбочку и направился к кровати. Он даже не стал искать пижаму или хотя бы боксеры. Плевать. Сегодня он слишком зол и слишком уставший, чтобы спать в раздражающей одежде, которая будет натирать кожу и напоминать о том, что он всё ещё пытается держать себя в руках.       Он откинул тяжёлое одеяло, лёг голым на прохладные простыни и сразу почувствовал, как холодная ткань прилипла к влажной спине и бёдрам. Намджун перевернулся на спину, закинул одну руку за голову и уставился в потолок. В комнате было тихо. Только тихое гудение кондиционера и его собственное тяжёлое, неровное дыхание.       Он закрыл глаза.       Но сон не шёл.       В голове всё ещё крутились обрывки вчерашнего дня: крик Розанны, драка с Сокджином, тихие, надломленные слова Юнги «я мудак», слёзы Чимина, его собственное обещание «мы тебя отпустим». И теперь это короткое сообщение от охраны. Чимин выиграл. Чимин справляется. Чимин… без них.       Намджун сжал челюсти так сильно, что зубы скрипнули. Он перевернулся на бок, обхватил подушку обеими руками и зарылся в неё лицом, пытаясь заглушить то, что поднималось внутри. Тоска. Злость. Страх. Желание. Всё смешалось в один тяжёлый, удушающий ком.       Он лежал голый, мокрый, уставший, и думал только об одном: «Как же мне теперь жить с этим всем?»       За окном уже начинало светлеть. Майская ночь уступала место новому дню. А Намджун всё ещё не мог уснуть.       Он просто лежал и ждал, когда это тяжёлое, ноющее чувство внутри наконец хоть немного отпустит.       Хотя бы на чуть-чуть.

***

      Ночь уже давно перешла в раннее утро среды, когда в тренировочном зале здания ГБГР всё ещё горел яркий, холодный свет.       Большой ринг в центре зала был залит резким белым светом ламп, от которого чёрное покрытие блестело, словно мокрый асфальт после дождя. В воздухе стоял густой запах пота, кожи и металла от стоек. Где-то в углу тихо гудел кондиционер, но он не справлялся с жаром, который исходил от двух мужчин, бьющихся на ринге.       Юнги бешено отбивал удары Чонгука, двигаясь быстро, резко, почти отчаянно. Его кулаки в перчатках летели вперёд, блокируя, контратакуя, снова и снова. Он сам попросил Горного Бога помочь ему выпустить пар. И Чонгук не жалел его. Ни капли. Каждый удар был тяжёлым, точным, мощным. Юнги был директором ГБГР, много лет служил тайным агентом, прошёл через такое, что сломало бы большинство людей. Он умел держать удар. Но сегодня даже ему было тяжело.       Чонгук сквозь серию быстрых ударов внимательно рассматривал друга. Его тёмные глаза были прищурены, лоб нахмурен. Он видел, как Юнги дышит тяжело, как пот стекает по его вискам и шее, как в его движениях уже появилась усталость, смешанная с яростью. Горный Бог головой прекрасно понимал, что Юнги и Намджун заслужили эти душевные терзания. Заслужили сполна. Но вот сердцем, которое перестало быть холодным камнем после встречи с одним светловолосым ангелочком, он чувствовал настоящую жалость к ним обоим.       Чонгук специально пропустил два сильных удара Юнги, чтобы тот смог отдышаться. Первый пришёлся в плечо, второй — в бок. Он даже слегка покачнулся, давая другу почувствовать, что он «попал». Но в следующий момент Горный Бог резко ушёл в сторону, сделал обманное движение и одним мощным, но контролируемым толчком опрокинул директора ГБГР на покрытие ринга.       Юнги тяжело упал на спину, воздух с шумом вышел из лёгких. Он лежал, быстро и хрипло дыша, грудь вздымалась, перчатки бессильно лежали по бокам. Пот стекал по его лицу, смешиваясь с солёной влагой, которая уже заливала глаза.       Чонгук встал над ним, тяжело дыша, и тихо, но твёрдо сказал: — Эй, эй. Всё. Тайм-аут. Иначе ты так сдохнешь от напряга. Куда разогнался ты так?       Юнги не сразу ответил. Он лежал на спине, глядя в яркий потолок, и пытался привести дыхание в порядок. Грудь поднималась и опускалась быстро, резко. Наконец он хрипло выдохнул и тихо, почти сквозь зубы, проговорил: — Тебе просто надо выбить из меня дурь…       Чонгук опустился на одно колено рядом с ним, снял одну перчатку и провёл тыльной стороной ладони по своему мокрому лбу. Его голос стал ниже, спокойнее, но в нём всё равно слышалась забота, смешанная с лёгкой усталостью. — Дурь из тебя не выбьешь одним спаррингом, Юнги. Ты сам это знаешь. Ты не просто злишься. Ты себя жрёшь изнутри. И чем сильнее бьёшь меня, тем сильнее потом себя ненавидишь.       Юнги закрыл глаза, всё ещё лежа на покрытии. Его дыхание постепенно становилось ровнее, но грудь всё равно поднималась тяжело. Он молчал несколько долгих секунд, потом тихо, почти без интонации произнёс: — Я не знаю, как по-другому. Я всегда так умел. Контролировать. Давить. Держать всё в кулаке. А теперь… теперь я смотрю на Чимина и вижу, что я его… ломаю. И не могу остановиться. Даже когда пытаюсь.       Чонгук тяжело вздохнул и сел рядом, опираясь спиной о канаты ринга. Он смотрел на друга сверху вниз, и в его глазах не было осуждения, только тяжёлая, взрослая грусть. — Ты не один такой. Намджун тоже. Вы оба привыкли, что мир подчиняется вашей воле. А Чимин… он не мир. Он живой. И он начал сопротивляться. Это больно. Особенно когда понимаешь, что сам виноват.       Юнги сел, опираясь на руки. Его лицо было мокрым от пота, волосы прилипли ко лбу. Он посмотрел на свои перчатки, потом перевёл взгляд на Чонгука. — Я сказал ему тогда… что я мразь. Что прошу прощения. И он плакал. Так плакал, что я думал, у меня сердце разорвётся. А я… я не знал, что ещё сказать. Только целовал его лицо и повторял «прости». Как будто это что-то исправит.       Чонгук молчал несколько секунд, потом тихо спросил: — А ты правда хочешь исправить?       Юнги поднял на него глаза. В них стояла настоящая, голая боль. — Хочу. Но не знаю как. Я не умею любить по-другому. Я умею только держать. А он… он просит, чтобы мы его отпустили. И я боюсь, что если отпущу… он не вернётся.       Чонгук посмотрел на него долго и тяжело, потом протянул руку и крепко сжал плечо друга. — Тогда учись. Потому что если ты продолжишь держать его так же, как раньше, он точно не вернётся. И тогда уже будет поздно.       Юнги опустил голову и тихо, почти беззвучно выдохнул: — Я знаю…       Горный Бог опустился на покрытие ринга прямо рядом с Юнги. Его мощное тело было расслабленным, но в глазах читалась спокойная, почти суровая внимательность. Он посмотрел на друга сбоку, на его мокрое от пота лицо, на стеклянный, отрешённый взгляд, и тихо спросил: — Ты в порядке?       Юнги повернул голову. Его глаза были пустыми, словно покрытыми тонкой ледяной плёнкой. Голос прозвучал хрипло, надломленно, почти безжизненно: — Я ублюдок. Как я могу быть в порядке? Я просто полное ничтожество, знаешь.       Чонгук пожал плечами. Он не стал отводить взгляд. Не стал смягчать слова. Он знал Юнги слишком давно и слишком хорошо, чтобы сейчас играть в утешение. — Благо ты это понял, — спокойно ответил Горный Бог. — Я не буду тебя успокаивать. Все эти терзания своей гнилой души ты заслужил. И Намджун тоже.       Слова прозвучали жёстко, прямо, без единой капли жалости. Чонгук не разменивался на любезности. Он сказал, как есть. И Юнги прекрасно понимал, что это настоящая правда. Он опустил голову, глядя на свои перчатки, на костяшки, которые уже начали краснеть от ударов. — Я боюсь, что Чимин отвернётся от нас, когда приедет, — тихо продолжил Юнги. Его голос вдруг сел, надломился, разбился об эти режущие слова, словно стекло. — Как я могу отпустить свою крошку?.. Как я могу просто… отпустить?       Чонгук молчал несколько долгих секунд. Он смотрел на друга, на то, как тот тяжело дышит, как его плечи слегка дрожат от усталости и напряжения, как в глазах стоит настоящая, голая боль. Горный Бог выдохнул и ответил низко, спокойно, но без малейшей мягкости: — А ты думаешь, что у тебя есть выбор?       Юнги резко поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. — Что ты имеешь в виду?       Чонгук повернулся к нему полностью, его тёмные глаза были серьёзными и тяжёлыми. — Ты уже отпустил его, Юнги. Ты просто ещё не понял этого. Чимин уехал. Он сказал вам прямо: «не трогайте меня», так ведь? И вы оба, впервые за всё время, действительно послушались. Теперь остаётся только ждать. И бояться. Потому что когда он вернётся, он уже может быть другим.       Юнги молчал. Его кулаки сжались, перчатки скрипнули. Он смотрел куда-то в пустоту ринга, и в его взгляде было столько боли, сколько Чонгук редко видел даже у самых сломленных людей. — Я не знаю, как быть без него, — наконец прошептал Юнги едва слышно. — Я привык… что он рядом. Что он мой. Наш. Я привык просыпаться и знать, что он где-то в резиденции или в своём общежитии. Что я могу прийти и просто… быть с ним. А теперь… теперь я сижу здесь и думаю: а вдруг он решит, что ему лучше без нас? Вдруг он приедет и скажет «я ухожу»?       Чонгук долго смотрел на него. Потом тихо, почти без эмоций ответил: — Тогда ты примешь это. Потому что если ты снова начнёшь его держать, ты потеряешь его навсегда. Не на неделю. Не на месяц. Навсегда.       Юнги закрыл глаза и тяжело, прерывисто выдохнул. Его голова опустилась, мокрые волосы упали на лицо. Он сидел на ринге, полностью разбитый, и впервые за многие годы чувствовал себя совершенно беспомощным.       Чонгук молча положил тяжёлую ладонь ему на плечо и крепко сжал.       Юнги стянул с рук тяжёлые тренировочные перчатки. Пальцы дрожали. Он бросил их на покрытие ринга, где они упали с глухим, влажным звуком. Пот стекал по его вискам, по шее, по груди, оставляя тёмные дорожки на майке. Он сидел, тяжело дыша, и смотрел куда-то в пустоту перед собой, словно пытался найти там ответы, которых не существовало. — Никогда не думал, что кого-то полюблю так… — тихо, почти беззвучно произнёс он.       Чонгук, всё ещё сидевший рядом, повернул к нему голову. Его взгляд был спокойным, но тяжёлым, без малейшей жалости. — Не думаю, что так выглядит любовь.       Юнги резко вскинул глаза. В них мелькнуло что-то болезненное, почти обиженное. — Разве ты не относишься также собственнически к Тэхёну?       Горный Бог посмотрел на него обвиняюще. Его тёмные глаза сузились, а в голосе появилась холодная, режущая нотка. — Ну уж нет. Я ни разу так не обращался с Тэхёном. Он же моя нежность. Моя любовь. Как я могу причинять ему боль? Лучше уже меня подвесят и будут бить розгами, чем я принесу ему душевный раздрай. Юнги, Чимин для вас это священный храм, который нужно оберегать и уважать. Как ты можешь пытаться оправдываться перед собой и другими? Ты ищешь подтверждения своим действиям. А я тебе скажу, что так с ним нельзя поступать.       Юнги слабо кивнул. Его голова опустилась, мокрые волосы упали на лицо. Он сидел, сгорбившись, и казалось, что каждое слово Чонгука било его прямо в грудь, оставляя новые, глубокие трещины. — Да… — тихо выдохнул он. — Я снова облажался. Даже просто спросив это у тебя.       Чонгук молчал несколько долгих секунд. Потом тяжело вздохнул и положил свою большую, горячую ладонь Юнги на плечо, крепко сжав. — Ты не просто облажался, Юнги. Ты годами строил эту клетку вокруг него. И теперь, когда он начал просить выпустить его, ты вдруг испугался. Это нормально бояться. Но продолжать держать его в этой клетке, называя это любовью, это уже не страх. Это эгоизм. Чистый и очень жестокий.       Юнги закрыл глаза. Его дыхание было неровным, прерывистым. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от правды, которую он уже не мог отрицать. — Я думал… что если я буду контролировать всё, то никто его не заберёт. Никто не причинит ему боли. А на деле… я сам стал самым большим источником этой боли.       Чонгук убрал руку с его плеча, но продолжал сидеть рядом, глядя на друга с тяжёлой, взрослой грустью. — Теперь ты хотя бы это видишь. Это уже начало. Но начинать придётся с самого трудного. С того, чтобы научиться отпускать. Не на неделю. Не на месяц. А по-настоящему. Чтобы Чимин мог дышать. Чтобы он мог сам решать, хочет ли он возвращаться к вам. И если он решит уйти… ты должен будешь это принять. Без херни. Без манипуляций. Без «мы просто хотим поговорить».       Юнги долго молчал. Его пальцы нервно теребили край майки, оставляя мокрые следы от пота. Когда он наконец заговорил, голос его был надломленным: — А если он не вернётся?.. Что тогда?       Чонгук посмотрел на него прямо, без жалости, но и без жестокости. — Тогда ты будешь жить с этим. Как мужчина. Как человек, который однажды понял, что любовь не измеряется тем, насколько крепко ты держишь человека в руках. А тем, насколько сильно ты готов его отпустить, если ему так будет лучше.       Юнги опустил голову и закрыл лицо ладонями. Его плечи едва заметно дрожали. Не от слёз. От той самой тяжёлой, режущей правды, которую он наконец позволил себе услышать.       Чонгук сидел рядом, молча, и ждал. Он знал, что сейчас Юнги не нужны утешения. Ему нужна была именно эта жёсткая, честная тишина. Тишина, в которой человек впервые по-настоящему смотрит на себя со стороны и понимает, насколько глубоко он заблудился.       Чонгук всё же смягчился.       Он тяжело выдохнул, провёл ладонью по мокрому лицу, стирая пот, и посмотрел на Юнги уже не с прежней жёсткостью, а с усталой, почти отцовской тяжестью. Его голос стал ниже, медленнее, в нём появилась та самая редкая теплота, которую Горный Бог позволял себе только с очень немногими людьми. — Да… Я ревную Тэхёна к его труппе. Ревную его ко всем, кто его просто касается. Раздражаюсь, когда в нашу спальню заходит даже милая Розанна. Иногда мне хочется запереть дверь и никого туда не пускать. Иногда я ловлю себя на мысли, что готов сломать любого, кто посмотрит на него слишком долго.       Чонгук замолчал на секунду, глядя куда-то в сторону, на чёрное покрытие ринга. Его пальцы сжались в кулак, потом разжались. — Но я никогда не заставляю Тэхёна выбирать между мной и его жизнью. Я не говорю ему «сиди здесь, пока все уедут». Я не запираю его в комнате и не говорю «мы потом проведём время». Я ревную, да. Я собственник, да. Но я вижу, как он смотрит на меня. Как он улыбается, когда я вхожу в комнату. Как он сам тянется ко мне, когда ему страшно или грустно. Он влюблён в меня. Он предан мне. И это самое главное.       Чонгук повернулся к Юнги полностью. Его тёмные глаза были серьёзными, почти суровыми, но в них не было злости, только тяжёлая, честная правда. — Понимаешь? Тэхён сам выбирает быть рядом со мной. Каждый день. Каждый раз, когда он возвращается домой после репетиции и университета, он выбирает меня. Не потому, что я его заставил. Не потому, что я его запер. А потому, что ему со мной хорошо. Потому, что он чувствует себя в безопасности. Потому, что он знает: даже если я ревную, я никогда не причиню ему душевную боль. Никогда не заставлю его чувствовать себя вещью.       Юнги сидел неподвижно. Его мокрые волосы прилипли ко лбу, дыхание всё ещё было тяжёлым. Он смотрел на Чонгука, и в его глазах проступало понимание. Горькое. Болезненное. Но настоящее. — Я… никогда не давал Чимину такого выбора, — сказал он. — Я просто брал. Я думал, что если я буду сильнее, если я буду контролировать всё, то он никуда не денется. А теперь… теперь он смотрит на меня так, будто боится, что я снова начну его душить.       Чонгук кивнул. Его голос стал ещё тише, но каждое слово падало тяжело, как камень в воду. — Вот именно. Ты не дал ему почувствовать, что он сам выбирает быть с вами. Ты заставил его бояться сказать «нет». А любовь… настоящая любовь не должна вызывать страх. Она должна давать крылья. Даже если эти крылья иногда улетают далеко. Даже если иногда хочется их сломать, чтобы не улетели.       Юнги опустил голову и закрыл лицо ладонями. Его плечи едва заметно дрожали. Не от слёз. От того, что внутри него наконец-то начала рушиться та самая стена, которую он строил вокруг себя и вокруг Чимина. — Я не знаю, как теперь… — глухо проговорил он сквозь пальцы. — Я не умею быть другим. Я не умею отпускать.       Чонгук долго молчал. Потом протянул руку и крепко, почти грубо сжал плечо Юнги. — Тогда учись. Потому что если ты продолжишь делать так, как раньше, Чимин действительно уйдёт. И на этот раз уже не вернётся. Не потому, что перестанет тебя любить. А потому, что просто не сможет больше дышать рядом с тобой.       Юнги не ответил. Он только кивнул, всё ещё пряча лицо в ладонях.       Горный Бог сидел рядом, не убирая руку с плеча друга, и думал, что иногда даже самые сильные люди должны научиться самому трудному искусству на свете — искусству отпускать того, кого любишь.       