Тайна двух миров

Утро в больничной палате началось с того, что дверь распахнулась без стука, и на пороге возникла тяжёлая фигура в тёмном пальто. Илья, который только что продрал глаза после беспокойной ночи, мгновенно узнал этот силуэт — отец имел привычку являться именно так, будто сам факт его существования не требовал ни предупреждений, ни церемоний. — Илья, — президент Розанов шагнул внутрь, даже не взглянув на медсестру, которая робко топталась за его спиной. — Выглядишь отвратительно. Илья поморщился — не столько от слов, сколько от необходимости сдерживаться. Рядом с отцом он всегда превращался в того самого подростка, который вечно всего боялся и ничего не мог сделать правильно. — Рад тебя видеть, папа, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тоже соскучился. Президент пропустил сарказм мимо ушей. Он подошёл к койке, окинул взглядом капельницы, бинты, трубки и поморщился с таким выражением, будто перед ним разложили испорченные продукты. — Кто это сделал? — спросил он без предисловий. — Полиция нашла? — Пока нет. — Илья покачал головой. — Шейн Холландер, принц Канады, дал показания, описал нападавшего. Но толку пока мало. — Принц Канады? — бровь президента поползла вверх. — А он что там делал? — На матче был, — Илья постарался, чтобы голос звучал максимально небрежно. — Он фанат хоккея. Мы случайно встретились в коридоре. Он первый прибежал на крик. — Случайно, — повторил президент, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которая всегда заставляла Илью внутренне сжиматься. — Ну да, конечно. Илья промолчал. С отцом лучше было не спорить, когда он в таком настроении — всё равно бесполезно, только хуже сделаешь. — Ладно, — президент махнул рукой, будто отгонял муху. — Мы здесь вот зачем. Я договорился с канадской стороной, тебя перевезут в Москву, как только врачи скажут, что это возможно. Там будешь долечиваться под присмотром наших специалистов. У Ильи внутри всё оборвалось. Москва. Если его увезут в Москву, он снова потеряет Шейна. Там другая страна, другой режим, другая охрана. Там отец будет следить за каждым шагом, и даже позвонить не получится без риска быть пойманным. — В Москву? — переспросил он, пытаясь выиграть время. — Зачем? — Затем, что здесь ты не в безопасности, — отрезал отец. — На тебя напали среди бела дня, в общественном месте, а местная полиция до сих пор не поймала преступника. Я не намерен рисковать своим сыном. — Но папа... — Никаких «но». — Президент поднял руку, останавливая любые возражения. — Вопрос решён. Как только твоё состояние стабилизируется, вылетаем. Он развернулся и вышел, даже не попрощавшись. Сопровождавший его дипломат задержался на секунду, бросил на Илью странный взгляд — то ли сочувственный, то ли изучающий — и последовал за президентом. Дверь закрылась, и в палате воцарилась тишина, нарушаемая только мерным пиканьем аппаратуры. Илья откинулся на подушку и закрыл глаза. Паника поднималась внутри медленно, но неумолимо, как вода в затапливаемом трюме. Он открыл глаза и потянулся к тумбочке за телефоном. Нужно было действовать быстро и решительно.

