Tempest

      Ран сдерживает в себе желание раздраженно закатить фиолетовые глаза, пока старый Такахидэ придирчиво осматривает печать на письме и его самого с ног до головы, нахмуривая свои седые брови. Ну вот что нового он надеется рассмотреть в старшем Хайтани, учитывая, что видит его стабильно раз в одну-две недели? Парень едва заметно усмехается собственным мыслям – а может, у Такахидэ правда с памятью совсем все плохо, и он действительно каждый раз забывает, кто такой Ран и зачем он снова стоит на пороге особняка? Вот и приходится тут медитировать, ждать, пока восстановятся провалы в воспоминаниях.       Особняк, стоило признать, нисколько не уступал в роскоши тому, в котором они уже почти полгода жили с Риндо. Конечно, Ран не видел его внутри полностью, но окружающая территория была огромной и ухоженной, а богатая внешняя отделка дома притягивала к себе взгляд, наводя на мысли о том, насколько же красиво все должно быть внутри. Сегодня времени любоваться у старшего Хайтани не было – и так весь день по городу пробегал, оставив поручения, связанные с этим адресом, напоследок, о чем сейчас жалел, потому что путь обратно был неблизким, а на небе под вечер появились нехорошие серые облака. Такахидэ словно тоже заметил их и нарочно время тянул.       – Я передам ваше письмо господину Дзинкаве, – соизволил наконец подвести итог их немногословной встречи управляющий. Ран только было обрадовался, как тот продолжил. – Но ответ могу предоставить вам не ранее, чем завтра утром – время уже достаточно позднее, я не стану тревожить хозяина дома заботами и делами. Господин Хидео готов подождать?       – Да, – цедит в ответ старший Хайтани. – Хорошо. Тогда я приду завтра.       Глаза он все же закатывает, но только когда отворачивается, с нарастающим раздражением понимая – еще и завтра придется сюда тащиться. Может, стоило соврать, и сказать, что письмо срочное, чтобы не усложнять себе и без того не самую лучшую жизнь? Но возвращаться было уже поздно; Ран услышал, как массивная дверь за спиной закрылась и не стал оборачиваться, продолжая шагать по широкой дорожке.       «Время позднее…» Конечно, позднее – тот еще полчаса бы постоял и подумал, вообще бы стемнело. Старший Хайтани продолжал злиться, хотя никак не мог повлиять на ситуацию. Он понимал, что дело было не столько в этом письме, или в спящем на ходу управляющем господина Дзинкавы, сколько в собственной усталости – такое обыденное состояние, на первый взгляд, но доставляет слишком много неприятных ощущений; раздражение и злость в их числе. Ему нужно просто добраться до особняка и как можно скорее уснуть; чем быстрее это произойдет, тем лучше для всех.       Угрюмую, как тучи над головой, мысль о том, что завтрашний день будет точно таким же, как этот, Ран отогнал подальше. Да, ему не очень нравилось, как они с Риндо сейчас жили, но бывало и хуже. Но если не брать в расчет то, что он почти не видит младшего брата, потому что постоянно бегает по городу, держа в голове целый список дел и поручений от хозяина особняка – Хидео Такэды, можно даже сказать, что все неплохо. Старший Хайтани хотя бы перестал так сильно переживать за Риндо, потому что теперь у них обоих есть работа, небольшая комната под крышей, где они оба могут жить, и даже деньги – и те появились, потому что Такэда платит достаточно, чтобы братья могли откладывать небольшие суммы на будущее.       Будущее волновало Рана больше всего. Он понимал, что его мечты, скорее всего, несбыточны, но часто думал, каково бы это было – жить в таком особняке только вдвоем с Риндо? Даже не обязательно в таком же роскошном и огромном, суть была совсем не в этом: старшему Хайтани безумно хотелось дать младшему брату намного большее, нежели то, что они имели сейчас.       