А Юнги сидел и впервые за очень долгое время чувствовал, как внутри него неумолимо рушится всё то, что он считал своей защитой.       И это было страшно.       Но, возможно, именно это и было началом. — Спасибо, Чон.       Директор ГБГР прикрыл глаза, откинувшись назад и опираясь руками о мат. Грудь всё ещё поднималась и опускалась часто. Несколько секунд он просто молчал, собираясь с мыслями, потом тихо спросил, не открывая глаз: — Ты будешь разговаривать об этом с Намджуном?       Чонгук неоднозначно повёл широкими плечами, глядя куда-то в сторону, на пустые стойки для гантелей. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнула лёгкая тень раздражения. — Даже видеть его, честно, не хочу. Впервые вижу его таким придурком. До чего докатился мой лучший друг?       Юнги слабо усмехнулся уголком губ, но улыбка вышла горькой. Он открыл глаза и посмотрел на Чонгука сбоку. Голос его стал ниже будто каждое слово давалось с трудом. — Намджун… он не просто придурок, Чон. Он… он по-настоящему до боли влюблён в Чимина. До такой степени, что это уже не любовь, а какая-то одержимость. Я вижу, как он смотрит на него, когда думает, что никто не замечает. В его глазах появляется такое… почти детское выражение. Как будто Чимин — это единственное светлое, что у него есть в этой жизни. Он может сидеть и просто смотреть, как Чимин спит, и в эти моменты в нём нет никакого президента. Только мужчина, который боится, что всё это исчезнет. Он боится до дрожи. Боится, что кто-то заберёт Чимина, что он сам его не удержит, что однажды проснётся, а того уже нет.       Юнги замолчал, сглотнул и продолжил ещё тише: — Поэтому он и давит. Потому что не умеет любить по-другому. Для него любовь — это когда всё под контролем. Когда он знает, где Чимин, с кем, что делает. Когда он может в любой момент протянуть руку и коснуться. Намджун никогда не признается в этом вслух, но я знаю: он готов сжечь полмира, лишь бы Чимин остался рядом. И при этом… при этом он сам себя ненавидит за это. Я видел, как он после наших разговоров стоит у окна и смотрит в темноту. Он понимает, что ломает его. Но остановиться не может. Потому что боится. По-настоящему боится потерять.       Чонгук молчал, слушая. Его лицо оставалось спокойным, но брови были слегка нахмурены. Он знал, что Намджун гиперопекающий. Знал давно. Но слышать это сейчас, после всего, что произошло, было особенно тяжело. — Я понимаю, — наконец тихо сказал Горный Бог. — Намджун всегда был таким. Даже когда мы были молодыми, он не умел делиться тем, что считал своим. Но Чимин — это не вещь. И не территория. Это человек, который уже начал задыхаться в вашей любви. И если вы оба не научитесь отпускать хотя бы немного… вы его потеряете. Не потому, что кто-то заберёт. А потому, что он сам уйдёт. И тогда уже никакие извинения не помогут.       Юнги кивнул, опустив голову. Его мокрые волосы упали на лицо, скрывая глаза. — Я знаю… — прошептал он едва слышно. — Я вижу, как Чимин смотрит на меня теперь. В его глазах уже нет того прежнего тепла. Есть страх. И усталость. И я… я не знаю, как это исправить. Как показать ему, что я могу быть другим. Что я могу любить его, не ломая.       Чонгук долго смотрел на друга. Потом тяжело вздохнул и положил свою большую ладонь ему на плечо, крепко сжав. — Начни с того, чтобы перестать называть его «своей крошкой», когда он просит пространства. Начни с того, чтобы действительно отпустить его на эту неделю. Без звонков. Без сообщений. Без «мы просто хотим узнать, как ты». Дай ему почувствовать, что он может дышать. А когда он вернётся… тогда и будешь пытаться исправлять. Если он вообще захочет вернуться.       Юнги не ответил. Он только кивнул, всё ещё глядя в пол. В его глазах стояла тяжёлая, неподвижная боль.

***

      Чонгук вышел из здания ГБГР, когда солнце уже начало клониться к закату, заливая улицы Эребуса тёплым, золотисто-оранжевым светом. Воздух был свежим, с лёгким ароматом цветущих каштанов и влажной земли после недавнего короткого дождя. Мышцы после спарринга с Юнги ныли приятной, но заметной болью, особенно плечи и предплечья, однако Горный Бог лишь слегка поморщился и отмахнулся от этого ощущения. Ему было абсолютно плевать на усталость тела. Он уже привык жить с ней.       Он направлялся к машине, чтобы забрать Тэхёна с репетиции, когда телефон в кармане тихо завибрировал. Намджун.       Чонгук остановился посреди тротуара, посмотрел на экран и тяжело выдохнул. Он ответил коротко, почти сухо: — Да. — Приезжай в департамент, — голос Намджуна был низким и усталым, но в нём уже звучала привычная стальная нотка. — Сокджин выведал кое-что насчёт Англии. Это важно.       Чонгук молча кивнул, хотя Намджун не мог его видеть. — Сейчас буду.       Он развернулся и пошёл в сторону чёрного внедорожника. Тэхён подождёт. Репетиция ещё не закончилась, а дела государства не ждут.

***

      Чонгук вошёл в кабинет Сокджина быстро, без стука. Мышцы после спарринга всё ещё ныли, но ему было плевать. Он сел в кресло напротив стола, откинулся назад и спокойно, почти лениво спросил: — Что случилось?       Сокджин отложил папку и посмотрел на него тяжело. Намджун стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на вечерний Эребус. Его силуэт был напряжённым, плечи чуть приподняты.       Сокджин заговорил первым, голос его был низким и усталым: — В государственном аппарате Англии всё очень плохо. Наш источник в Лондоне передал свежие данные. Премьер-министр теряет контроль. Внутри кабинета идёт открытая война фракций. Экономика на грани, социальное напряжение зашкаливает. Но это не главное.       Намджун повернулся от окна. Его лицо было холодным, почти каменным. Глаза потемнели. — Они снова начали, — тихо произнёс президент. — Англия никогда не прекращала нас ненавидеть. После той войны, которую мы им устроили, они затаились. Но теперь они снова угрожают. Искусно. Так, чтобы никто, кроме нас, не понял намёка. Они усилили давление через третьи страны, через свои спецслужбы. И самое неприятное — утечки. Много утечек. Наши внутренние документы, данные о наших военных разработках, даже информация о Чимине… всё это начало всплывать в их закрытых кругах. Они хотят нас ослабить изнутри. Хотят показать, что мы всё ещё уязвимы.       Чонгук нахмурился. Он хорошо помнил ту войну. Короткую, но кровавую. Гиперборея тогда показала Англии, что северный зверь всё ещё имеет зубы. Но Англия не простила. Она никогда не прощала. — Они думают, что мы забыли, — продолжил Намджун. Его голос стал ниже, в нём появилась та самая холодная, почти звериная нотка. — Они думают, что мы простим им всё. Они ошибаются.       Намджун отошёл от окна и опёрся обеими руками о стол. На его губах появилась холодная, очень нехорошая усмешка. Глаза были тёмными, почти чёрными. — Я предлагаю заменить премьер-министра и всю их палату парламента на наших людей, — сказал он спокойно, но каждое слово падало, как удар. — Мы уже имеем достаточно влияния в их элите. Несколько ключевых фигур готовы перейти на нашу сторону. Остальных можно убедить. Или убрать. Мы создадим там правительство, которое будет работать исключительно в интересах Гипербореи. Они будут голосовать так, как нужно нам. Подписывать договоры, которые выгодны нам. И больше никогда не посмеют поднять на нас руку.       Сокджин молчал, но его лицо было напряжённым. Чонгук сидел неподвижно, глядя на Намджуна. Он знал этот взгляд. Это был взгляд человека, который долго копил обиды и теперь готов был их вернуть с лихвой. — Ты понимаешь, что это будет означать? — тихо спросил Чонгук. — Не просто политический переворот. Это будет объявление войны. Они не сдадутся просто так.       Намджун посмотрел на него прямо. Усмешка на его губах стала ещё холоднее, почти кровожадной. — Пусть будет война. Они её заслужили. Сколько лет они смотрели, как наш народ умирает, и продолжали свои игры? Сколько раз они угрожали нам новой войной, прячась за спиной других стран? Теперь мы покажем им, кто здесь настоящий хищник. Мы не будем просить. Мы возьмём то, что нам нужно. И если для этого придётся поставить на колени весь их парламент — мы это сделаем.       В кабинете повисла тяжёлая, звенящая тишина.       Чонгук смотрел на своего лучшего друга и видел в нём не просто президента. Он видел человека, который устал быть сдержанным. Человека, который готов был снова стать тем Горным Богом, которого когда-то боялась вся Европа.       Намджун выпрямился. Его голос прозвучал тихо, но очень чётко: — Англия должна заплатить. За всё. И мы заставим их заплатить.       Сокджин наконец поднял голову и тихо спросил: — Ты готов пойти на это прямо сейчас?       Намджун посмотрел на брата, потом на Чонгука. В его глазах не было сомнений. Только холодная, спокойная решимость. — Я готов уже давно.       Чонгук молчал. Он понимал, что решение уже принято. И что теперь всё зависит только от того, насколько далеко Намджун готов зайти, чтобы отомстить за старые раны своей страны.       А за окном сгущались майские сумерки, и в них уже чувствовался запах надвигающейся бури. — Я согласен. Но такое нельзя делать тяп-ляп. Только холодный расчёт и ни шагу чувствам. Мы должны обмозговать всё до июня. Подготовить людей, проверить каждую фигуру, которую собираемся ставить. Один неверный ход, и Англия поднимет шум на весь мир. А нам это сейчас не нужно. Мы должны ударить так, чтобы они даже не поняли, откуда прилетело.       Намджун коротко кивнул, принимая слова друга. Сокджин тоже молча согласился, хотя в его глазах всё ещё читалась лёгкая тревога.       Они проговорили добрых два часа. Голоса звучали тихо, но напряжённо. Обсуждали возможные кандидатуры, каналы влияния, риски утечек, финансовые потоки и то, как именно можно будет контролировать новый парламент, не вызывая подозрений. Воздух в кабинете стал тяжёлым, пропитанным запахом кофе и усталости. Когда разговор наконец иссяк, все трое замолчали.       Сокджин откинулся в кресле, провёл рукой по лицу и тихо вздохнул. Потом всё же спросил, глядя на старшего брата: — Ты не звонил Чимину?       Намджун прикрыл глаза. Он понимал, к чему ведёт разговор. Но он был готов. Голос его прозвучал ровно, почти без эмоций: — Нет. Мне только передали информацию о том, что его команда выиграла два матча уже.       Сокджин улыбнулся, заметно расслабляясь. В его улыбке появилась лёгкая теплота. — О! Как приедет — надо обязательно выпить.       Чонгук усмехнулся краешком губ, откидываясь глубже в кресло. — Мы наконец-то отпразднуем что-то у тебя в доме?       Сокджин закатил глаза и покачал головой. — Ну уж нет!       Он не любил приглашать кого-либо в свой дом. Для него это было единственное место настоящего одиночества, где он мог снять с себя все маски и просто быть собой. Даже близкие друзья редко переступали порог его квартиры.       Чонгук тихо хмыкнул и пожал плечами. — Затворник-чмошник.       Сокджин потрепал свои рыжие кудри, пытаясь скрыть улыбку, но всё равно фыркнул.       В этот момент Намджун тихо вклинился, голос его прозвучал низко и неожиданно искренне: — Я скучаю по Чимину.       В кабинете мгновенно повисла другая тишина. Чонгук и Сокджин переглянулись. В их взглядах мелькнуло одинаковое понимание.       Сокджин первым нарушил молчание. Он посмотрел на брата прямо, без улыбки, но и без агрессии. — Мы все это видим, Намджун. И мы все понимаем, как тебе тяжело. Но ты должен понять одну вещь. Ты не можешь продолжать так, как раньше. Ты не можешь держать его на коротком поводке и называть это любовью. Ты его пугаешь. Ты заставляешь его чувствовать себя виноватым за каждый вдох без твоего разрешения.       Чонгук кивнул, поддерживая Сокджина. Его голос был спокойным, но твёрдым: — Ты мой лучший друг. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо. И я вижу, как сильно ты к нему привязан. Но именно поэтому ты должен научиться отпускать. Если ты будешь продолжать давить, он в один момент просто сломается. Или уйдёт. И тогда уже никакие «я скучаю» не помогут.       Намджун сидел неподвижно. Он не оправдывался. Не пытался спорить. Не говорил привычных фраз про «защиту» или «контроль ради его же блага». Он просто слушал, опустив взгляд на свои руки. На его лице была непривычная, почти смиренная усталость. — Я знаю, — тихо ответил он наконец. — Я слышал, что сказала Розанна. Слышал, что сказал ты, Сокджин. Слышал, что сказал Юнги. Я… пытаюсь. Правда пытаюсь. Но это тяжело. Когда он рядом, я чувствую, что могу дышать. А когда его нет… я начинаю сходить с ума от мысли, что кто-то может его забрать.       Сокджин наклонился вперёд и положил ладонь на стол ближе к брату. — Тогда учись жить с этой мыслью. Потому что если ты не научишься, ты его точно потеряешь. Не завтра. Не через месяц. А очень скоро. И тогда уже будет поздно что-то исправлять.       Чонгук молча кивнул, подтверждая слова Сокджина. Он не стал добавлять ничего лишнего. Просто смотрел на Намджуна с той самой тяжёлой, мужской поддержкой, в которой было и осуждение, и понимание одновременно.       Намджун долго молчал. Потом кивнул. — Я буду стараться. По-настоящему.       Чонгук устало вздохнул, откидываясь глубже в кресло, и провёл ладонью по лицу, стирая остатки напряжения после долгого разговора. Его голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой усталости, но в нём сразу же появилась тёплая, почти нежная нотка. — Оторвали от моего ангела. Я должен был его забрать.       Сокджин усмехнулся, поигрывая бровями, и посмотрел на друга с привычной лукавой искоркой в глазах. Он откинулся в своём кресле, скрестив руки на груди, и тихо, но с явным поддразниванием произнёс: — Да? А теперь он где?       Чонгук хмыкнул, уголок его губ слегка дёрнулся вверх, и он ответил спокойно, почти буднично: — Водитель забрал.       Намджун, до этого стоявший у окна, наклонился вперёд, опираясь локтями о стол, и посмотрел на Чонгука с настоящим, неподдельным интересом. Его взгляд стал чуть мягче, чем во время разговора об Англии, но в нём всё равно оставалась та самая президентская проницательность. Он тихо спросил, слегка наклонив голову: — Ты не планируешь с его родителями познакомиться?       Чонгук задумался. Он опустил взгляд на свои руки, провёл большим пальцем по костяшкам, и в комнате на несколько секунд повисла тишина. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то глубокое, почти нежное.       Намджун продолжал, не дожидаясь быстрого ответа, голос его звучал ровно, но с лёгкой ноткой искреннего любопытства: — Ты забрал его в свой дом. Сколько вы уже вместе живёте? Месяца два? Надеюсь, что ты не торопишься забрать Тэхёна под венец, Чонгук.       Чонгук поднял глаза на Намджуна. Его взгляд был тяжёлым, но без раздражения. Он задумчиво провёл ладонью по подбородку, чувствуя лёгкую щетину, и ответил низко, почти задумчиво: — Я не тороплюсь. Но и тянуть не собираюсь. Тэхён… он уже мой. Полностью. Я не хочу, чтобы он чувствовал себя гостем в нашем доме. Я хочу, чтобы он чувствовал себя дома. По-настоящему. С родителями… да, я планирую познакомиться. Но не сейчас. Не в этом месяце. Сейчас ему и так тяжело. Он только начал привыкать. Я не хочу на него давить.       Сокджин тихо хмыкнул, но уже без прежней насмешки. Он смотрел на Чонгука с лёгким одобрением. — Ты изменился, Чон. Раньше ты бы уже давно поставил его перед фактом. А теперь… смотришь на него, как на что-то хрупкое.       Чонгук пожал плечами, но в этом движении не было раздражения. Он просто ответил честно: — Потому что он и есть хрупкое. Для меня. Я могу быть жёстким со всеми. С тобой, с Намджуном, с кем угодно. Но не с ним. Он… он мой ангелочек. И я не хочу, чтобы он когда-нибудь почувствовал, что я его ломаю. Даже случайно.       Намджун молча кивнул, глядя на друга. В его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он добавил: — Ты молодец, Чон. Ты делаешь правильно. Не как мы.       Чонгук посмотрел на Намджуна долго и тяжело. Потом тихо ответил: — Я учусь на ваших ошибках. Потому что не хочу, чтобы мой ангелочек когда-нибудь смотрел на меня так, как Чимин смотрит на вас.       В кабинете снова стало тихо. Только тихое гудение ламп и далёкий шум ночного города за окном. Трое мужчин сидели и думали каждый о своём. О любви. О страхе. О том, как не сломать то, что так сильно любишь.       И в этом моменте впервые за долгое время между ними не было напряжения. Было только понимание. Тяжёлое. Но настоящее.

