Ты моя цель

Последствия Она действительно ничего не изменила, потому что менять, по её убеждению, было нечего: разговоры с Крамом оставались такими же, как прежде, — о заклинаниях, о способах обхода магических ловушек, о том, как холод влияет на концентрацию, — и если кто-то видел в этом скрытые мотивы, то это говорило скорее о них, чем о ней. Через три дня вышла статья. Сначала её принесли совами на преподавательский стол, потом кто-то развернул газету в Большом зале, и тихое шуршание страниц стало громче обычного, потому что рядом с её именем стояли имена обоих чемпионов, а формулировки были построены так ловко, что ничего прямо не утверждали, но оставляли после себя липкое ощущение, будто тебя коснулись грязными руками. К обеду она уже чувствовала взгляды — не открыто враждебные, а изучающие, прищуренные, с тем выражением, которое появляется у людей, когда они решают, что знают о тебе больше, чем ты сама. Первый сглаз она заметила только вечером, когда волосы спутались так, будто их намеренно завязали в узлы, и заклинание распутывания сработало не с первого раза. На следующий день ступенька на лестнице неожиданно провернулась под ногой, и она едва удержала равновесие, ухватившись за перила, чувствуя, как за спиной кто-то хихикнул и тут же сделал вид, что смотрит в другую сторону. А потом в неё полетел гной буботубера. Удар пришёлся по плечу, прожёг ткань мантии и расползся по коже липким, обжигающим пятном, и запах был таким резким, что её на мгновение замутило, а смех в коридоре прозвучал слишком дружно, чтобы быть случайным. Преподаватели вмешались быстро, но недостаточно быстро, чтобы это не стало зрелищем. Письма начали приходить вечером. Кричалки визжали так, что мадам Помфри пришлось накладывать на них заглушающие чары, потому что одна из них орала о «грязной крови» с такой яростью, будто сама обладала сознанием, а в одной из посылок скрывалось проклятие, которое вспыхнуло, едва она коснулась печати, и боль прошила ладонь, будто кожу приложили к раскалённому металлу. Её отправили в больничное крыло почти насильно, потому что она упрямо утверждала, что всё в порядке, хотя пальцы дрожали сильнее, чем хотелось признавать. Запах настоек висел в воздухе густо, простыни были слишком белыми, а потолок казался слишком близким, когда она лежала и пыталась не думать о том, что в этот раз она не просчитала последствия. Гарри пришёл первым, взъерошенный и злой, с таким выражением лица, будто был готов броситься на любого, кто осмелится назвать её имя вслух, и говорил быстро, сбиваясь, обвиняя журналистов, Министерство, Малфоя, кого угодно, лишь бы не признавать, что происходящее вышло из-под их контроля. Рон появился позже и держался неловко, избегая смотреть ей в глаза, и его «прости» прозвучало слишком тихо, чтобы закрыть ту трещину, которая появилась между ними ещё на балу. Когда они ушли, палата опустела так резко, что тишина стала почти осязаемой. Дверь открылась без стука. Адриан Пьюси вошёл так, будто не сомневался, что имеет право находиться здесь, и его шаги были спокойными, размеренными, без той нервной поспешности, которая выдавала остальных. Он остановился у её койки, и его взгляд медленно скользнул по бинтам на ладонях, по следам покраснения на запястьях, по газете, сложенной на тумбочке так, словно она старалась её не замечать. — Держи оборону, — произнёс он негромко, и в его голосе не было ни насмешки, ни сочувствия, только ровная твёрдость, от которой почему-то стало легче сидеть прямо. Она вскинула подбородок, несмотря на усталость. — Если это шутка, то не самая удачная. — Это не шутка. Он не отвёл взгляда, и в этом было что-то непривычное, потому что большинство либо смотрели с жалостью, либо с осуждением, а он — просто смотрел. Она заметила, что на его шее нет цепочки, которую видела раньше почти каждый день, тонкую тёмную нить, исчезавшую под воротом мантии. Теперь она лежала в его ладони. Металл был почти чёрным, матовым, с едва заметным знаком, который невозможно было разглядеть с первого взгляда. — Надень, — сказал он спокойно. — Это что, очередной слизеринский способ купить лояльность? — спросила она устало, но без прежней остроты. Он едва заметно качнул головой. — Это мой амулет. Слова прозвучали просто, без объяснений. — И ты вот так просто его отдаёшь? — Я не отдаю, — поправил он, — я даю. Он шагнул ближе и, не дожидаясь её согласия, но и не навязываясь, аккуратно застегнул цепочку на её шее, его пальцы коснулись кожи всего на секунду, но этого хватило, чтобы она почувствовала холод металла и… что-то ещё. Не вспышку и не жар, а ощущение, будто воздух вокруг неё стал плотнее и устойчивее, будто мысли, которые последние дни путались и сбивались, вдруг выстроились в понятную линию. Она глубоко вдохнула и удивлённо осознала, что боль в ладонях отступила не полностью, но перестала быть центром внимания, а усталость больше не давила на виски так тяжело. — Что это делает? — спросила она тише. — Помогает не рассыпаться, — ответил он, и в этих словах было больше смысла, чем в любом подробном объяснении. Она прислушалась к себе и поняла, что её магия, которая последние дни будто дёргалась, реагируя на каждый шёпот и каждый взгляд, теперь звучит ровнее, словно нашла опору. Рядом с ним было так же. Это ощущение было почти пугающим. — Маленькая маглокровочка, — произнёс он тихо, и в этом обращении не было привычной слизеринской насмешки, только странная, сдержанная серьёзность, — ты слишком упряма, чтобы позволить им сломать тебя из-за статьи в газете. Она должна была взорваться. Но вместо этого она посмотрела на него внимательнее, замечая тень усталости в его глазах, которую раньше не видела. — Ты думаешь, я сломаюсь? — Я думаю, что они попытаются, — ответил он, не повышая голоса, — и тебе придётся держать оборону не только палочкой. Она медленно села, чувствуя, что делает это легче, чем ожидала. — И ты решил, что твой амулет — решение? — Я решил, что он тебе сейчас нужнее. Он не добавил «чем мне», но это повисло в воздухе. Она понимала, что такие вещи не носят просто так. И что снимать их со своей шеи — не жест галантности. — Я верну, — сказала она. — Вернёшь, когда станет спокойнее, — согласился он, и его взгляд на секунду стал жёстче, — и не снимай его, даже если кто-то попросит. — Даже ты? Он выдержал паузу, а затем произнёс: — Особенно я. Когда он ушёл, закрыв за собой дверь так тихо, что она почти не услышала щелчка, Гермиона осталась сидеть, касаясь пальцами подвески и чувствуя, как под её ладонью металл остаётся тёплым, словно подстраивается под её дыхание. С ним было легче. Легче думать, легче не реагировать на каждый шёпот, легче не чувствовать себя мишенью. И это было опаснее, чем любая статья в «Пророке», потому что она не знала, заканчивается ли это ощущение на кулоне — или начинается с него.