Ран долго не хотел себе признаваться, что его забота и внимание к Риндо продиктованы чем-то иным, нежели просто родственными чувствами и ответственностью за младшего. Риндо хотелось оберегать, хотелось постоянно быть с ним рядом, хотелось обнимать, вдыхая при этом запах светлых волос, и старший Хайтани был уверен, что его реакция на брата нормальная и закономерная – они же единственные есть друг у друга! Объяснить парню, что такое любовь и как она проявляется, было некому; только потом Ран, наблюдая за другими людьми и их взаимоотношениями, осознал, что его чувства сильнее братских, и что они выходят за рамки, принятые в обществе.       На высокоморальное общество, которому было плевать на творящиеся вокруг них бедность и голод – их волновали только собственные, далекие от проблем остальных, заботы, ему тоже было все равно. Ран бы даже рискнул открыться брату, но вот только обстановка, постоянно их окружавшая, вряд ли располагала к чувственным словам и признаниям: им не повезло родиться в богатой семье и теперь приходилось буквально выгрызать себе право на жизнь в этом мире. Старший Хайтани невесело усмехнулся сам себе – когда тут говорить Риндо о своей любви? Явно не в тот момент, когда они оба валятся с ног от усталости и младший едва держит открытыми свои прекрасные аметистовые глаза.       Ему казалось, что если родственные чувства подразумевают, что он должен нести ответственность за брата, то уж любовь в ее обычном понимании тем более обязывает его делать все, чтобы Риндо ни в чем не нуждался. Поэтому раздражение Рана, который продолжал шагать в сторону особняка, постепенно утихало: он напоминал себе, что все это – ради младшего. Иногда он думал: а стал бы вообще так работать, если бы был один? Вряд ли. Опустить руки проще всего, но Риндо – это причина, по которой старший Хайтани никогда не станет сдаваться.       Сейчас у них появилась, по крайней мере, хоть какая-то стабильность. Жаль только видеться стали реже… Странно, наверное, жить вместе, в одной комнате, а встречаться только по ночам, но для Рана работы в самом особняке не нашлось – там и так людей хватало. Риндо быстро затянули в дела и заботы, касавшиеся самого дома, а вот старший Хайтани однажды неудачно (или наоборот, удачно) попался на глаза Хидэо. В отличие от Дзинкавы, из особняка которого возвращался Ран, у него управляющего не было – Такэда, бывший военный и подозревающий всех и во всем человек, занимался делами сам. На старшего Хайтани тоже их не перекладывал, но сообразив, что парень справляется с мелкими поручениями, начал загружать его все больше и больше. Рану порой с трудом удавалось терпеть бесконечные придирки хозяина особняка – когда-то Такэда имел большую власть и влияние, но по неизвестной парню причине оказался в отставке и теперь буквально трясся за свое богатство и собственную жизнь. Понятное дело, что своими переживаниями Хидэо с Хайтани не делился, но Ран был достаточно проницательным, чтобы замечать в людях нечто большее, а не только внешний образ, который демонстрировался окружающим; поэтому он видел спрятанную от посторонних глаз мелочность и мнительность мужчины.       Количество часов, которое оба Хайтани проводили вместе, теперь можно было на пальцах пересчитать. Риндо не жаловался и ни разу не сказал о том, что расстроен, но Ран видел это по его глазам – в аметистовой радужке быстро появлялась и исчезала грусть, когда старший утром вновь говорил, что ему нужно надолго уйти в город.       Ран, в свою очередь, не собирался признаваться ему – он был безумно рад, что для них не нашлось места на первом этаже особняка: жилых комнат было не так уж и много. Одна из работавших на кухне женщин вспомнила – на крыше, помимо склада мебели, находилась комната с круглым окном. Хозяину особняка было все равно, будет ли там кто-то жить, но спросить разрешения все же пришлось, и теперь каждую ночь Ран чувствовал себя безгранично счастливым, когда на их единственной маленькой кровати Риндо, за неимением места, прижимался ближе к нему и размеренно дышал в шею.       