***

      Чонгук вышел из машины, и ночной воздух резиденции сразу обнял его прохладой и знакомым, родным ароматом цветущих каштанов и влажной земли. Майский вечер уже полностью вступил в свои права, небо над Эребусом было глубоким, тёмно-синим, с редкими звёздами, которые едва пробивались сквозь лёгкую дымку. Фонари вдоль аллеи горели мягким, тёплым светом, отбрасывая длинные золотистые блики на гравий и аккуратно подстриженные кусты. Где-то вдалеке тихо шелестели листья, а в воздухе витал едва уловимый сладковатый запах ночных цветов.       Чарльз уже ждал его у главного входа, прямой и безупречный, как всегда. Дворецкий слегка поклонился, когда Чонгук подошёл ближе, и его голос прозвучал спокойно, с привычной теплотой: — Господин Чон, Тэхён сейчас, если что, в студии.       Чонгук кивнул, чувствуя, как усталость после долгого дня отступает при одном упоминании имени его ангелочка. Он поправил ворот рубашки и спросил тихо, почти между делом: — Спасибо, Чарльз. Карлос?       Чарльз улыбнулся уголком губ, в его глазах мелькнула лёгкая искра одобрения. — Мистер Карлос ещё не приехал в резиденцию, сэр.       Горный Бог выдохнул, и в этом выдохе прозвучало что-то похожее на облегчение. — Неужели пошёл наконец-то отдыхать?       Чарльз кивнул, всё так же улыбаясь. — Было бы замечательно. Body Loud — SWIM       Чонгук коротко кивнул ему в ответ и двинулся вверх по широкой лестнице на второй этаж. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными, ботинки тихо стучали по паркету. Главный коридор резиденции встретил его привычной тишиной и мягким освещением настенных бра, которые отбрасывали тёплые, янтарные блики на стены и картины. Он прошёл весь коридор до последней двери, той самой, за которой находилась балетная студия, и плавно, почти бесшумно открыл её.       Внутри студии горел приглушённый свет. Большое зеркало во всю стену отражало мягкое сияние ламп, а паркетный пол блестел, словно только что отполированный. В воздухе витал лёгкий, сладковатый запах дерева, пота и едва уловимого аромата уходовых средств для тела, которыми Тэхён всегда пользовался после тренировок. Чонгук закрыл за собой дверь так же тихо, как открыл, и облизнул сухие губы, чувствуя, как внутри него мгновенно разливается знакомое, тёплое напряжение.       Тэхён сидел на шпагате спиной к двери. Его гибкое тело было идеально вытянуто, ноги разъехались в идеальную линию, а спина оставалась прямой и грациозной. Он был в облегающем тренировочном костюме, который мягко обрисовывал каждую линию его фигуры. Ангел не сразу заметил присутствие Чонгука, но когда его взгляд в зеркале поймал отражение мужчины, он сладко улыбнулся, и его голубые глаза засияли той самой нежной, искренней теплотой, от которой у Чонгука всегда замирало сердце. — Я скучал… — произнёс Тэхён, не меняя позы, но его голос прозвучал так мягко и ласково, что в комнате словно стало теплее.       Чонгук подошёл ближе. Каждый его шаг был тяжёлым, но полным сдержанной нежности. Он опустился на пол рядом с Тэхёном, не нарушая его растяжку, и сразу же наклонился, захватывая мягкие, тёплые губы в долгий, глубокий поцелуй. Губы Чонгука были горячими после душа, а дыхание — тяжёлым и неровным от долгого дня. Он целовал, вкушая каждый миг, чувствуя, как Тэхён отвечает ему мягко, но с той самой сладкой покорностью, которая всегда сводила его с ума.       Поцелуй плавно перетёк дальше. Чонгук отстранился всего на секунду, чтобы переместиться к уху Тэхёна, и начал осторожно оглаживать его тело большими, горячими ладонями. Пальцы скользили по облегающей ткани тренировочного костюма, чувствуя тепло кожи под ней, каждый изгиб мышц, каждую линию талии и бёдер. Тэхён тихо, сладко вздохнул, закусывая нижнюю губу, и его ресницы дрогнули. — Где ты был? — прошептал он, голос его был низким, чуть хрипловатым от удовольствия.       Чонгук перешёл ниже, к шее, и начал ласково покусывать нежную кожу, оставляя за собой тёплые следы поцелуев. Его дыхание обжигало, а голос прозвучал низко, почти рычаще: — В департаменте, малыш. Вправлял с Сокджином мозги Намджуну.       Тэхёну, как всегда, не обязательно было знать официальные детали. Чонгук не хотел, чтобы его ангелочек думал о политике, о напряжении, о тяжёлых решениях. Он хотел, чтобы Тэхён думал только о нём. Только о них двоих.       Тэхён тихо застонал от очередного поцелуя, его тело слегка выгнулось под руками Чонгука. — Ммм… Я тебя ждал…       Чонгук улыбнулся, чувствуя, как внутри него разгорается знакомый, голодный огонь. Он осторожно оттянул край кофты от нижней части шеи Тэхёна, обнажая кожу, и облизнул её языком, слабо прикусывая. Его ладони продолжали собственнически скользить по телу ангелочка, чувствуя каждый вздох, каждую дрожь. — Прости, что задержался, — прошептал он между поцелуями, голос его был низким, бархатным.       Тэхён игриво улыбнулся, посмотрев на их отражение в большом зеркале. Картина была невероятно красивой: сильный, тёмный Чонгук, склонившийся над ним, и он сам, гибкий и светлый, в его руках. Глаза Тэхёна блестели озорно и нежно одновременно. — Прощу, если загладишь свою вину…       Взгляд Горного Богаподнялся и встретился с глазами Тэхёна в зеркале. В этом взгляде был настоящий, голодный огонь. Чонгук смотрел на него так, будто хотел запомнить каждую черту, каждую эмоцию, каждую дрожь губ. Его ладонь скользнула ниже, по животу Тэхёна, и он тихо, почти рычаще прошептал ему на ухо: — Тогда я заглажу.       Тэхён тихо, сладко выдохнул, закусывая губу сильнее, и его тело слегка выгнулось навстречу рукам Чонгука. В зеркале отражалась их пара — сильный и нежный, тёмный и светлый, два совершенно разных человека, которые нашли друг друга в этом огромном и сложном мире.       Чонгук наклонился ещё ближе, целуя шею Тэхёна всё глубже, всё настойчивее, и в комнате стало ощутимо жарче.       Он наконец-то был дома.       И его ангелочек ждал именно его.       Чонгук осторожно, но уверенно надавил ладонью на спину Тэхёна, прижимая его животом к прохладному паркету. Ткань облегающего тренировочного костюма натянулась, подчёркивая каждую линию тела. Тэхён шкодливо улыбнулся, чувствуя, как горячая ладонь мужчины лежит между лопатками, а его собственное дыхание слегка участилось от этой внезапной близости.       Мужчина отпрянул, не убирая рук. Его большие, горячие ладони скользнули ниже, оглаживая натянутые под тонким комплектом ягодицы. Пальцы прошлись по ним благоговейно, чувствуя тепло кожи сквозь ткань и лёгкую дрожь, которая пробежала по телу Тэхёна.       Студент облизнул губы, всё ещё лежа на полу, и тихо, с притворной невинностью спросил: — Господин Чон, что вы делаете?       Чонгук выдохнул горячо, понимая, что его ангелочек снова с ним играет. Эта игра всегда начиналась одинаково — с невинной улыбки и лукавого взгляда. Горный Бог наклонился ближе, его дыхание обожгло ухо Тэхёна. — Проверяю свои владения.       Тэхён почувствовал мягкое, сладкое смущение внутри себя. Щёки мгновенно потеплели, а на губах появилась стеснительная, но очень довольная улыбка. Он слегка поёрзал на паркете, чувствуя, как ладони Чонгука продолжают собственнически гладить его. — Даже так?       Чонгук посмотрел ему в глаза через отражение в большом зеркале. Его взгляд был тяжёлым, голодным. Он безэмоционально хмыкнул, а потом с оттяжкой, звонко шлёпнул по ягодицам.       Тэхён охнул, тело его дёрнулось, и он тихо ойкнул, прижимаясь щекой к прохладному паркету. Лёгкая, приятная боль разошлась по коже, оставляя после себя тепло.       Чонгук встал с пола одним плавным движением и отошёл к креслу в углу студии. Он сел широко, расставив сильные ноги, и откинулся назад, положив руки на подлокотники. Его глаза горели тёмным, жадным огнём. — Потанцуй для меня, ангелочек.       Тэхён предвкушающе улыбнулся, поднимаясь с паркета. Он встал грациозно, потянулся, словно кошка, и подошёл к центру студии. Свет ламп мягко ложился на его тело, отражаясь в большом зеркале во всю стену. Тэхён включил тихую, медленную музыку — ту самую, под которую он любил импровизировать, когда оставался один. Низкие, чувственные ноты скрипки и фортепиано заполнили пространство студии, создавая атмосферу интимной, почти запретной близости.       Он начал танец плавно.       Сначала — простой, но невероятно грациозный арабеск. Тэхён поднял одну ногу назад, вытянув её идеально прямо, корпус наклонился вперёд, руки раскрылись в красивую линию. Облегающий костюм подчёркивал каждую мышцу, каждую линию его гибкого тела. Чонгук облизнул губы, глядя на эту идеальную растяжку, на то, как ткань натягивается на ягодицах и бёдрах.       Тэхён повернулся через плечо, поймал взгляд Чонгука в зеркале и улыбнулся шкодливо, с лёгким вызовом. Он опустил ногу и сразу перешёл в глубокий, плавный шпагат на полу. Ноги разъехались в идеальную линию, спина прогнулась, руки поднялись над головой. Он выгнулся так красиво, что Чонгук снова облизнул губы, чувствуя, как внутри разгорается настоящий голод.       Тэхён не останавливался. Он встал, сделал несколько мягких, текучих пируэтов, тело его крутилось легко, словно невесомое. Каждый поворот сопровождался лёгким шелестом ткани и тихим дыханием. Он поднял руки над головой, потянулся вверх, потом опустился на одно колено, выгнув спину и откинув голову назад. Шея открылась полностью, а грудь поднялась от глубокого вдоха. Чонгук смотрел не отрываясь, облизывая губы на каждую идеальную растяжку, на каждый изгиб, на каждое плавное движение.       Тэхён повернулся лицом к креслу, где сидел Чонгук. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, дразняще. Его бёдра двигались мягко, ритмично, в такт музыке. Он поднял одну ногу высоко вверх, удерживая её в воздухе, и чувственно опустил, проведя пальцами по своей собственной груди. Взгляд его был прикован к Чонгуку — игривый, манящий, полный скрытого желания.       Чонгук сидел, широко расставив ноги, и не отрывал от него глаз. Его дыхание стало глубже, грудь поднималась чаще. Он снова облизнул губы, когда Тэхён сделал ещё одну глубокую растяжку — наклонился вперёд, коснувшись ладонями пола, и провёл руками вверх по своим ногам, поднимаясь. Ткань костюма натянулась на ягодицах, подчёркивая каждую линию.       Тэхён закончил движение, повернувшись к Чонгуку лицом. Он стоял, слегка запыхавшийся, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу, и смотрел на своего мужчину с той самой сладкой, шкодливой улыбкой.       Чонгук молчал. Он просто смотрел. Глаза его были тёмными, голодными, полными желания. Он провёл языком по нижней губе и тихо, низко произнёс: — Ещё…       Тэхён тихо засмеялся, счастливый и возбуждённый от этой реакции, и снова начал двигаться плавно, чувственно, зная, что каждое его движение сейчас принадлежит только одному человеку в этой комнате.       Чонгуку.       Его Горному Богу.       Тэхён с лёгкой, игривой поступью пошёл к Чонгуку. Его руки мягко скользили по своему телу, проводя ладонями от груди вниз по талии, едва касаясь облегающей ткани костюма, словно подчёркивая каждый изгиб своих бёдер и живота. В большом зеркале отражалась его гибкая фигура, освещённая тёплым, приглушённым светом студии. Он остановился прямо перед креслом, где сидел Горный Бог, и посмотрел на него снизу вверх с той самой сладкой, немного стеснительной улыбкой.       Чонгук поманил его пальцем, голос его прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой желания: — Вставай на колени, малыш.       Тэхён стеснительно опустился перед ним на мягкий паркет. Колени коснулись прохладного дерева, и он поднял глаза, всё ещё улыбаясь, голос его был мягким, почти шёпотом: — Вы очень устали, да?       Чонгук шумно, глубоко вздохнул. Его большая ладонь осторожно легла на щёку Тэхёна, большой палец огладил скулу, чувствуя тепло кожи и лёгкую дрожь, которая пробежала по телу ангелочка. — Не особо, — ответил он низко, почти рычаще. — Чтобы оставить тебя без сил от нескольких оргазмов… я ещё не устал.       Тэхён возбуждённо сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как она собирается во рту. Он наклонился ближе, уткнувшись носом в ткань брюк Чонгука, где уже ощущалась горячая, твёрдая тяжесть члена. Его дыхание обжигало даже через материал. Он поднял глаза и тихо, с дрожью в голосе спросил: — Можно?       Чонгук выдохнул тяжело, сцепил руки в замок и расставил локти по подлокотникам кресла. Его взгляд был тёмным, голодным, но при этом невероятно нежным. — Да, малыш… можно.       Тэхён дрожащими пальцами расстегнул ремень и молнию. Когда он наконец освободил Чонгука, то на секунду замер, глядя на толстый, тяжёлый член, который уже стоял почти вертикально, с набухшей головкой и выступающими венами. Тэхён облизнул губы, чувствуя, как во рту снова собирается слюна.       Он начал почти благоговейно. Сначала провёл языком по всей длине — от основания до самой головки, обводя языком каждый сантиметр горячей кожи. Чонгук шумно выдохнул, голова откинулась назад, пальцы крепче сжались на подлокотниках. Тэхён обхватил губами головку, втягивая её в рот, чувствуя, как она заполняет его, как солоноватый вкус растекается по языку. Он начал двигаться вперёд-назад, постепенно беря глубже, пока головка не упёрлась в горло.       Чонгук тихо, низко застонал. Его член пульсировал во рту Тэхёна, становясь ещё твёрже. Тэхён работал языком, обводя венки, слегка посасывая головку, потом снова заглатывая почти до самого основания. Слюна текла по стволу, делая движения скользкими и влажными. Каждый раз, когда Тэхён опускал голову глубже, он чувствовал, как головка упирается в горло, вызывая лёгкий рвотный рефлекс, но он продолжал, стараясь расслабить мышцы и взять ещё глубже.       