Между строк

Первые дни Гермиона относилась к переписке как к побочному эффекту неудачного ритуала. Любой новый эксперимент даёт неожиданные явления, это известно. Но на четвёртый день она поймала себя на том, что идёт в библиотеку раньше обычного. На седьмой, что сердится, если ящик стола пуст. Письма от Т. были необычно конкретными, чёткими и именно поэтому цепляли. Он писал так, будто знал, что именно её раздражает, где она морщит лоб, на каких словах прищуривается. Иногда задавал вопросы, от которых хотелось смять пергамент и возмутиться вслух: это неуместно, а иногда благодарил за вещи, которые она считала само собой разумеющимися. А Грейнджер отвечала всегда чуть мягче, чем собиралась. Сначала только по делу. Потом — с пояснениями контекста из текущих событий. Потом — с примерами из своей жизни, добавляя всё больше и больше личного. Потом — с приписками и милыми рисунками на полях. Где-то между обсуждением магических моделей создания заклинаний и спором о допустимости компромиссов в международном праве она незаметно начала внутренне чаще и чаще соглашаться с тем, что он думает.

Вы мыслите правильно, Т. Это редкое качество: не сдавать свою позицию под давлением.

Если у вас получится внедрить то, что вы хотите, это может быть очень эффективно для общества.

Гермиона убеждала себя, что эта переписка несерьезна и вообще не считается. Но это не мешало ей краснеть и улыбаться, читая очередное письмо. Где-то на второй неделе он признался, что тоже живет в Хогвартсе. Формулировка была осторожной, но Гермиона всё равно перечитала её три раза. Её внутренний голос немедленно поднял красный флаг, затем второй, затем устроил экстренное тревожное заседание. Простой обмен письмами грозил перерасти в неминуемую встречу. А, может, они вообще уже виделись и ненавидят друг друга в реальности? Или Т. — это вовсе Филч или второкурсник? Ну нет, точно не Филч, он же сквиб! Гермиона, соберись! Это всё ещё не считается, — решила она, потому что формально ничего не изменилось. Он не настаивал на встрече, Гермиона тоже молчала. Имя — Том — появилось вскользь, как будто между прочим. Грейнджер поймала себя на том, что проговаривает его мысленно, проверяя, как оно ложится на язык. Том-Том-Том. Словно тяжелые колокола бьют на башне, анонсируя городской праздник. Или нападение врагов, тут уж как пойдет. Колдографии, разумеется, были невозможны. Магия переписки работала иначе, избегая всего, что могло бы сделать происходящее слишком реальным. Вместо этого он прислал рисунок прямо в очередном письме. Несовершенный, угольным карандашом, с явными ошибками в пропорциях, и всё равно удивительно красивый. Гермиона увидела шапку тёмных кудрей, чуть прищуренные глаза и серьезные губы без улыбки. В линии плеч, в наклоне головы было что-то узнаваемое, но она не могла объяснить, где именно их встречала. Галстук не оставлял сомнений: перед ней ученик. Цвета в черно-белом рисунке не было, но змейки на фоне давали жирную подсказку. Хотя бы не двенадцатилетка, спасибо Мерлину. Она долго сопротивлялась, но в итоге ответила тем же. Немного исправила себе нос (чисто из эстетических соображений сделала его чуть острее), добавила строгий ворот преподавательской мантии и подумала, что это выглядит чересчур официально. Но потом не стала переделывать: пусть видит всю картину. Удивительно, но вскрытые карты ничего не изменили. Разве что в письмах Гермионы начали иногда проскальзывать снисходительно-заботливые пассажи. Иногда она давала советы, которые никто не просил, чаще хвалила за успехи и поддерживала его идеи. Осталось только начать посылать ему деньги и просить порадовать себя, чтобы окончательно стать шуга-мамми, — проносилось в голове, и Грейнджер быстренько стирала магией совсем уж ванильные строчки. Коллеги заметили перемены почти сразу: на первом же педсовете она промолчала. Просто сидела, аккуратно сложив руки и наблюдая за снежинками в окне, и не вступила в яростные споры о новом расписании факультативов, хотя раньше могла бы разнести эту таблицу по строкам, столбцам и слабым местам логики за пять минут. МакГонагалл дважды бросила на неё быстрый взгляд поверх очков, как будто проверяя, жива ли Гермиона вообще. — Мисс Грейнджер? — осторожно уточнила она. — У вас есть комментарии? — Нет, — слишком быстро ответила Гермиона. И через секунду добавила: — То есть… если честно, есть, но они несущественные, не стоят внимания, мэм. В кабинете повисла задумчивая тишина. А Слизнорт расплылся в улыбке. — Ах, кажется, у нашей коллеги появилась отдушина, — мечтательно протянул он и подмигнул. — Узнаю симптомы: мир становится таким приятным и прекрасным, никаких претензий … — Это никакие не симптомы, — пробормотала Гермиона и покраснела, а потом поспешно уткнулась в бумаги. В итоге все решили, что у профессора Грейнджер роман с живым человеком. Ирония заключалась в том, что это было бы куда проще объяснить. Потому что к концу второй недели стало ясно: с Томом что-то не так. Он знал слишком много, но как будто не того, не факты — какие-то нюансы. Писал о Хогвартсе так, будто видел его в другие годы: упоминал детали, которых больше не существовало, и не замечал вещей, которые давно стали для Гермионы привычными. Иногда странно реагировал на современные реалии, как будто они были для него гипотезой, которые еще предстоит проверить. Гермиона даже пролистала выпускные альбомы прошлых лет: может, он слегка преуменьшил свой возраст и играет с ней? Задумавшись о природе его странностей, она не заметила, как машинально перебирала колдографии уже полувековой давности. Взгляд зацепился за строгие губы и темные волны вкупе с формой Слизерина. Она перевернула карточку и тут же в панике отбросила. Симпатяга, с которым она перепутала своего Тома, носил фамилию Риддл и собирался стать Тёмным лордом. Бр-р-р, причудится ли тоже! Грейнджер чувствовала тревогу, но всё равно пошла в библиотеку на следующий день. Потому что, если честно, её гораздо больше пугала мысль, что он может не написать снова.