Даже такая близость заставляла сердце старшего Хайтани взволнованно замирать. Убедившись, что младший брат уснул, Ран, проигнорировав собственную усталость, обнимал его и невесомо касался губами светлых волос на виске. Однажды Риндо с недоумением заметил, что у старшего появились круги под глазами, хотя, вроде бы, спят они одинаково. Ран лишь пожал плечами; сообщать своей запретной любви о том, что полночи боится пошевелиться и любуется длинными подрагивающими ресницами, он, конечно же, не стал. Лунный свет из окна, как назло, падал именно в сторону кровати, делая спящего Риндо еще более очаровательным, даже хрупким, хотя Ран знал, что это не так – брат справлялся с любой физической работой.       Уйдя глубоко в собственные мысли, старший Хайтани даже не заметил, как тучи над головой стали еще темнее. Вдалеке послышался раскат грома и от этого звука Ран поднял голову. Бледной кожи на щеке коснулось что-то прохладное и тут же побежало вниз, прокладывая мокрую дорожку – дождь все же начался и быстро превратился из редких капель в хлесткий, бьющий по плечам ливень.       В особняк старший Хайтани практически влетел, напоследок едва не упав на небольшом каменном пороге, сейчас скользком от воды. Через центральные двери его, конечно же, никто в таком виде бы не пустил, поэтому пришлось еще обойти дом, найдя один из черных выходов, которым постоянно пользовалась вся прислуга.       – Напугал! – прикрикнула на него невысокая Мизуки, едва не выронив поднос с тарелками, который она несла в сторону кухни.       – Извини, – Ран увидел ее в последний момент и отпрянул в сторону, чтобы позволить девушке пройти. Та укоризненно посмотрела в ответ, но взгляд изменился, когда Мизуки оглядела с головы до ног промокшего парня.       – Ладно уж, – фыркнула та и прошла мимо. Старший Хайтани хотел было окликнуть ее, чтобы узнать, не видела ли она Риндо, а потом передумал и решил найти его сам.       Скорее всего, младший брат уже был в их комнате наверху, да и самому Рану не помешало бы переодеться, поэтому он двинулся к дальней лестнице. По пути ему встретилось еще несколько человек – прислуга особняка заканчивала всю работу достаточно поздно и только потом расходилась спать. Полная тишина наступала лишь на несколько часов, а ранним утром весь первый этаж вновь начинал бегать и суетиться.       Останавливаться на третьем этаже и заходить к Хидео парень не стал – сегодня срочных поручений, требующих немедленного отчета, не было. Подъем по лестнице ощущался как что-то невозможное, но внутри, по мере того, как количество ступеней под ногами становилось все меньше, расползалось приятное тепло. Дело было не в температуре, которая поддерживалась в особняке благодаря отоплению, а в том, что от Риндо старшего Хайтани не отделяло уже практически ничего – осталось только пройти по скрипучему полу мансарды еще несколько шагов. Очень хотелось наконец надеть что-то сухое и завернуться под теплое одеяло, покрепче прижав к себе брата. Под крышей все звуки, доносящиеся извне, ощущались особенно громко и Ран вздрогнул, когда снова раздался раскат грома – словно прямо над головой.       Парень касается небольшой ручки на двери и тянет ее, надеясь, что младший уже там. Риндо вполне мог задержаться на кухне, но обычно оттуда он приходит особенно забегавшийся и уставший, поэтому Ран надеется, что на сегодня с работой закончили они оба. Второй рукой он стягивает с плеч тяжелый от воды плащ, собираясь скинуть его куда-нибудь просушиться.       