Чонгук смотрел вниз сквозь полуприкрытые веки. Он видел, как красиво двигаются губы Тэхёна, как они обхватывают толстый ствол, как слюна блестит на коже, как щёки Тэхёна слегка втягиваются при каждом движении. Одна рука Чонгука наконец легла на затылок ангелочка, не давя, а просто поддерживая ритм. — Вот так… глубже, малыш… — хрипло выдохнул он.       Тэхён застонал в ответ, вибрация прошла по всему члену Чонгука, заставив того выгнуться и издать низкий рык. Темп стал быстрее. Тэхён работал ртом жадно, но при этом нежно — то сильно посасывая головку, то заглатывая почти полностью, чувствуя, как член пульсирует на языке, как вены набухают ещё сильнее. Слюна текла по подбородку, капала на пол, но он не останавливался.       Чонгук уже тяжело дышал, мышцы бёдер напряглись, пальцы в волосах Тэхёна слегка сжались. Он чувствовал, как приближается оргазм — горячая волна собиралась внизу живота, яйца подтянулись, член стал ещё твёрже. — Тэхён… я сейчас… — хрипло предупредил он.       Тэхён не отстранился. Он продолжал двигаться, ускоряя темп, язык работал особенно активно вокруг головки. Чонгук издал низкий, протяжный стон, тело его сильно напряглось, спина выгнулась, и он кончил — мощными, горячими толчками прямо в рот Тэхёна. Сперма заполняла рот, густая, солоноватая, текла по языку. Тэхён глотал, не останавливаясь, продолжая мягко посасывать, выжимая каждую каплю.       Чонгук тяжело дышал, грудь вздымалась, пальцы всё ещё перебирали волосы Тэхёна. Он смотрел вниз на своего ангелочка с такой смесью нежности и дикого желания, что у Тэхёна снова сладко сжалось внутри.       Тэхён отстранился, облизнул губы, собирая остатки, и посмотрел вверх с довольной, немного смущённой улыбкой. Его щёки горели, глаза блестели.       Чонгук наклонился, взял его лицо в ладони и поцеловал глубоко, жадно, чувствуя вкус самого себя на губах Тэхёна. — Мой хороший… — прошептал он между поцелуями. — Ты сводишь меня с ума…       Тэхён тихо засмеялся в его губы, всё ещё дрожа от возбуждения и счастья.       Тэхён отстранился, всё ещё чувствуя на губах солоноватый вкус и лёгкую дрожь в коленях. Он поправил ткань костюма на своём паху, где уже заметно натянулась ткань от возбуждения, и тихо, почти смущённо выдохнул.       Горный Бог усмехнулся на это, его губы изогнулись в тёмной, довольной улыбке, глаза блестели тяжёлым, голодным огнём.       Тэхён стеснительно улыбнулся, поднимаясь с колен. Они немного ныли от долгого пребывания на твёрдом паркете, но он не обратил на это внимания, слишком занятый тем, как сильно бьётся сердце и как жар разливается по всему телу.       Зато Чонгук очень даже обратил. Он нахмурился, сразу же протянув руки и осторожно обхватив коленки Тэхёна своими большими, горячими ладонями. Пальцы начали мягко, но настойчиво массировать кожу, разминая уставшие мышцы. — Заболели? — тихо спросил он, голос был низким, заботливым. — Давай поколдую.       Ангел с любовью оглядел мужчину. Ну и как его не любить? Этот огромный, грозный Горный Бог, который только что был жёстким и властным, теперь сидел перед ним и нежно массировал его коленки, словно боялся, что причинил хоть малейшую боль. Тэхён влюблённо охнул, сложил руки в замочек, приложил их к щеке и умилился, глядя на Чонгука широко раскрытыми, сияющими глазами. — Ты у меня такой милый…       Чонгук закатил глаза, но в этом движении не было настоящего раздражения, только тёплая, усталая нежность. Он легко подхватил Тэхёна за талию и посадил его к себе на колени, устраивая поудобнее. — Прекращай… — пробормотал он, но голос уже смягчился.       Тэхён закусил нижнюю губу полностью зубами, немного хмуря носик, и покачал головой. — Не-е-ет. Самый любимый, самый лучший, самый милый…       Чонгук тихо рыкнул и укусил его за подбородок, не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы Тэхён вздрогнул. Ангел стал слегка ёрзать на его бёдрах. — Малыш, я не настолько молод, чтобы у меня перезаряжался за несколько минут из-за тебя.       Тэхён возмущённо посмотрел на него, хмурясь сильнее. — Эй! То есть… сейчас уже не так, да?       Чонгук понял оплошность и тут же попытался его поцеловать, но Тэхён отвернулся, скрещивая руки на груди. — Неа!       Горный Бог тяжело вздохнул и тихо, почти виновато сказал: — Ляпнул не то. Прости, ангелочек.       Тэхён обидчиво надул губы, всё ещё не поворачиваясь к нему. Чонгук осторожно взял его руку и преподнёс её к своему полу вставшему члену, который, благодаря удаче, не подвёл хозяина и уже заметно напрягся под тканью брюк. Он прижал ладонь Тэхёна к твёрдой выпуклости и томным, низким голосом начал: — Чувствуешь? Он готов входить в тебя, ангелочек. Прости за глупость.       Тэхён снисходительно и театрально повернул к нему голову, всё ещё сохраняя обиженное выражение лица. — И?       Чонгук клацнул зубами и резко встал, одной рукой закидывая Тэхёна к себе на плечо, словно тот ничего не весил. Второй рукой он быстро привёл в порядок нижнюю часть своего тела. Тэхён вскрикнул от неожиданности, когда мужчина через секунду звонко шлёпнул его по ягодицам. — Ах так? — прорычал Чонгук с тёмной усмешкой.       Он понёс его в их спальню, легко шагая по коридору. Тэхён болтался у него на плече, тихо посмеиваясь и слегка дёргая ногами, но не пытаясь вырваться. Его сердце колотилось быстро и радостно, а внутри разливалось знакомое, сладкое предвкушение.       Чонгук толкнул дверь спальни плечом и вошёл, не включая верхний свет. Только лунный свет и мягкое сияние ночника у кровати освещали комнату. Чонгук мягко, почти благоговейно опустил Тэхёна на широкую кровать. Матрас тихо прогнулся под их весом, белоснежные простыни слегка зашелестели. Горный Бог навис над ним, тяжело дыша, и с долгим, глубоким вздохом оглядел всё тело своего ангелочка. Взгляд его был тяжёлым, тёмным, но при этом невероятно нежным, словно он пытался запомнить каждую линию, каждую тень, каждую дрожь. — Тебе так идёт этот костюм… — хрипло прошептал он, голос его был низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой желания.       Тэхён закусил нижнюю губу, чувствуя, как жар разливается по щекам и ниже, по животу. Он лежал, глядя на Чонгука снизу вверх широко раскрытыми, сияющими глазами, и тихо, с дрожью в голосе ответил: — Спасибо, любимый…       Чонгук подмигнул ему почти хищно, и осторожно, но уверенно раздвинул его ноги в шпагат. Ткань костюма натянулась, облегая тело ещё плотнее. Тэхён расслабленно поднял руки за голову, переплетя пальцы на подушке, полностью отдаваясь мужчине. Он позволял Чонгуку сосредоточиться на нём, смотреть, трогать, владеть.       Горный Бог наклонился ближе, принюхался к коже Тэхёна у шеи и тихо, почти рычаще выдохнул: — На мне постоянно остаётся твоя ваниль…       Тэхён тихо хихикнул, чувствуя, как от этих слов по телу пробегает сладкая дрожь. — Ой…       Чонгук продолжил, голос его стал ещё ниже, почти интимным шёпотом: — Все уже догадываются, что я, наконец, остепенился, знаешь…       Ангел смотрел на него с полной, безграничной любовью в голубых глазах. Он видел, как Чонгук говорит это — не как должное, не как привычку, а с настоящей, глубокой нежностью. Для Горного Бога это было не просто слова. Это было признание. Тэхён чувствовал, как сердце сжимается от тепла.       Чонгук тяжело, почти болезненно шепнул, опускаясь ещё ближе: — Мне кажется, что я тебя не заслуживаю…       Тэхён заметно погрустнел. Его глаза мгновенно наполнились слезами, и он протянул руки, обхватывая мужчину за шею. — Иди сюда…       Чонгук сразу покрыл его своим большим, горячим телом, прижимаясь всем весом, но осторожно, чтобы не раздавить. Он поцеловал Тэхёна в висок, потом в щёку, вдыхая его запах.       Тэхён тихо шептал ему в ухо, голос дрожал от переполнявших чувств: — Никогда так не думай. Ты самый мужчина в моей жизни. Самый лучший человек на этой Земле. Ты самый лучший человек в этой Вселенной, Чонгу. Я благодарю Судьбу за то, что она свела меня с таким человеком, как ты…       Чонгук прикрыл глаза, когда Тэхён обхватил его ногами за талию, прижимая ближе. Ангел осторожно поглаживал его по волосам, перебирая тёмные пряди пальцами. Даже сильные мужчины иногда желают такой нежности. Даже Горный Бог.       Тэхён продолжал шептать, голос его был мягким, дрожащим, полным любви: — Я люблю тебя. Ты же знаешь? Тебе не нужно меня заслуживать. Ты всё в этом мире уже заслужил, как только родился и стал Горным Богом…       Чонгук тихо, почти беззвучно шепнул в ответ, прижимаясь губами к его виску: — Я люблю тебя, ангелочек. Спасибо тебе за всё…       Тэхён всхлипнул, слёзы тихо скатились по щекам. Чонгук сразу перекатил их, сгребая его в крепкие, надёжные объятия. Он подполз ближе к подушкам, касаясь спиной спинки кровати, и устроил Тэхёна у себя на груди. Одна рука крепко обнимала его за талию, вторая гладила по спине, по волосам, по затылку.       Они лежали так долго, молча. Только тихое дыхание, только биение двух сердец и лёгкий шелест простыней. Чонгук продолжал целовать его в макушку, в висок, в волосы, а Тэхён прижимался к нему всем телом, словно боялся, что этот момент может исчезнуть.       В комнате было тепло и тихо. За окном тихо шелестели листья, майская ночь обнимала резиденцию своей бархатной темнотой.       Чонгук тихо прошептал, почти в самые волосы Тэхёна: — Ты моё самое большое сокровище, ангелочек… И я никогда тебя не отпущу. Никогда.       Тэхён только крепче прижался к нему и всхлипнул от переполнявшей любви.       Тэхён совладал с эмоциями и осторожно отодвинулся от него, полностью садясь на бёдра Чонгука. Мужчина тут же взял его за щёки обеими ладонями, осторожно, но уверенно, и посмотрел прямо в глаза. Его большие пальцы погладили скулы Тэхёна, чувствуя лёгкую дрожь кожи. — Мы можем посмотреть фильм или просто поговорить, если ты растрогался, малыш, — тихо сказал Чонгук, голос его был низким, заботливым, без малейшего давления. Can't Imagine — Always Never       Тэхён выдохнул, пытаясь не заплакать от щемящей, почти болезненной любви к этому мужчине. Ну почему он такой идеальный у него? Почему каждый раз, когда кажется, что всё уже сказано, Чонгук снова находит слова, которые обволакивают сердце теплом? Он моргнул несколько раз, собираясь с силами, и тихо, но твёрдо произнёс: — Возьми меня, Чонгу. Забудь о том, что ты меня не заслуживаешь. У тебя полное право владеть этим телом и моей душой.       Горный Бог тут же изменился в лице. Его глаза потемнели, зрачки расширились, а губы приоткрылись. Он облизнул сухие губы, глядя на Тэхёна так, будто хотел запомнить каждую черту его лица в этот момент. Тэхён охнул, когда Чонгук резко толкнулся бёдрами вверх, очерчивая своим полностью вставшим возбуждением его ягодицы через тонкую ткань. Жар и твёрдость почувствовались сразу, заставив тело ангелочка дрогнуть.       Тэхён быстро снял с себя верхнюю часть костюма, отбрасывая её на пол. Чонгук тут же наклонился и поцеловал ореол левого соска, губы его были горячими, язык обвёл чувствительную кожу, а потом он слегка прикусил. Тэхён слабо хныкал на каждый полу-укус, подрагивая всем телом, спина выгибалась, пальцы впивались в плечи Чонгука. — Разденься… — тихо, почти умоляюще прошептал Тэхён.       Чонгук отпрянул, положил его на подушки и быстро встал на пол. Он снял с себя рубашку одним движением, обнажив широкую, мускулистую грудь, потом стянул брюки вместе с боксерами. Тэхён смотрел на него не отрываясь. О да. Как же он любил, насколько Горный Бог большой и сильный. Широкие плечи, рельефный пресс, мощные бёдра, и этот тяжёлый, полностью возбуждённый член, который уже стоял гордо, с набухшей головкой и выступающими венами. От всего укроет и собой накроет.       Тэхён тихо прошептал и игриво стрельнул глазами: — Хочу посмотреть твою тренировку. Ты никогда не тренируешься перед мной.       Чонгук кивнул, становясь между его ногами. Тэхён убрал прядь волос за ухо и добавил мягко: — Я ведь ждал тебя.       Чонгук охнул, когда его взгляд опустился ниже и заметил кристалл пробки, блестевший между ягодицами Тэхёна. Он наклонился ближе, рассматривая задницу ангелочка, и недобро улыбнулся, показывая свою хищную натуру. Барс ведь тоже со стороны кажется безобидным, да?       Он провёл пальцами по внутренней стороне бёдер Тэхёна, поднимаясь вверх, и тихо, почти рычаще произнёс: — Ты подготовился для меня… Хороший мальчик.       Тэхён тихо застонал от одного только тона его голоса, тело его слегка выгнулось навстречу прикосновениям. Чонгук осторожно взялся за основание пробки начал вытаскивать её, наблюдая, как тугое колечко мышц растягивается вокруг гладкого кристалла. Тэхён выдохнул дрожаще, пальцы вцепились в простыни.       Когда пробка наконец вышла, Чонгук отбросил её в сторону и сразу же наклонился, прижимаясь горячим языком к расслабленному отверстию. Тэхён громко охнул, ноги его дрогнули. Чонгук облизывал, чувствуя вкус смазки. — Чонгу… — тихо, прерывисто прошептал Тэхён, голос его дрожал.       Горный Бог поднялся, нависая над ним всем телом. Его тяжёлый член лёг между ягодицами Тэхёна, горячий, пульсирующий. Чонгук посмотрел ему прямо в глаза и тихо, но властно сказал: — Я возьму тебя так… Чтобы ты почувствовал каждую секунду. Чтобы ты запомнил, кому принадлежит это тело.       Тэхён кивнул, глаза его были влажными от желания и любви. Он обхватил Чонгука ногами за талию, притягивая ближе.       