Брат действительно в комнате, но старший Хайтани даже улыбнуться не успевает: никто не поднимается навстречу, чтобы его встретить. Риндо лежит на полу возле кровати свернувшись, он как будто спит, повернув к полу лицо, однако у Рана кровь в венах застывает мгновенно – что-то не так.       – Рин! – он бросается вперед, не закрыв за собой дверь и падает рядом с младшим на колени. – Риндо, ты чего?       В голове бьются суматошные, спутанные от волнения мысли. Он заболел? Устал настолько, что потерял сознание? Упал и ударился о что-то? Но в любом из этих случаев младший уже должен открыть глаза, а этого не происходит – Ран переворачивает его, дрожащими руками касается бледных щек, плеч, шеи: Риндо не реагирует.       – Риндо! – старший Хайтани пытается докричаться, дозваться до него. – Да что с тобой?!       Собственные чувства отходят далеко назад, сметенные паникой. Ран напрочь забывает о том, что ему было холодно от промокшей одежды и о том, что он устал. Парень прижимает к чужой шее пальцы, наклоняется, стараясь услышать хоть что-то: звуки дыхания, хрипы, стоны, но все, что он слышит – как капли дождя бьют по крыше. Он трясет безжизненное тело, отказываясь признавать, что Риндо действительно мертв, потому что этого просто не может быть! С чего вдруг умирать семнадцатилетнему парню, который еще утром был абсолютно нормальным и здоровым?!       – Малыш, – судорожно шепчет Ран, поднимает тело с пола и укачивает его, прижимая к себе. Он старается не смотреть на то, как рука брата скользит вниз и с глухим стуком падает на пол. – Малыш, проснись. Проснись, скажи мне, что с тобой все хорошо…       В ответ раздается удар молнии, озарившей небояркой вспышкой. Она проникает в маленькое круглое окно, освещая жуткую картину: Ран вновь опускает Риндо и принимается осматривать его, пытается найти кровь, синяки – хоть что-то, что помогло бы ему понять, почему младший не открывает глаза. Но на его коже нет никаких следов, только жуткая, пугающая бледность; одежда смята лишь потому, что он лежал в ней. Старший Хайтани оглядывается, надеясь хотя бы на полу найти признаки чужого присутствия в их комнатке – ничего. Все находится на своих местах, словно это обычный поздний вечер, вот только пальцы Риндо, которые Ран переплел со своими, становится холоднее и холоднее.       Старший Хайтани вздрагивает всем телом, когда понимает это. Он еще не осознал до конца, что происходит, и поэтому фиолетовые глаза загораются нездоровым блеском. Ран тянется к брату, вновь поднимает его и осторожно укладывает на кровать. Губы у Риндо бледные, почти белые, и ему совсем не идет этот цвет.       – Рин, ну вставай, – просит он и чувствует, как по щеке бежит что-то мокрое. – Пожалуйста, не молчи, мне страшно!       Ран не помнит, говорил ли вообще когда-то брату о том, что он чего-то боится. Наверное, нет, потому что даже если такое случалось, старший Хайтани считал, что не имеет права показывать перед младшим свою слабость – на кого Риндо надеяться, если не на него? Но сейчас Ран дрожит от страха и скрывать это нет ни смысла, ни сил.       Встать на ноги кажется невыполнимой задачей, пока все вокруг расплывается, а комнатка, и без того однотонно-темная, становится сплошным черным пятном. Выделяется только тело младшего брата, что неподвижно лежит на кровати – Ран оглядывается на него, нетвердыми шагами приближаясь к двери. Во вспышке молнии старший Хайтани выхватывает стакан воды, стоящий на столе, а рядом почти пустой графин. Если бы не состояние Рана, он бы обязательно подумал, что это выглядит странно: обычно графин был полным, потому что брат приносил его вечером с кухни специально для того чтобы в их комнате была вода.       Но сейчас он думает только об одном – Риндо нужен врач. В особняке его нет, это Ран знает точно; брат рассказывал, что пару раз, когда у Хидео случались сердечные приступы, за врачом посылали в город кого-то из прислуги. Старший Хайтани спускается по лестнице, видя перед собой не серые стены, а бледное, обескровленное лицо Риндо. Он останавливается в коридоре третьего этажа, абсолютно безлюдном и тускло освещенном парой свечей. Ран не понимает, куда бежать и что делать, но изо всех сил старается что-то придумать – младший не умер, ему просто плохо и ему нужно помочь.       Спускаться дальше, на первый этаж, на котором живет вся прислуга, толку нет – кто именно из них может иметь представление о том, где искать врача, неизвестно. Да и не побежит за ним никто сразу, сначала поставят в известность Хидео. Ран вскидывает голову, глядя в темнеющий проем двери полными отчаяния глазами – Такэда может отправить за врачом, нужно только объяснить, что произошло.       Хозяин особняка обнаруживается в одной из комнат. Несмотря на позднее время, Хидео не спит – Ран, пройдя по коридорам, видит его за большим овальным столом, на котором все еще стоит часть посуды, оставшейся после ужина. Из прислуги вокруг никого, а в пространстве разлит слабый запах алкоголя; ситуация для Хидео довольно обыденная. Мужчина тянется за открытой бутылкой вина, и судя по еще нескольким, уже пустым и отставленным в сторону, находится не в том состоянии, чтобы вести какие-либо разговоры, но старший Хайтани не замечает всего этого.       – Кого там еще принесло? – недовольно произносит Такэда и приглядывается, чтобы рассмотреть парня. – А, ты… Завтра утром зайдешь, не хочу сейчас дела обсуждать.       Ран, дойдя до стола, останавливается в нескольких шагах от мужчины и не двигается с места. Хидэо пьяно хмурится, не понимая, что с Хайтани происходит – тот слегка шатается.       – Ты оглох что ли? Я не разрешал сюда заходить!       Несмотря на приказной тон и неприкрытое раздражение в голосе, парень продолжает на него смотреть. Ран пытается заставить себя заговорить, но в уголках фиолетовых глаз вновь появляются слезы, когда он вспоминает, что Риндо сейчас лежит в их комнате один и… он совсем не дышит. Секунды идут, а вместе с ними нарастает непонимание на лице хозяина особняка. Старший Хайтани вдыхает, тяжело и медленно, а потом абсолютно растерянно произносит:       – Мне… мне нужен врач. Скажите, где его найти.       – Чего? – мужчина неловко подается вперед, задевая локтями бокал на столе. – Какой врач, ты в себе вообще?       – Пожалуйста, – Ран, чтобы не упасть, потому что перед глазами вновь начинает все расплываться, хватается пальцами за спинку стоящего рядом стула и сжимает ее. – Там Риндо, наверху… С ним что-то случилось, он не просыпается.       – В каком смысле? – хмурится Такэда, а потом прикрикивает, видя, что старшего Хайтани трясет. – Да успокойся ты!       – Я не знаю, – Ран старается взять себя в руки, но выходит плохо. – Я вернулся, открыл дверь, увидел его, а он лежит и на ни что не отвечает. Ему нужно помочь, он…       – Так он живой или нет, ты нормально сказать можешь?!       Ран молчит, потому что озвучить правду – выше его сил. Может, ему показалось, и брат действительно всего лишь без сознания, а он взял и сбежал, бросив его одного? Риндо не мог умереть, он даже не болел ничем; они виделись утром, младший вел себя так же, как и всегда. Но старший Хайтани все еще чувствует пугающий холод чужой, непривычно бледной кожи под своими пальцами, помнит закрытые глаза и то, с каким звуком рука брата безжизненно упала на пол, когда он обнял его.       – Нет, – наконец произносит парень, не столько для того чтобы ответить Хидео, сколько для того, чтобы принять это самому.       – Значит, я был прав, – хрипло смеется Такэда, хлопая по столу ладонью.       Ран удивленно вскидывает голову. Реакция мужчины сбивает его с толку, заставляет вынырнуть из состояния непроглядной безнадежности, в котором он тонет, не имея ни возможности, ни желания выбираться. Зачем, если мир вокруг потерял все краски, а в жизни не осталось смысла и причин продолжать бороться?       – Правы в чем? – хрипло спрашивает он, абсолютно не понимая подобной реакции.       Такэда берет с пола одну из бутылок; старший Хайтани только сейчас замечает, что она почти полная, а стоит почему-то рядом с пустыми. Мужчина поднимает ее, вытягивает руку и слегка качает, глядя на парня словно издевательски.       – Твой брат сам виноват, – объясняет Хидео и возвращает бутылку обратно на пол. Ставит он ее неловко и поэтому та падает, а содержимое льется на дорогой ковер с длинным ворсом, быстро окрашивая его в темно-бордовый цвет.       – Что? – Ран делает шаг ближе. Он, и без того потерянный и бледный, сейчас выглядит так, словно еще несколько минут и сойдет с ума.       – Это вино мне принесли с кухни, – поясняет Такэда, откидываясь на спинку кресла. В одной руке он держит бокал, по которому постукивает пальцем. – Вот тут тоже вино, но оно другое. А ту бутылку, – мужчина небрежно указывает на пол, не обращая внимания на испорченный ковер, – принес Риндо. И у нее был странный вкус.       – Я не понимаю, – тихо и хрипло произносит старший Хайтани. Сердце в груди давит так сильно, что кажется, он сейчас свалится прямо здесь, потому что колени предательски подгибаются. Но Ран продолжает стоять; парень уже сейчас отчетливо понимает, что этот день стал последним не только для младшего брата – он станет последним и для него самого. Вот только сначала ему хочется еще раз обнять Риндо.       – Что уж тут не понять, – усмехается Такэда, опрокидывая в себя еще бокал. – Меня не в первый раз пытаются отравить. Брат твой стоял и хлопал глазами, как будто не знает, о чем речь. Вот я ему и сказал – если ты считаешь вино хорошим, то выпей, а я на тебя посмотрю.       У Рана внутри все разбивается на тысячи осколков, пока он слушает чужие слова – пренебрежительные и абсолютно равнодушные к тому, что из-за всего этого оборвалась жизнь.       – Зачем? – только и может сказать он, пытаясь найти в словах мужчины хоть каплю сожаления о произошедшем. – Зачем было делать это с ним, он никогда не пытался вам навредить!       – А принес мне отравленное вино он что по-твоему, из лучших побуждений? – Хидео вновь становится раздраженным.       – Он не мог этого сделать, – Ран чувствует, что голос вновь начинает дрожать. Старший Хайтани полностью уверен, что Риндо просто использовали, а может быть, подставили специально. Но брат не ссорился ни с кем в доме, и так поступить с ним было некому. – Не мог! Разве вы не понимаете этого? Вы, – он задыхается, – вы убили не того. Ему же могли всего лишь дать принести вам эту чертову бутылку! Добавить яд мог кто угодно и…       – Не смей повышать на меня голос! – ладонь с грохотом опускается на стол, из-за чего несколько бокалов на нем подскакивают. – Ты забыл, с кем разговариваешь?!       – Риндо мертв из-за вас.       – И что с того? – тот взмахивает руками. – Даже если яд влил не он – он принес это вино, значит, тоже виноват, а остальных подельников я еще найду! Весь особняк завтра перетряхну, каждого заставлю признаваться, кто…       Чужой голос отходит на второй план, доносится до старшего Хайтани словно сквозь толщу воды. Это у Рана мир разрушился, оставив после себя только выжженную пустоту, на которой он теперь совсем один, а Хидео все равно. Ему плевать на жизнь какого-то мальчика из прислуги – утром был, а вечером уже нет; какая разница? Ран понимает, что в мужчине говорит вовсе не раскаяние и не сожаление, а количество выпитого – будь Такэда трезвым, скорее всего, даже разговаривать бы не стал, послав Хайтани куда подальше.       