Чонгук через несколько минут резко и глубоко вошёл, от чего Тэхён громко ахнул и инстинктивно поцарапал его татуированную спину. Ногти оставили красные следы на тёмной коже, где были изображены тотемные животные Горного Бога: мощный барс, обвивающая его змея, сильная лошадь, хитрая лиса и огромный медведь. Ангел всё ещё любил эти татуировки, любил каждую линию, каждую чёрную чернила, которые рассказывали историю его мужчины. Он провёл пальцами по ним, чувствуя, как мышцы под кожей напрягаются при каждом толчке.       Тэхён застонал в голос, когда головка члена Чонгука нашла его простату и начала настойчиво, точно бить по ней. Волны острого, сладкого удовольствия разливались по всему телу, заставляя ноги дрожать. Чонгук поставил руки на изголовье кровати, вбиваясь в него сильнее, глубже, каждый толчок был тяжёлым и ритмичным. Ангел расставил ноги вновь в шпагат, чувствуя, как мышцы натягиваются до предела, и заметил, насколько это заводит мужчину. Глаза Чонгука потемнели ещё сильнее, дыхание стало хриплым.       Чонгук между толчками всё же решил спросить, вспоминая сегодняшний разговор в департаменте. Его голос был низким, прерывистым от усилий, но серьёзным: — Как ты относишься к тому, что я как-нибудь познакомлюсь с твоими родителями? Мы ведь живём вместе…       Тэхён сжал простынь в кулаках, пальцы побелели. Он пытался сосредоточиться на словах, но тело предательски реагировало на каждый мощный толчок. — Я боюсь говорить отцу… Мама поймёт. Но отец… Чонгу-у-у, боже…       Ангел взвыл, когда мужчина ускорился, вбиваясь в него ещё сильнее, втрахивая его тело в изголовье кровати. Дерево тихо скрипело в такт движениям. Тэхён отдышался, закусывая губу, но открыл рот, чтобы продолжить, голос его дрожал и прерывался: — Он очень с-суров… Хотя, т-ты самый лучший у меня… О-ох! Он может не понять м-м-меня и не принять мой выбор…       Чонгук тут же опустился ниже, полностью накрывая Тэхёна своим большим, горячим телом. Он вбивался резче, до сильных, влажных шлепков кожи о кожу. Его дыхание обжигало ухо ангелочка. — Не отдам тебя никому, — прорычал Чонгук, голос его был низким, почти звериным. — Извини, Тэхён. Но если он будет против, то я добьюсь снисхождения от твоего отца.       Тэхён сладко и разбито застонал, чувствуя всё скольжение внутри себя, каждое движение головки, которая снова и снова задевала чувствительную точку. Чонгук укусил его за шею, всасывая кожу, оставляя яркую, тёмную метку. Тэхён охнул, сильнее царапая его спину, ногти оставляли длинные красные полосы поверх татуировок. — Ммм… Хорошо! Боже!       Балерун закатил глаза, слабо покусывая свою нижнюю губу, тело его выгибалось навстречу каждому толчку. Чонгук продолжал двигаться тяжело, глубоко, полностью владея им, и в этот момент в комнате не осталось ничего, кроме их тяжёлого дыхания, тихих стонов и звука тел, встречающихся друг с другом.       Чонгук шептал ему в ухо низко, хрипло, между толчками: — Ты мой… весь мой… и никто не заберёт тебя у меня…       Тэхён только всхлипывал в ответ, обхватывая его ногами ещё крепче, полностью растворяясь в этом ощущении: быть взятым, быть любимым, быть его.       Комната наполнилась их дыханием, тихими стонами и тяжёлыми шлепками.       Чонгук принялся целовать его растерзанные, припухшие губы, не пытаясь совладать со своей любовью к нему. Она била ключом, переполняла его, была сильнее течения от Баренцева Моря, темнее и глубже, чем Северный Ледовитый океан, намного больше, чем низ айсберга, скрытый под водой. Он целовал жадно, глубоко, почти отчаянно, словно боялся, что если оторвётся хоть на секунду, то весь этот мир рухнет. Его язык скользил по губам Тэхёна, пробовал их вкус, пил каждый тихий стон, каждое прерывистое дыхание.       Тэхён отвечал ему с такой же нежной отчаянностью, постанывая прямо в губы Чонгука на каждый мощный толчок. Его голос дрожал, срывался, превращался в сладкие, разбитые звуки, которые только сильнее разжигали огонь в груди Горного Бога. Чонгук положил его, не глядя, на правый бок, меняя угол проникновения. Тэхён завозился, пытаясь унять то распирающее, глубокое чувство, которое заполняло его полностью, до дрожи в кончиках пальцев. Ноги его слегка дрожали, дыхание стало частым и неровным.       Чонгук ускорился, уменьшая резкость, зато увеличивая скорость. Его бёдра двигались быстро, ритмично, каждый толчок был глубоким и точным, головка члена снова и снова задевала чувствительную точку внутри Тэхёна. Ангел закатил глаза, пальцы сжали с треском шёлковую тёмно-фиолетовую простынь, ткань тихо рвалась под его ногтями. Он выгнулся, спина прогнулась дугой, тихий, протяжный стон вырвался из горла.       Чонгук протянул левую руку, обхватывая его член горячей ладонью. Пальцы уверенно заскользили по всей длине, большой палец особенно нежно и настойчиво игрался с головкой, размазывая выступающую влагу, кружа по чувствительному краю. Тэхён задрожал всем телом, его дыхание превратилось в короткие, прерывистые всхлипы. — Чонгу… — тихо, разбито простонал он, голос дрожал, глаза были полуприкрыты, ресницы мокрые. — Я… я не выдержу…       Чонгук наклонился ближе, целуя его в шею, в плечо, в висок, не переставая двигаться внутри и ласкать рукой. Его дыхание было тяжёлым, горячим, обжигало кожу Тэхёна. — Выдержишь, ангелочек… — хрипло шепнул он ему в ухо, голос низкий, почти рычащий. — Я хочу почувствовать, как ты кончишь для меня… до последней капли…       Тэхён всхлипнул громче, тело его напряглось, мышцы внутри сжались вокруг Чонгука, пальцы сильнее впились в простынь. Чонгук продолжал двигаться быстро, но глубоко, рука его работала в том же ритме, сжимая и поглаживая, не давая ни секунды передышки. Каждый толчок, каждое движение пальцев приближали Тэхёна к краю.       Ангел выгнулся сильнее, голова запрокинулась назад, губы приоткрылись в беззвучном крике. Чонгук почувствовал, как Тэхён начинает пульсировать в его руке, как тело его содрогается, как внутри него всё сжимается туго и горячо. Он ускорился ещё чуть-чуть, вбиваясь глубже, и тихо, почти благоговейно прошептал: — Давай, малыш… кончай для меня…       Тэхён громко, надрывно застонал, тело его сильно напряглось, спина выгнулась дугой, и он кончил — длинно, сильно, горячие струи выплеснулись на живот и на руку Чонгука. Волны удовольствия проходили по нему снова и снова, заставляя дрожать всем телом, ноги подрагивали, пальцы судорожно сжимали простынь.       Чонгук продолжал двигаться внутри него, продлевая оргазм, пока Тэхён не обмяк полностью, тяжело дыша, с мокрыми от слёз удовольствия глазами. Только тогда Горный Бог позволил себе замедлиться, всё ещё оставаясь глубоко внутри, целуя его в мокрый висок, в щёку, в дрожащие губы. — Мой хороший… — тихо прошептал он, голос его был полон нежности и удовлетворения. — Такой красивый, когда кончаешь…       Тэхён только слабо всхлипнул в ответ, прижимаясь лицом к его шее, всё ещё дрожа от пережитого. Чонгук обнял его крепче, прижимая к себе всем телом, и в комнате снова стало тихо, только их тяжёлое, прерывистое дыхание и тихий шелест простыней.       Чонгук стал заметно нежнее, замедляя движения и начиная покачивать своими бёдрами. Каждый толчок теперь был долгим, плавным, словно он хотел растянуть каждую секунду, каждое ощущение. Тэхён почувствовал, как слёзы от пережитого оргазма снова подступают к глазам, горячие и солёные. Они тихо скатились по его щекам, оставляя влажные дорожки. — Т-ты… — тихо, разбито прошептал Тэхён, голос его дрожал, срывался.       Чонгук тут же отреагировал, прижимая его ближе к своей широкой, горячей груди. Одна рука крепко обхватила Тэхёна за талию, вторая нежно легла на затылок. Он поцеловал его в висок, долго, ласково, чувствуя, как дрожат ресницы ангелочка. — Что такое, моя любовь? — мягко, почти шёпотом спросил Чонгук, голос его был низким, бархатным, полным заботы.       Тэхён разбито прошептал, уткнувшись лицом в его шею, слёзы продолжали тихо течь: — Т-ты правда меня любишь?       Горный Бог ласково вздохнул, начиная плавно ускоряться, при этом его руки продолжали нежно оглаживать тело Тэхёна — от живота вверх к груди, по плечам, по шее. Он целовал всё, до чего мог дотянуться: висок, щёку, уголок губ, мочку уха. — Как я могу тебя не любить, ангелочек? Конечно, я люблю тебя. Твои прекрасные глаза, твою светлую и нежную душу. Твою искренность… Тэхён, я люблю всего тебя. Каждую твою улыбку, каждую слезинку, каждое твоё дыхание. Ты — моё самое большое сокровище.       Ангел положил свои дрожащие руки поверх рук Чонгука, которые лежали у него на животе, и слабо сжал их пальцами. Его голос был тихим, прерывистым, полным любви и усталости: — Люблю…       Чонгук ускорился, вбиваясь теперь резче и точнее. Каждый толчок попадал прямо в чувствительную простату Тэхёна, которая уже была сильно перевозбуждена после первого оргазма. Ангел слабо высунул язык, хныча, тело его выгибалось, пальцы сильнее сжимали руки мужчины. Слёзы продолжали тихо течь по его щекам, смешиваясь с потом. — Чонгу… — жалобно, сладко простонал он, голос дрожал, срывался на всхлипы.       Горный Бог прижался губами к его мокрой щеке, целуя слёзы, и тихо, хрипло шепнул: — Я здесь, малыш… Я с тобой… Чувствуй меня… всего меня…       Он продолжал двигаться глубоко, ритмично, не торопясь, но и не замедляясь, чувствуя, как Тэхён дрожит под ним, как внутри него всё сжимается и пульсирует. Чонгук обнимал его крепче, целуя в шею, в плечо, в висок, и шептал между толчками: — Ты мой… весь мой… и я никогда тебя не отпущу… Никогда…       Тэхён только тихо, разбито стонал в ответ, полностью растворяясь в этих объятиях, в этом ритме, в этой любви, которая окружала его со всех сторон. Его тело дрожало, глаза были полуприкрыты, а на лице застыло выражение абсолютного, почти болезненного счастья.       Они двигались вместе в тёплом полумраке спальни, где не осталось ничего, кроме их дыхания, тихих стонов и той самой любви, которая была сильнее любых слов.       Чонгук продолжал целовать его, обнимать, шептать нежные слова, а Тэхён только прижимался к нему ещё ближе, сдаваясь полностью этому моменту, этому мужчине, этому чувству.       И в эту ночь они были только вдвоём.       Только Чонгук и его ангелочек.       Только любовь, которая не нуждалась в словах.

***

      Чонгук спустя некоторое время уже с силой вдалбливал расслабленное, разбитое тело Тэхёна в подушку на кровати, одной рукой крепко сжимая его светлые волосы в кулаке. Каждый мощный толчок заставлял матрас скрипеть, а тело ангелочка вздрагивать и подаваться вперёд. Тэхён не стеснялся и иногда громко вскрикивал, не пытаясь сдерживать свои протяжные, громкие стоны, которые эхом разносились по спальне.       Чонгук резко шлёпнул его по ягодице, оставляя яркий отпечаток ладони, и сразу же переместил руку на изголовье кровати, чтобы не потерять равновесие. Тэхён охнул и сильнее выгнулся в спине, поднимая ягодицы ещё выше, подставляясь под толчки. Горный Бог хрипло постанывал, не отрывая взгляда от этой картины: от того, как идеально Тэхён прогибается, как дрожат его бёдра, как кожа блестит от пота. — Моё всё… — низко, почти рычаще выдохнул Чонгук, ускоряясь.       Он понимал, что уже на грани, но всё равно продолжал двигаться глубоко и сильно. Его голос стал ещё ниже, грязнее, с той самой порочной хрипотцой, которая всегда сводила Тэхёна с ума. — Кто хороший мальчик, м? Скажи мне.       Тэхён разбито, сладко простонал, голос его был хриплым, прерывистым, почти плачущим от удовольствия: — Я… Господи… Я… Ах!       Чонгук резко вышел почти полностью и с таким же напором вошёл обратно на всю длину, начиная новый, быстрый и жёсткий темп, специально оттягивая свой оргазм. Его бёдра звучно шлёпали по ягодицам Тэхёна, каждый толчок был глубоким, точным, заставляя ангелочка вздрагивать всем телом. — Кто мой ангелочек? — прорычал Чонгук, наклоняясь ближе, его горячее дыхание обжигало ухо Тэхёна. — Кто любит, когда его берут вот так, глубоко и сильно?       Тэхён громко застонал, пальцы судорожно сжимали простынь, спина выгнулась ещё сильнее. — Я… я твой ангелочек… — всхлипнул он, голос дрожал. — Я люблю… О боже, Чонгу…       Чонгук тяжело зарычал, одной рукой снова шлёпнув его по ягодице, оставляя ещё один яркий след. — Громче. Я хочу слышать, как ты стонешь моё имя, когда я тебя трахаю. Кто делает тебе так хорошо?       Тэхён разбито всхлипнул, глаза закатились. — Чонгу! — громко, надрывно простонал он, голос его сорвался. — Ты… ты делаешь мне так хорошо…       Чонгук наклонился ещё ниже, прикусывая его шею, и хрипло прошептал прямо в ухо, не прекращая жёстко двигаться: — Вот так… Мой красивый ангелочек с самой тугой, горячей дырочкой. Скажи, хочешь, чтобы я кончил глубоко внутри?       Тэхён громко застонал, тело его сильно задрожало, пальцы впились в простынь. — Да… пожалуйста…       Чонгук тяжело зарычал, ускоряясь до предела, вбиваясь в него сильно и глубоко. Его рука снова легла на член Тэхёна, быстро и грубо дёргая его в такт толчкам. — Тогда кончай для меня ещё раз, малыш. Кончай, пока я тебя наполняю…       Тэхён закричал, тело его сильно напряглось, и он кончил во второй раз, сильно, дрожа всем телом. Чонгук последовал за ним через несколько мощных толчков, издав низкий, протяжный рык, и кончил глубоко внутри, заполняя его горячим, густым семенем.       Он продолжал двигаться, продлевая удовольствие, пока оба не обмякли. Чонгук тяжело дышал, прижимаясь лбом к спине Тэхёна, и тихо, почти нежно прошептал: — Мой… весь мой…       Тэхён только слабо всхлипнул в ответ, полностью разбитый, счастливый и принадлежащий только ему.