Хидео продолжает свой монолог, вслушиваться в который Ран не хочет совершенно. Он выцепляет из чужой речи, наполненной обещаниями расправы, лишь отдельные слова. Ему ни к чему все это; ему нужно вернуться к Риндо. Но оставаться равнодушным к тому, что говорит Такэда, пьяно повышая голос, невозможно. Цепко сжимающая сердце боль начинает сменяться иным чувством, таким же темным, как небо за окном. Оно знакомо старшему Хайтани, хоть он и не помнит, чувствовал ли когда-нибудь настолько сильную, ни с чем не сравнимую ненависть.       Ран сдается этой эмоции, и она стремительно завладевает им – диктует свои правила, вытесняет все остальное. Последнее предложение Хидео тонет в раскате грома, разобрать, что именно было сказано, невозможно, и мужчина наконец замолкает. Взгляд старшего Хайтани скользит по заставленному посудой краю стола рассеянно и бесцельно, словно ни на чем не задерживаясь. Он, пользуясь тем, что Такэда тянется за бутылкой, медленно подходит еще ближе. Рану хочется по одному переломать все пальцы, обхватывающие тусклое стекло, вывернуть их под неестественным углом, разбить бутылку и всадить все осколки в чужое горло; заставить мужчину испытать ту же боль, что испытывает сейчас он сам, почувствовать то же, что чувствовал Риндо, когда в полном одиночестве умирал на полу маленькой комнатки под крышей.       Желание отомстить сверкает в фиолетовых глазах ярче любой молнии, но Такэда, занятый вином, не замечает этого, а Ран и не позволяет увидеть, низко опуская голову. Со стороны он выглядит убитым горем, сломанным настолько, что заново не собрать.       – Долго тут стоять будешь? – Хидео вновь обращает на него внимание, а потом небрежным жестом указывает парню на дверь, давая понять, что разговор окончен.       Вырвать бы чужое сердце заживо, испачкать в крови руки по локоть, но Ран понимает, что не успеет, не сможет этого сделать. Поднимется шум, крики, проснется прислуга на первом этаже… Выбора не остается.       Лезвие небольшого, остро заточенного ножа отражает мягкий отблеск свечей, расставленных на столе. Старший Хайтани хватает его почти что неуловимым, резким движением и бросается вперед – от Хидео его отделяет меньше пяти шагов. Ран не думает о рисках, ему не до холодного расчета: внутри просыпается что-то незнакомое и свирепое, оно требует крови, заставляя парня действовать опрометчиво.       Такэда, несмотря на количество выпитого алкоголя, реагирует так же стремительно. Удивленный взгляд мужчины выдает – он не ожидал от Рана подобного, но тело инстинктивно действует само: срабатывают вбитые в голову и отточенные годами навыки. Хидео поднимается с кресла, даже не пошатнувшись, перехватывает чужое запястье, выламывает его до хруста, а вторая рука тяжелым, поставленным ударом опрокидывает старшего Хайтани на пол. Мужчине кажется, что он трезвеет мгновенно, а ярость застилает пеленой глаза – такое неслыханное проявление наглости выводит его из себя.       – Да как ты смеешь?! – Хидео ногой отталкивает далеко в сторону выпавший из пальцев Рана нож – он и голыми руками парня задушит.       Ран чувствует пульсирующую боль в запястье, которая вместо того, чтобы сделать его уязвимым, только еще сильнее злит. Он вскидывает голову, прожигает мужчину почти что безумным взглядом и рванувшись вперед, встает на ноги, всем телом толкая Хидео обратно на то кресло, где он сидел. Силы неравны, и поэтому Рану приходится практически упасть на Такэду, сдвигая его с места. Прежде чем тот успевает опомниться или крикнуть, парень с размаха опускает ему на голову одну из оставленных на столе бутылок.       По чужому лицу стекают струйки крови, но старшему Хайтани этого мало. После третьего удара Хидео сползает вниз и перестает хрипеть, а он не останавливается – бьет снова и снова, выдергивает разбитое стекло из того, что даже раной назвать сложно: развороченный, расколотый череп, а края кости превращаются в крошку под жестокими ударами. Вряд ли до этого момента кто-то мог назвать Рана жестоким, и если бы увидел сейчас, сказал бы, что парень словно не в себе. Но старший Хайтани отчетливо понимает, что делает, а каждое движение его руки становится все более резким.       Кожу на ладони разрезает осколок стекла – единственная часть, которая осталась от бутылки. Ран делает то, что и хотел: всаживает его в чужое горло, выпрямляется и отходит назад. Представшая перед глазами картина нисколько не пугает его, не вызывает ни отвращения, ни ужаса. Старший Хайтани несколько секунд равнодушно смотрит на то, как тело скатывается по креслу и падает на пол. Прежде чем развернуться и уйти, Ран вновь возвращается к мужчине и достает из его кармана связку маленьких ключей.       Покинув комнату, он не поворачивает к лестнице, а идет прямо по коридору, стряхивая капли крови с рук. Парень толкает дверь в кабинет Хидео, заставленный массивными резными шкафами, в которых хранится много документов и книг. Ран был здесь раньше, но сейчас не обращает на все это никакого внимания: он проходит к стоящему посередине широкому столу, подобрав нужный ключ, открывает верхний ящик и забирает лежащий там пистолет.       Старший Хайтани, увидев его однажды в руках Хидео, никогда бы не подумал, что теперь будет держать сам. Он сжимает оружие окровавленными пальцами, бросает ключи на стол и оглядывается на окно, за которым вновь сверкает молния.       Ему нужно к Риндо.       В груди слабым, едва различимым огоньком теплится надежда – может, сейчас брат выйдет ему навстречу и Ран сможет забыть все произошедшее, как страшный сон?       Так наивно.       – Риндо, – старший Хайтани опускается рядом с кроватью и зовет тихо, словно боится разбудить.       Слова застревают в горле и больше Ран не может произнести ни слова. Он молчит, глядя на младшего брата, хотя ему столько хочется сказать!.. Старший Хайтани чувствует, как внутри вновь появляется злость, но направлена она теперь на себя самого: не смог уберечь, не смог защитить… Ран так старался убедить себя в том, что все, что он делает – ради младшего брата, а теперь сидел возле его тела и с ужасом понимал: в тот момент, когда он действительно был нужен Риндо, его не было рядом.       Даже короткое «прости» не получается выдавить. В комнатке нет угнетающей тишины лишь потому, что дождь, не переставая, безжалостно бьет хлесткими каплями по стеклу в круглом окне. Вспышки молнии рассекают тьму и Ран отстраненно думает – там, за пределами особняка, самая настоящая буря.       У него внутри – тоже.       Ран опускает взгляд на пистолет. Он действительно был наивным, полагая, что у них вся жизнь впереди, и довольствовался лишь робкими объятиями по ночам, хотя давно хотел сказать Риндо, насколько на самом деле сильны его чувства. Старший Хайтани вспоминает, что боялся отказа в ответ на признание, а теперь на произнесенное шепотом: «Я люблю тебя» не будет ответа совсем.       Единственное, с чем Ран наотрез отказывается смириться, это мысль о том, чтобы продолжать жить без Риндо. Если у них не получилось в этом мире, значит, они будут вместе в другом, не вышло в этой жизни, значит, все будет хорошо в следующей. Может, он сам и не достоин лучшего, пусть так; но младший брат должен быть счастливым. Для Рана счастье без Риндо невозможно, потому что в нем сосредоточен весь смысл старшего Хайтани.       Пальцы Рана испачканы чужой кровью и эти пятна кажутся ему грязью, осквернять которой бледную кожу младшего брата не хочется совсем. Он поднимает руку с пистолетом, не отрывая фиолетового взгляда от закрытых глаз Риндо и думает, что если даже там, после смерти, все-таки ничего нет, то уж лучше быть мертвым, чем остаться в этом вмиг ставшем ненавистным доме одному.       Звук выстрела звучит одновременно с ударом молнии.