***

      Через полчаса они уже лежали на свежем, только что сменённом постельном бельё, которое пахло лёгким ароматом лаванды и чистоты. Тэхён лежал у Чонгука в руках, уютно устроившись спиной к его груди, и лениво листал телефон. Он смотрел короткий видеоролик в соцсети, где кто-то глупо и смешно падал, и тихо, слабо хихикал, прижимаясь затылком к плечу мужчины.       Чонгук не понимал, что это за приложение. Он слегка наклонил голову, глядя на яркий экран телефона, и осторожно, большими пальцами взял гаджет из рук Тэхёна, испытывая неподдельный интерес. — Что это вообще за приложение? — спросил он низко, с лёгким недоумением в голосе.       Тэхён проморгался, повернул голову и прыснул от смеха, глядя на серьёзное лицо Чонгука. — Тебе вроде не за пятьдесят…       Чонгук хлопнул его свободной рукой по бедру, не сильно, но ощутимо, и тяжко вздохнул, притворно обижаясь. — Сейчас обижу.       Тэхён захихикал ещё громче, но уже мягче, и уютно устроился у него на груди, обтянутой чёрной футболкой. Он всё же ответил, стараясь говорить по слогам, чтобы было понятнее: — Это ТикТок.       Чонгук немного нахмурился и случайно нажал на «плюсик» внизу экрана, открывая камеру для записи видео. Он посмотрел на Тэхёна, не понимая, что происходит, и повторил с лёгким недоумением: — Тик… Что?       Тэхён расхохотался и упал лицом в его грудь, обхватывая мужчину руками, словно пытаясь спрятать свою улыбку. Он снова прошептал по слогам, всё ещё смеясь: — Тик-ток.       Чонгук посмотрел на экран, где теперь отражались они оба. Тэхён лёг нормально, повернулся и поцеловал мужчину в щёку. Чонгук нажал один раз и сфотографировал их. На экране получилась тёплая, живая фотография: Тэхён прижимается к его щеке, а Чонгук смотрит в камеру с лёгкой, довольной улыбкой.       Тэхён посмотрел на фотографию и любовно вздохнул, его глаза стали мягкими и тёплыми. — Давай сохраню. Я не буду выкладывать, только себе. У нас же просто нет… ммм… совместных фотографий.       Чонгук отдал ему телефон, и Тэхён снова потянулся и поцеловал Чонгука куда-то в щёку, не разбирая точно куда.       Горный Бог прикрыл глаза и крепче прижал к себе парня, который всё ещё разглядывал их совместную фотографию. С ним он нашёл своё спокойствие. Безмятежность. И показал этому миру, что может быть нежным.       Тэхён улыбнулся, ставя эту фотографию себе на рабочий стол, но не на экран блокировки, чтобы никто не увидел, кроме него. Он тихо прошептал, поворачивая телефон к Чонгуку: — Любимый, смотри.       Горный Бог открыл глаза и посмотрел в экран, усмехаясь краешком губ. — Любоваться будешь?       Тэхён без стеснения прошептал, прижимаясь ближе: — Конечно.       Чонгук протянул руку к тумбочке, взял свой телефон и отдал его Тэхёну. — Поставь мне фотографию свою на обои тогда.       Тэхён тут же убрал свой телефон и взял гаджет Чонгука, устраиваясь поудобнее у него на груди. В галерее мужчины было несколько фотографий Тэхёна. Какие-то были сделаны самим Тэхёном, а другие… где мальчик спит с приоткрытым ртом, где он смешно дуется, где стоит в коридоре резиденции и посылает воздушный поцелуй. За несколько месяцев Чонгук незаметно пополнил свою коллекцию фотографий своего самого драгоценного мальчика.       Тэхён поменял обычные чёрные обои на фотографию, где он в свете солнца сидит расслабленно в малом зале на диване. Он не позировал, не кривлялся. Был каким-то… другим. Мягким, домашним, настоящим.       Тэхён тихо прошептал, глядя на фотографию: — Ты меня таким видишь? Так красиво сфотографировал…       Чонгук поцеловал его в висок, долго не отрываясь, и шепнул тёплым дыханием: — Самый красивый мальчик у меня.       Тэхён смутился наконец, покраснел до кончиков ушей и обнял Чонгука за шею, убирая оба телефона подальше на тумбочку. Он прижался лицом к его груди, чувствуя ровное, сильное сердцебиение под щекой, и тихо, счастливо вздохнул.       В комнате стало очень тепло и спокойно. Только тихое дыхание двоих, только мягкий свет ночника и только их объятия, в которых не было места ни для чего постороннего.       Чонгук вдруг тихо хмыкнул и поцеловал Тэхёна в макушку, его губы задержались там на несколько долгих секунд, вдыхая знакомый, тёплый запах волос. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза своему ангелочку, и предложил низким, чуть хрипловатым голосом, в котором сквозила непривычная мягкость: — Не хочешь прогуляться перед сном?       Время было уже почти девять часов вечера. Они действительно долго купались в любви и блаженстве, потеряв счёт минутам и часам, и теперь ночь мягко обнимала резиденцию своей бархатной темнотой.       Тэхён тут же воодушевился, его глаза засияли, и он подрыгнулся с постели, но сразу же ойкнул, хватаясь за поясницу. Всё же нужно было обходиться без резких движений. Он быстро надел свои белые кроссовки, которые стояли в гардеробной, и вернулся обратно в спальню. Чонгук тем временем уже надел свои лёгкие берцы, его движения были спокойными, но в них чувствовалась привычная сила.       Мужчина недовольно посмотрел на жмурящегося парня, мысленно проклиная себя за несдержанность. Да, его ангелочек любит это, но последствия были не очень приятными. Балерун увидел его выражение лица и тут же встал нормально, улыбаясь мягко и успокаивающе. — Не больно. Просто чуть-чуть побаливает поясница, Чонгу.       Горный Бог выдохнул с облегчением и подошёл к нему, сразу же поднимая Тэхёна своими сильными руками, легко, словно тот ничего не весил. Тэхён любовно оглядел мужчину, нежась на его плече, и тихо, с нежностью в голосе прошептал: — Мне так нравится, когда я у тебя на руках. Такое чувство, что ты любой катаклизм остановишь…       Мужчина мягко поцеловал его в лоб, задерживая губы на несколько секунд, и крепче взял, выходя из спальни.       Они спустились на первый этаж, и Чонгук быстро ввёл код задней двери в резиденции, заставляя тяжёлую гидравлику тихо зашипеть и открыть проход. Тэхён восхищённо раскрыл рот, осознавая, сколько здесь скрытых дверей и проходов, о которых он раньше даже не догадывался. sequence of impaired memories — Scravz       Они вышли в сад. Ночной воздух был прохладным, свежим, наполненным сладким ароматом цветущих деревьев и влажной земли. Сад только начинал расцветать, и никто не занимался им по-настоящему, пока Чонгук не дал задание своим садоводам втайне от Тэхёна сделать здесь настоящую красоту к середине лета, чтобы его мальчик мог купаться в цветах. Да и сам ангелочек у него был настоящим цветочком, нежным и светлым.       Чонгук дошёл до небольшого, скрытого в конце сада храма, за низкой каменной стеной, окружённой густыми тисами, которые росли плотно, как молчаливые стражи. Храм был небольшим, квадратным зданием из серого бетона, армированного сталью, в стиле брутализма шестидесятых годов, когда архитектура Гипербореи подчёркивала силу и минимализм без лишних украшений, чтобы отразить суровость национального духа. Размеры его были десять на десять метров, высота пять метров, плоская крыша покрыта слоем мха и снега, который впитывал влагу, делая бетон ещё темнее. Вход представлял собой узкую дверь из чёрного металла без каких-либо украшений, с простой ручкой и кодовым замком. Чонгук ввёл код механически, его пальцы были холодными, окоченевшими от ночного воздуха. Дверь тихо открылась.       Внутри царила пустота, минимализм, доведённый до абсурда. Стены были голыми, бетонными, с лёгкими трещинами от морозов. Пол из того же материала казался холодным, как лёд. Освещение давал единственный софит под потолком, изливающий холодный белый свет, словно в лаборатории. В центре стояла статуя Чонгука, монументальная, высотой в два метра, высеченная из чёрного базальта. В позе защитника одна рука была вытянута вперёд с открытой ладонью, вторая прижата к груди. Лицо статуи было строгим, без эмоций, глаза пустыми, вырезанными без зрачков, чтобы смотреть на всех и ни на кого одновременно. Перед статуей находился низкий алтарь из камня, на котором лежали скромные подношения: несколько монет, засохший цветок и записка с молитвой, которую ветер иногда шевелил через щели в стенах.       Тэхён в шоке раскрыл рот, когда мужчина поставил его на ноги. Он много раз видел статуи Горного Бога в храмах Гипербореи, на фотографиях в учебниках, на сайтах, везде. Но никогда не испытывал желания увидеть одну из них так близко.       Тэхён осторожно подошёл к застывшему Горному Богу и протянул свою ладонь, касаясь холодного базальта. Живой Чонгук стоял чуть поодаль, напряжённо наблюдая за реакцией своего мальчика.       У Тэхёна не было слов. Но он взял себя в руки и тихо шепнул, и этот шёпот эхом разнёсся по пустому пространству храма: — Вау… Я не знаю, что сказать. Но это прекрасно, Чонгу.       Ангел повернулся к нему и посмотрел в чёрные глазницы статуи. Чонгук хрипло поделился, голос его был тяжёлым, почти болезненным: — Я ненавижу его.       Тэхён повернулся к статуе и выпрямил спину, его голос стал тихим, но твёрдым: — А я люблю. Любого. И Горного Бога, и моего Чонгу. Я люблю тебя любым.       Мужчина подошёл к нему поступью, осторожно обнимая за талию. Он жмурился, прижимаясь лицом к его волосам. — За что мою мёртвую душу можно любить, ангелочек? Горный Бог умер.       Тэхён тихо прошептал, вжимаясь спиной в его тело: — Умер твой отец. А ты его продолжение. Чонгук, почему ты ненавидишь себя в облике Горного Бога? Ты ведь столько всего сделал для народа…       Чонгук стоял за спиной Тэхёна, обнимая его за талию, и долго молчал, глядя на свою собственную статую, высеченную из чёрного базальта. В холодном, пустом пространстве храма его дыхание было тяжёлым, почти болезненным. Он вдохнул, собираясь с силами, и заговорил спокойно, но в голосе его ощущалась глубокая, давно скрываемая боль, которая прорывалась сквозь каждое слово. — Это была Третья Арктическая война… — начал он, повторяя свой прошлый рассказ, почти шёпотом, но каждое слово звучало чётко в тишине храма. — Мне было тринадцать лет. Я пошёл добровольцем. Сначала просто мальчишка, который хотел быть полезным. А потом, после первых операций… меня сделали командиром взвода. Спецподразделение «Северный Коготь». Создано в две тысячи восьмом, чтобы подавлять мятежи. Мы были… теми, кого посылали туда, откуда уже никто не возвращался.       Тэхён замер, прижавшись спиной к его груди, и слушал, не перебивая. Его руки лежали поверх ладоней Чонгука, которые крепко держали его за талию. Он знал всё это. — Финальный рывок был на перевале Ксар. Зима две тысячи девятого — двухтысячного десятого. Метель, минус сорок восемь. Связь потеряна. Весь взвод — восемьдесят семь человек — оказался окружён. Мы шли через лавинные поля и ледяные трещины. Я вёл их тридцать шесть часов без остановки. Мы потеряли только троих. Когда вышли к своим… я стоял перед выжившими и подкреплениями и сказал им речь.       Тэхён тихо, почти благоговейно повторил слова, которые знала наизусть вся Гиперборея, каждый, кто уважал Горного Бога. Его голос был мягким, тёплым, но в нём звучала глубокая гордость: — «Мы не сдаёмся, потому что горы не сдаются. Мы не ломаемся, потому что камень не ломается. Мы стоим, потому что нас держит земля, а не страх. И пока стоит хотя бы один из нас — стоит вся Гиперборея».       Чонгук резко повернул Тэхёна к себе лицом. Его большие ладони легли на щёки ангелочка, и он поцеловал его — долго, глубоко, почти отчаянно. В этом поцелуе чувствовалась сильная, режущая боль в груди. Когда он отстранился, его голос был хриплым, надломленным: — Ангелочек, я убийца. Ты не знаешь на что я готов ради нашей страны. Я не тот, кто должен быть примером…       Тэхён сразу перебил его, нежно, но решительно. Он взял лицо Чонгука в свои ладони, большие голубые глаза смотрели прямо в его тёмные, полные вины глаза. Голос Тэхёна был мягким, тёплым, полным безграничной любви, которая не оставляла места сомнениям. — Нет, Чонгу… не говори так. Пожалуйста, не говори. Ты не убийца. Ты защитник. Ты тот, кто вёл людей сквозь ад, чтобы они могли жить. Ты был тринадцатилетним мальчиком, который взял на себя ответственность за жизни других, когда взрослые мужчины ломались. Ты прошёл через холод, через смерть, через боль, которую никто не должен был знать в таком возрасте… и всё равно остался. Ты не сломался. Ты встал и сказал им, что горы не сдаются. И они поверили тебе. Я верю тебе.       Тэхён провёл пальцами по щекам Чонгука, стирая невидимую тяжесть, которая лежала на его лице. Его голос стал ещё нежнее, почти дрожащим от переполнявших чувств: — Ты думаешь, что я не знаю, через что ты прошёл? Я знаю. Я читал. Я слышал. Я видел твои шрамы, твои глаза, когда ты думаешь, что никто не смотрит. Но я люблю тебя не несмотря на это. Я люблю тебя именно из-за этого. Ты прошёл через ад и всё равно смог стать человеком, который защищает. Который любит. Который может быть нежным со мной, даже когда весь мир видит в тебе только Горного Бога. Ты не должен быть идеальным. Ты уже идеальный для меня. Именно такой, какой есть. Со всеми своими шрамами, со всей своей болью, со всей своей силой.       Тэхён прижался лбом к его груди, обхватывая Чонгука руками за талию, и тихо, но очень твёрдо прошептал: — Ты не должен меня заслуживать. Ты уже заслужил всё, просто потому, что ты — это ты. Я люблю тебя. Всего тебя. И Горного Бога, и человека, который держит меня сейчас в своих руках. И я никогда не отпущу тебя. Никогда.       Чонгук стоял неподвижно, чувствуя, как сердце Тэхёна бьётся рядом с его собственным. Он обнял его крепче, прижимая к себе так, словно боялся, что ангелочек может исчезнуть. Его подбородок лёг на макушку Тэхёна, и он закрыл глаза, вдыхая его запах.       В холодном, пустом храме, где стояла его собственная статуя, Чонгук впервые за очень долгое время почувствовал, что кто-то видит в нём не только Горного Бога. А просто человека. Просто Чонгука. И эта любовь, которую дарил ему Тэхён, была сильнее любой боли, сильнее любой вины, сильнее любой тьмы, что когда-то жила в нём.       Он опустился на колени прямо перед своим ангелочком. Холод бетонного пола мгновенно пробрался сквозь ткань брюк, но Чонгук даже не поморщился. Он просто прижался лицом к животу Тэхёна, уткнувшись в мягкую домашнюю рубашку, и начал целовать её сквозь тонкую ткань почти отчаянно, словно пытался заглушить этим поцелуями всё то, что кричало внутри него уже много лет.       Губы были горячими, дыхание обжигало, а каждый поцелуй оставлял влажный след, который тут же остывал в ледяном воздухе храма. Чонгук не поднимал головы долго. Он просто держал Тэхёна за бёдра, пальцы впивались в ткань, а плечи дрожали от напряжения. Софит под потолком лил холодный белый свет, отбрасывая длинные резкие тени на голые стены, и в этой тишине было слышно только тяжёлое, неровное дыхание мужчины.       Прошла, наверное, целая минута, прежде чем он наконец поднял лицо. Глаза были тёмными, полными той самой старой, тяжёлой боли, которую он обычно прятал глубоко внутри. Голос прозвучал хрипло, тихо, но каждое слово давалось ему с видимым усилием: — Тэхён… я… я думал об этом уже давно. С того самого дня, когда ты впервые остался у меня на ночь. Я пытался себя остановить. Говорил себе, что слишком быстро, что я не имею права… что после всего, что я сделал… я не должен тянуть тебя за собой. Но я не могу больше. Я не могу притворяться, что смогу тебя отпустить.       Он замолчал, опустил взгляд, сжал челюсти так сильно, что на скулах выступили желваки. Его ладони всё ещё лежали на бёдрах Тэхёна, большие и горячие, но теперь в них чувствовалась не только сила, но и дрожь. — Когда я познакомлюсь с твоими родителями… — продолжил он наконец, голос стал ещё ниже, почти шёпотом, — давай распишемся. Я хочу, чтобы ты был моим по закону. Чтобы никто… даже я сам… не мог тебя у меня отнять. Прости меня. Прости, что я снова всё тороплю. Но я… я уже не могу иначе.       Тэхён стоял неподвижно. Его глаза широко раскрылись, дыхание сбилось. Сначала он просто растерялся, потом по телу пробежала лёгкая дрожь испуга. Слишком быстро. Всё это было слишком быстро. Они только недавно начали жить вместе, только начали привыкать друг к другу по-настоящему, и вот… предложение. Настоящее, серьёзное предложение. Сердце заколотилось так сильно, что стало почти больно. Он открыл рот, но не смог сразу ничего сказать, только тихо, прерывисто вдохнул.       Чонгук заметил эту растерянность, эту вспышку страха в глазах своего ангелочка, и его лицо тут же потемнело от боли. Он уже хотел отвести взгляд, уже начал подниматься с колен, думая, что снова перегнул палку, но Тэхён внезапно всхлипнул. Сначала тихо, почти беззвучно, а потом слёзы хлынули сами, крупные, горячие, неудержимые. Он закрыл лицо ладонями, плечи затряслись, и из груди вырвался скомканный, дрожащий звук. — Чонгу… — прошептал он сквозь слёзы, голос сорвался. — Я… я испугался… так быстро… я не ожидал… но… но я…       Он опустился на колени прямо перед Чонгуком, чтобы их лица оказались на одном уровне, и дрожащими руками обхватил его за шею. Слёзы текли по щекам, капали на футболку мужчины, а Тэхён смотрел на него мокрыми, блестящими глазами, полными любви, страха и огромного, переполняющего счастья. — Да… — наконец выдохнул он, голос дрожал, но был абсолютно честным. — Да, Чонгу… я согласен… я хочу… я так хочу быть твоим… навсегда… просто… просто дай мне чуть-чуть привыкнуть к этой мысли… ладно? Я люблю тебя… я люблю тебя так сильно, что иногда мне страшно… но я не хочу никого другого. Никогда.       Тэхён прижался лбом к его лбу, слёзы всё ещё текли, но теперь он улыбался сквозь них — дрожащей, светлой, немного испуганной улыбкой. — Ты не должен просить прощения за скорость… ты просто… ты всегда такой. Когда любишь — любишь всем собой. И я… я принимаю тебя таким. Целиком. Со всей твоей болью, со всей твоей силой… и со всем твоим желанием сделать меня своим.       Чонгук закрыл глаза и крепко обнял его, прижимая к себе так сильно, словно боялся, что Тэхён может исчезнуть. Его руки дрожали, а в груди разливалась тяжёлая, но уже чуть менее острая боль.       Ветер за стенами храма тихо шелестел, одобряя союз двух разных сердец, а статуя Горного Бога в центре просто молчала, глядя пустыми глазницами на двоих людей, которые только что решили связать свои жизни выстраданно, но уже окончательно.

***

      Четверг. Три часа дня.       Чимин быстро бежал вместе с командой по широкой аллее к автобусу, бордовый бомбер слегка хлопал на прохладном ветру, а кроссовки громко стучали по асфальту. Воздух был свежим, с северной сыростью, которая всегда чувствовалась в Кватемуре сильнее, чем в столице. Баскетболисты орали друг на друга, перекрикивая шум улицы, смеялись, толкались плечами, пугали редких прохожих своими громкими голосами и победными воплями. — Первое место, суки! Три игры подряд, мы просто звери!       Чимин старался улыбаться. Он поднимал руку, хлопал по ладоням товарищей, кивал, даже пару раз выкрикнул что-то в ответ, но всё это было поверхностно, словно сквозь толстое стекло. Мыслями он находился далеко отсюда, в большой тёплой спальне президентской резиденции, в тех самых объятиях, где всегда было слишком жарко, слишком тесно и слишком безопасно. Как они там? Как себя чувствуют? Скучают ли по нему по-настоящему… или уже начали привыкать к тишине без него? Успели ли разлюбить за эти дни? Или всё ещё ждут, верят, что карамельный мальчик вернётся и всё вдруг изменится?       Что-то в этот раз внутри него треснуло по-настоящему. Никогда раньше не было так тяжело. Всю жизнь он грезил только об одном — поступить в свой университет, довести тело и технику до идеала изнурительными тренировками, быть примером для трёх младших братьев. А теперь… теперь даже победа оставляла после себя пустоту.       Чимин устало вздохнул, забегая вместе со всеми в салон автобуса. Здесь было заметно теплее, пахло потом, спортивным кремом и чуть-чуть — кофе из термосов. Он прошёл в самый конец салона и тяжело опустился на последний ряд, прямо у маленького окошка. Снаружи проплывали серые здания Кватемура, а внутри автобуса шум постепенно затихал, превращаясь в гул усталых голосов и музыки из наушников. Tulsa Jesus Freak — Lana Del Rey       Чимин достал телефон, надел беспроводные наушники и включил плейлист на случайной песне. Тихая, чуть грустная мелодия наполнила уши. Он открыл общую группу с Розанной и Тэхёном, долго смотрел на пустой чат, потом пальцы сами начали двигаться. «Ребята… мы выиграли третью игру подряд. Первое место в группе. Все орут, радуются, а я сижу тут и… не знаю даже, как объяснить.»       Он отправил сообщение и сразу же увидел, что оба уже онлайн. Сердце почему-то сжалось. «ЧИМИНИ МОЙ КРАСАВЧИК ТРИ ИГРЫ ПОДРЯД?! Я знала, что ты там всех порвёшь Поздравляю, мой хороший, я так горжусь тобой!!! Как ты себя чувствуешь? Правда радуешься или просто улыбаешься для команды?» — написала Розанна почти мгновенно. «Чимин… Три подряд… это же безумие. Ты молодец. Очень. Я серьёзно. Но… ты как? Напиши честно. Мы же видим, что ты не в себе последние дни.» — почти сразу добавил Тэхён.       Чимин смотрел на сообщения и чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он сглотнул, вытер быстро выступившие слёзы тыльной стороной ладони и начал печатать, пальцы слегка дрожали. «Спасибо, ребята… Я правда старался. Последний бросок был сложный, но залетел. Все сейчас в автобусе орут песни, а я сижу в конце и… Не знаю. Как будто радуюсь, но внутри пусто. Скучаю по вам очень. И по… ним тоже. Хотя и боюсь возвращаться. Всё как-то треснуло внутри, понимаете? Никогда так не было.»       Он отправил и откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза. Автобус мягко покачивался, за окном проплывали серые улицы северного города. В наушниках тихо играла песня, а в чате уже появлялись новые сообщения. «Малыш… Я так тебя понимаю. Ты имеешь право чувствовать всё это одновременно. И радость, и пустоту, и страх. Мы с Тэхёном здесь. Всегда. Хочешь позвоним сейчас? Или подождём, пока ты в гостинице будешь?» — ответила Розанна, и Чимин почти услышал её заботливый, немного встревоженный голос. «Чимин, ты не обязан улыбаться, если не хочется. Ты имеешь право быть уставшим. И иметь право скучать по ним, даже если они тебя сильно ранили. Мы тебя очень любим. И гордимся тобой по-настоящему. Не только за игры. А за то, что ты всё ещё пытаешься быть собой.» — написал Тэхён.       Чимин читал сообщения и уже не сдерживал слёзы. Они тихо катились по щекам, но он не вытирал их. Просто сидел, прижавшись виском к холодному стеклу автобуса, и чувствовал, как внутри становится чуть теплее от этих двух родных людей, которые были сейчас так далеко, но всё равно рядом. «Спасибо… Я вас тоже очень люблю. Позвоню вечером, ладно? Когда приедем в гостиницу и я буду один. Пока просто… спасибо, что вы есть.»       Он отправил последнее сообщение, выключил экран и закрыл глаза, слушая музыку. Автобус ехал дальше на север, а внутри Чимина, несмотря на всё, начала теплеть маленькая, осторожная надежда.       Песня в наушниках звучала, а слёзы уже высохли на щеках, оставив только лёгкую стянутость кожи. Он думал о любви. Просто думал, без ярких слов и красивых признаний, потому что внутри всё было слишком запутанно и слишком честно.       Любовь бывает разная.       Бывает лёгкая, как весенний ветер, которая приходит и уходит, не оставляя следов. Бывает яркая, как фейерверк, вспыхивает на один вечер и гаснет, оставляя только запах дыма и пустоту в груди. Бывает тихая, домашняя, когда двое просто молчат рядом и им этого достаточно. Бывает страстная, обжигающая, когда тела помнят друг друга даже сквозь расстояние. Бывает жертвенная, когда ты готов отдать всё, лишь бы другому было хорошо. Бывает собственническая, тяжёлая, когда любовь больше похожа на клетку, красивую, но всё равно клетку.       А какая любовь у него?       Чимин закрыл глаза и глубоко вздохнул, чувствуя, как автобус слегка покачивается на повороте.       Его любовь была… сложной. Она была одновременно и нежной, и болезненной. Она была тёплой, как объятия Юнги по утрам, когда тот молча прижимал его к себе и целовал в затылок, не говоря ни слова. И она же была холодной, как взгляд Намджуна, когда тот молчал слишком долго, а в глазах стояла тяжёлая, почти звериная ревность. Она была сладкой, как поцелуи в машине поздно ночью, когда они втроём смеялись над глупыми шутками. И она же была горькой, как слёзы, которые он проливал в подушку, когда они снова решали за него, куда ему идти и с кем проводить время.       Его любовь была большой. Такой большой, что иногда ему казалось, что она не помещается в груди. Она заполняла всё: мысли, дыхание, даже сны. Он любил их обоих по-разному, но одинаково сильно. Намджуна он любил как огонь, который греет, но может обжечь до костей, если подойти слишком близко. Юнги он любил как тихую реку, которая течёт спокойно, но вдруг может унести тебя туда, откуда уже не выберешься. А вместе они были целым миром, в котором Чимин одновременно чувствовал себя самым желанным и самым маленьким, самым важным и самым беспомощным.       Он любил их так, что готов был прощать. Прощать контроль, прощать молчание, прощать то, как они иногда смотрели на него, словно он уже принадлежит им по праву. Он любил их так, что иногда ненавидел себя за эту любовь. Потому что нормальная любовь не должна заставлять тебя бояться возвращаться домой. Нормальная любовь не должна заставлять тебя сомневаться, любишь ли ты по-настоящему или просто привык быть нужным.       Чимин открыл глаза и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. Глаза были красными, губы слегка припухли от недавних слёз. Он тихо, почти беззвучно прошептал сам себе: — Я люблю их… но я устал любить так больно.       Автобус продолжал ехать вперёд. За окном уже начинало темнеть, и в салоне зажигались тусклые лампы. Чимин снова закрыл глаза и позволил себе ещё одну мысль, самую честную из всех.       Его любовь была настоящей.       Но она была слишком тяжёлой для одного человека.       И сейчас, сидя в этом автобусе после третьей победы подряд, он впервые за долгое время позволил себе почувствовать, что имеет право хотеть любви полегче. Не меньше. Просто… полегче.       Он не знал, получится ли это у них.       Но он знал точно одно: если любовь будет продолжать ломать его так же, как ломает сейчас, то однажды он просто не сможет больше её нести.       И эта мысль была одновременно и самой страшной, и самой честной за весь день.       Он задумался.       Всё это время, после того разговора с Розанной в общаге, он честно пытался. Пытался быть стервой. Пытался быть сукой. Пытался быть той самой истеричкой, которая умеет ставить границы, огрызаться, хлопать дверью и не позволять себя ломать. Розанна тогда сказала ему прямо: «Включай настоящую суку. Истери. Злись. Ругайся. Бей их, если надо». И он кивнул. Он правда хотел. Он даже репетировал в голове резкие фразы, холодные взгляды, язвительные ответы.       Но у него не получалось.       Почему?       Чимин провёл пальцами по своему бомберу, чувствуя, как ткань слегка холодит ладони. Он попытался вспомнить последние дни. Когда Намджун в очередной раз начал давить своим молчаливым «ты же понимаешь», Чимин вместо того, чтобы резко ответить, просто опустил глаза и кивнул. Когда Юнги мягко, но настойчиво сказал «крошка, давай не будем спорить», Чимин вместо того, чтобы закатить глаза и сказать «да пошёл ты со своим «крошкой», просто вздохнул и промолчал. Даже когда ему хотелось крикнуть «хватит решать за меня!», голос предательски дрожал, а в горле вставал ком.       Он не умел.       Он не умел быть злым по-настоящему. Не умел держать обиду долго. Не умел смотреть в глаза и говорить «нет» так, чтобы оно звучало твёрдо, а не жалобно. В нём не было той острой, колючей стали, которую так легко включала Розанна. У него была только мягкость. Тёплая, карамельная, немного дрожащая мягкость, которую он всю жизнь старательно прятал за улыбками и старанием быть хорошим.       Чимин тихо выдохнул, и стекло слегка запотело от его дыхания.       Разве он не сможет?       Он закрыл глаза и попытался представить себя таким, каким хотела видеть его Розанна: с высоко поднятой головой, с острым языком, с взглядом, от которого мужчины должны отводить глаза. Но вместо этого в голове всплывало совсем другое. Как он краснеет, когда Намджун смотрит на него слишком долго. Как у него подкашиваются колени, когда Юнги тихо говорит «ты мой». Как он сам тянется к ним первым, даже когда обижен. Как ему хочется плакать, а не кричать.       Он просто Чимин.       Мальчик, который любит слишком сильно. Который прощает быстрее, чем успевает обидеться. Который готов терпеть боль, лишь бы только не потерять тех, кого любит. Который даже сейчас, после всего, что они сделали, всё равно скучает по их рукам, по их запаху, по их «крошка» и «малыш».       Чимин прикусил нижнюю губу и почувствовал, как глаза снова защипало.       Почему у него не получается быть жёстким?       Потому что жёсткость для него — это предательство самого себя. Потому что вся его любовь всегда была мягкой. Даже когда она ранила. Даже когда она душила. Даже когда она заставляла его плакать в подушку ночью.       Он не умеет любить по-другому.       И, наверное, никогда не научится.       Чимин открыл глаза и посмотрел на своё отражение в стекле. Губы были слегка припухшими, глаза красные, но в них уже не было злости. Только усталость и тихая, очень тихая грусть. «Я не смогу быть сукой», — подумал он почти спокойно.       И от этой мысли ему почему-то стало чуть легче.       Потому что, может быть, ему и не нужно ею быть.       Может быть, ему просто нужно научиться защищать свою мягкость.       Не ломать себя под чужие ожидания, а беречь то, что в нём есть настоящего.       Даже если эта настоящая часть — нежная, ранимая и всё ещё безнадёжно влюблённая в двух мужчин, которые умеют любить только тяжело и сильно.       Чимин слабо улыбнулся своему отражению и прошептал одними губами, так тихо, что даже сам едва услышал: — Я просто… я такой, какой есть.       Автобус продолжал ехать вперёд.       Через полчаса автобус наконец остановился у гостиницы. Чимин вышел вместе со всеми, чувствуя, как прохладный вечерний воздух Кватемура обхватывает лицо и шею. Команда всё ещё шумела, кто-то хлопал его по плечу, кто-то кричал «Чимин, ты сегодня легенда!», но он только кивал и улыбался краешком губ, почти не слыша их.       Внутри него что-то тихо, но упрямо загорелось.       Он решил.       Поиздевается.       Он сможет. Он точно сможет над ними поиздеваться. Отомстит. Ему никто не запретит быть острым, жгучим, колючим. У него уже получалось несколько раз, когда он огрызался, когда уходил, когда заставлял их нервничать. Дальше тоже получится. Он укротит этого дракона и этого лиса. Заставит считаться с собой по-настоящему. Если они любят его и не хотят отпускать, как и он сам не хочет их отпускать, значит теперь будет по его правилам. Не по их. Не по тихому согласию и мягким «крошка, не надо». А по его.       Чимин шёл чуть позади команды, опустив голову, чтобы никто не увидел, как меняется его лицо. Губы сжались в тонкую линию, глаза потемнели, а в груди разгорался маленький, но очень горячий огонёк. Он больше не хотел быть тем милым, послушным карамельным мальчиком, которого можно гладить по голове и решать за него. Хватит.       Он достал телефон, пока они заходили в холл гостиницы, и быстро открыл чат с Намджуном и Юнги. Пальцы чуть дрожали, но не от страха, а от решимости. Он набрал сообщение, перечитал, стёр, набрал заново и нажал «отправить», прежде чем успел передумать. «Привет. Мы выиграли третью игру подряд. Первое место. Все радуются, а я сижу и думаю Может, мне стоит остаться здесь подольше? Тренер сказал, что можно взять пару дней отпуска после турнира. Я, наверное, соглашусь. Хочу побыть один. Подумаю о многом.»       Он отправил и сразу убрал телефон в карман бомбера, не дожидаясь ответа. Сердце колотилось быстро, почти болезненно, но в этом стуке уже не было только страха. Было что-то новое. Что-то острое. Что-то жгучее.       Чимин шёл по коридору гостиницы к своему номеру, и на губах у него появилась маленькая, почти незаметная, но очень опасная улыбка. «Если любите, — подумал он, открывая дверь ключ-картой, — то теперь будете ждать. И нервничать. И считать дни до моего возвращения. А я… я наконец-то буду решать сам.»       Он закрыл за собой дверь, сбросил бомбер на стул и сел на край кровати.       Намджун сидел за длинным полированным столом в одном из залов президентской резиденции, скучающе оглядывая Чонгука, который спокойно и с привычной холодной уверенностью общался с китайским послом. Тот активно жестикулировал, говорил что-то с уважительной, почти подобострастной улыбкой, кивая на каждое слово Горного Бога. Президент слушал вполуха. Он уже давно ответил на все заранее подготовленные вопросы посла своим ровным, бархатным голосом, сохраняя идеальную маску спокойствия и уважения. Всё как всегда. Спокойный. Невозмутимый. Властный. Именно таким его и должны были видеть.       Но внутри Намджуна как густой дым, поднималось раздражение. Он подавил его привычным усилием воли, сжал челюсти так, что на скулах выступили желваки, и продолжил смотреть прямо перед собой, не позволяя ни одной эмоции просочиться наружу.       В этот момент в кармане его пиджака тихо завибрировал телефон.       Намджун не сразу достал его. Сначала он просто почувствовал вибрацию у бедра, и сердце на долю секунды сбилось с ритма. Он знал, кто это может быть. Знал слишком хорошо.       Когда он наконец вынул телефон и взглянул на экран блокировки, его лицо осталось абсолютно неподвижным. Только в глазах что-то дрогнуло, тёмное и тяжёлое.       Сообщение от Чимина. «Привет. Мы выиграли третью игру подряд. Первое место. Все радуются, а я сижу и думаю. Может, мне стоит остаться здесь подольше? Тренер сказал, что можно взять пару дней отпуска после турнира. Я, наверное, соглашусь. Хочу побыть один. Подумаю о многом.»       Намджун смотрел на эти строки, и внутри него начала подниматься удушливая, тяжёлая тоска. Она сжимала грудь, как железный обруч, мешала дышать ровно. Он зашёл в их общий чат с Юнги и Чимином, перечитал сообщение ещё раз, потом ещё. Пальцы замерли над клавиатурой.       Не сможет.       Он уже сейчас не сможет протянуть без него ещё целую неделю.       Не сможет сидеть на этих бесконечных переговорах, зная, что Чимин где-то далеко, один, и думает «о многом».       Не сможет ложиться вечером в постель и знать, что рядом нет этого тёплого, карамельного тела, которое всегда так сладко прижималось к нему.       Не сможет смотреть на Юнги и делать вид, что всё в порядке, когда внутри всё кричит от желания немедленно отправить кого-нибудь за Чимином и привезти его обратно.       Но Намджун не ответил.       Сообщение осталось прочитанным.       Без единого слова в ответ.       Он просто убрал телефон обратно в карман почти механически, и снова перевёл взгляд на китайского посла, который продолжал что-то говорить. Лицо президента осталось идеально спокойным. Голос, когда он всё-таки ответил на очередной вопрос, был ровным, глубоким, полным привычной президентской уверенности.       Но внутри него всё горело.       Тоска.       Злость на самого себя.       Страх, что Чимин действительно решит остаться там дольше.       И тихое, почти болезненное понимание, что этот маленький карамельный мальчик, которого они так долго держали рядом, начал учиться быть острым.       Намджун сжал кулак под столом так сильно, что ногти впились в ладонь.       Он ничего не написал.       Пусть Чимин побудет один.       Пусть подумает.       А сам президент Гипербореи продолжал сидеть на переговорах с идеально ровной спиной, с идеально спокойным лицом, и только в глазах, если кто-то очень внимательно присмотрелся бы, можно было заметить тяжёлую, тёмную бурю, которую он старательно прятал от всего мира.       Но Чимин её увидит.       Когда вернётся.       Если вернётся.       Юнги стянул с себя галстук, пальцы устало потянули узел, и тёмная шёлковая ткань с тихим шелестом скользнула по воротнику рубашки. Он откинул её в сторону, и галстук лёг неровной лентой на широкий деревянный стол, покрытый кипами документов, пустыми стаканами из-под кофе и несколькими раскрытыми папками. Директор ГБГР остался ночевать в здании бюро, чтобы продолжить работу, и теперь уже было светло на улице, мягкий утренний свет просачивался сквозь плотные жалюзи, окрашивая кабинет в холодные серо-голубые тона. Он не спал всю ночь. Глаза слегка покраснели, под ними залегли тёмные тени, плечи были тяжёлыми от долгого сидения в одном положении, а в висках пульсировала тихая, но упорная боль от переутомления.       Он сидел, слегка откинувшись в кресле, и продолжал читать очередной отчёт, когда телефон на столе коротко провибрировал, отвлекая от строк. Юнги не сразу потянулся к нему. Сначала он просто прикрыл глаза на секунду, собираясь с силами, потом всё-таки взял телефон в руку. Подушечка большого пальца легла на сканер отпечатка, и экран мгновенно разблокировался, высветив уведомление. Чимин.       Лицо Юнги на секунду стало треснувшим. Маска привычного спокойствия, которую он так тщательно держал всю ночь, вдруг дала трещину. Брови едва заметно сдвинулись, губы сжались в тонкую линию, а в глазах мелькнуло что-то острое, почти болезненное. Он быстро открыл чат, и пальцы замерли над экраном, пока он читал сообщение снова и снова. «Привет. Мы выиграли третью игру подряд. Первое место. Все радуются, а я сижу и думаю… Может, мне стоит остаться здесь подольше? Тренер сказал, что можно взять пару дней отпуска после турнира. Я, наверное, соглашусь. Хочу побыть один. Подумаю о многом.»       Юнги выдохнул сквозь зубы, коротко, резко, почти беззвучно. Он откинулся в кресле ещё глубже, свободной рукой провёл по лицу, потирая глаза, и на секунду сжал телефон так сильно, что пластик тихо скрипнул под пальцами. Твою мать. Он не выдержит без Чимина ещё время. Они с Намджуном поубивают друг друга.       Мужчина сидел неподвижно, глядя на экран, пока утренний свет становился всё ярче, заливая кабинет холодным золотистым сиянием. Галстук лежал на столе забытой тёмной полосой, документы ждали, но Юнги не двигался. Только дыхание стало чуть тяжелее, только плечи напряглись сильнее, только в глазах осталась та самая треснувшая, едва заметная трещина, которую никто, кроме него самого, сейчас не видел.       Он не ответил.       Просто смотрел на сообщение, чувствуя, как внутри верно разгорается что-то тяжёлое, горячее и очень знакомое.       Желание немедленно поехать и забрать Чимина.       Страх, что если он это сделает, то всё станет ещё хуже.       И тихая, почти звериная тоска, которая уже не давала ему спокойно дышать.       Через некоторое время Чимин сидел на краю узкой гостиничной кровати, поджав под себя одну ногу, и тихо шуршал страницами маленького блокнота, который лежал у него на коленях. Комната была небольшой, с тусклым светом одной настольной лампы, что стояла на тумбочке возле кровати, и мягко освещала только его руки и раскрытые листы. За окном уже совсем стемнело, и в стекло тихо постукивали редкие капли ночного дождя, а в номере пахло чуть затхлым ковровым покрытием, дешёвым освежителем воздуха и его собственным потом после долгого дня. Чимин водил ручкой по бумаге, разделяя страницу на две колонны чёткой, чуть дрожащей линией, и записывал мысли об этих мужчинах, аккуратно выводя плюсы в одну сторону, а минусы в другую.       Он писал долго, сосредоточенно, иногда останавливаясь, чтобы провести пальцами по уже исписанным строчкам, словно проверяя, насколько честно у него получилось. Блокнот был старым, потрёпанным по краям, с обложкой из мягкой кожи, которую он когда-то купил на рынке возле университета, и сейчас страницы слегка шуршали под его дыханием. Чимин выдыхал почти бесшумно, и продолжал писать, пока не почувствовал, как рука устала. Тогда он наконец закрыл блокнот, положил его на тумбочку рядом с телефоном и потянулся за самим телефоном.       Экран загорелся ярко, осветив его лицо холодным голубоватым светом. Чимин разблокировал его одним движением пальца и открыл чат. Сообщение, которое он отправил чуть раньше, висело там прочитанным. Две синие галочки. И никаких ответов. Ни от Намджуна. Ни от Юнги.       Глаза Чимина возмущённо расширились, брови резко сдвинулись вниз, а губы сжались в тонкую, напряжённую линию. Он смотрел на экран ещё секунду, потом резко выдохнул сквозь зубы, и это дыхание получилось коротким, почти злым. Лицо его потемнело, щёки слегка покраснели, а в груди начало подниматься что-то горячее и колючее.       Он встал с кровати одним резким движением, телефон остался зажатым в руке, и начал мерить шагами небольшую комнату. Ноги ступали по ковру тяжело, почти топая, хотя он старался не шуметь. Чимин ходил от окна к двери, потом обратно, разворачиваясь на каблуках кроссовок с такой силой, что ткань бомбера слегка шелестела при каждом повороте. Руки он то сжимал в кулаки, то разжимал, а дыхание становилось всё быстрее, прерывистее, с лёгким присвистом на вдохе.       Почему нет ответа?       Он прошёлся ещё раз, быстрее, почти агрессивно, и остановился у окна, глядя в тёмное стекло, где отражалось его собственное лицо с хмурыми бровями и приоткрытым ртом. Чимин сжал телефон сильнее, костяшки пальцев побелели, и он снова начал ходить, теперь уже быстрее, почти бегом по маленькому пространству. Шаги звучали глуше на ковре, но всё равно отдавались в ушах. Он резко провёл свободной рукой по волосам, взъерошив карамельные пряди, и выдохнул сквозь зубы, уже не скрывая раздражения.       Почему они просто прочитали и всё?       Чимин остановился посреди комнаты, тяжело дыша, грудь поднималась и опускалась быстро, а в глазах блестело что-то острое, почти яростное. Он снова посмотрел на телефон в руке, словно тот мог ответить за них, и губы его дрогнули в горькой, возмущённой усмешке. Он не стал писать ничего нового. Просто стоял, тяжело дыша, и продолжал мерить комнату шагами, каждый шаг полный решимости и той самой новой, жгучей злости, которую он так старательно в себе разжигал.       В комнате стало тихо, только его дыхание и редкий стук дождя по стеклу. Но внутри Чимина всё кипело, и он уже не хотел останавливаться. Не хотел быть тихим и понятливым. Не хотел ждать. Он хотел, чтобы они почувствовали то же самое, что чувствовал сейчас он. И эта мысль заставляла его ходить всё быстрее, всё агрессивнее, пока комната не начала казаться слишком маленькой для всего того, что бурлило у него внутри.       Это что… всё?