***

Доктор Блэквуд явился на вызов через десять минут — высокий, седоватый мужчина с усталыми глазами и руками хирурга, которые, казалось, помнили каждую сделанную ими операцию. Он вошёл в палату с обычным своим выражением профессионального спокойствия, но, увидев лицо пациента, нахмурился. — Мистер Розанов, что-то случилось? Вам хуже? — Доктор, — Илья приподнялся на локтях, игнорируя боль в швах. — Мне нужно с вами поговорить. Это очень важно. Блэквуд присел на край стула, приготовившись слушать. Он видел многое за свои годы работы с высокопоставленными пациентами и уже научился распознавать, когда дело касается не только медицины. — Мой отец хочет увезти меня в Москву, — выпалил Илья без предисловий. — Как только вы скажете, что я могу лететь. — Я знаю, — кивнул доктор. — Мне уже звонили из российского посольства. — Доктор, я не могу улететь. — Илья смотрел ему прямо в глаза, и в этом взгляде было столько отчаяния, что Блэквуд невольно подался вперёд. — Мне нужно остаться здесь. Хотя бы на месяц. — Мистер Розанов, я понимаю ваши чувства, но перелёт действительно опасен на таком сроке после тяжёлой операции. Я могу сказать вашему отцу, что вам нужно ещё минимум три недели для стабилизации. Но потом... — Потом я что-нибудь придумаю, — перебил Илья. — Доктор, я прошу вас только об одном: скажите отцу, что перелёт сейчас невозможен. Скажите так, чтобы он поверил. Остальное я беру на себя. Блэквуд молчал долго. Он смотрел на этого молодого человека — бледного, израненного, но с таким огнём в глазах, который не часто встретишь у пациентов его статуса. Что-то здесь было не так. Что-то, чего доктор не знал и, возможно, не хотел знать. — Мистер Розанов, — сказал он наконец. — Я не знаю, что именно вы здесь затеваете, и, честно говоря, не хочу знать. Но я также не люблю, когда пациентов выдёргивают с больничной койки раньше времени только потому, что их родственникам так захотелось. — Он помолчал. — Я скажу вашему отцу, что перелёт возможен не раньше чем через три недели, и то под строгим наблюдением. Дальше будет видно. Илья выдохнул с таким облегчением, что у него закружилась голова. — Спасибо, доктор. — Не за что, — Блэквуд уже направился к двери, но на пороге обернулся. — И ещё, мистер Розанов. Будьте осторожны. Доктор вышел, а Илья снова откинулся на подушку, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Три недели. У него есть три недели, чтобы побыть с Шейном. Три недели до того, как реальность снова их разлучит.

***

Отец согласился на три недели. Скрипя зубами, но согласился. Правда, поставил условие: с Ильёй в палате круглосуточно будет находиться охрана — двое его людей, которые будут следить за каждым шагом, за каждым звонком, за каждым посетителем. Первые два дня Илья вёл себя примерно. Лежал, смотрел телевизор, делал вид, что спит. Охранники — Сергей и Михаил, оба в штатском, но с той особой выправкой, которая выдаёт людей из определённых структур — скучали в углу палаты, листая телефоны и изредка переговариваясь между собой. На третий день Илья решил действовать. Он наблюдал за ними, изучал их привычки, их слабые места. Сергей был постарше, с жёстким лицом и цепким взглядом — явно старший в паре. Михаил моложе, чуть расслабленнее, иногда позволял себе улыбнуться каким-то сообщениям в телефоне. — Сергей, — позвал Илья, когда Михаил вышел в коридор. — Подойди сюда. Сергей подошёл, настороженно глядя на пациента. Илья жестом указал на стул рядом с кроватью. — Садись. Поговорить надо. Сергей сел, не сводя с него глаз. Илья смотрел на него и прикидывал, сколько тот зарабатывает. По меркам ФСО, наверное, неплохо. Но недостаточно, чтобы отказаться от хорошего предложения. — Сколько тебе платит мой отец? — спросил Илья в лоб. Сергей дёрнулся, но лицо осталось непроницаемым. — Илья Григорьевич, я не могу... — Можешь, — перебил Илья. — Я не прошу называть суммы. Я просто хочу, чтобы ты понял: я заплачу больше. За молчание. Сергей молчал. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, расчёт. Илья ждал, давая ему время подумать. — Что именно вы хотите, чтобы я скрывал? — спросил Сергей наконец. — Ничего особенного. — Илья пожал плечами и тут же поморщился от боли. — Ко мне будут приходить гости. Друзья. Я хочу, чтобы вы с Михаилом этого не видели. И не докладывали. — Илья Григорьевич, если ваш отец узнает... — Не узнает, — перебил Илья. — Если вы будете молчать, он не узнает. А если узнает... — он сделал паузу, давая Сергею прочувствовать весомость угрозы. — Если узнает, я скажу, что вы сами меня покрывали за дополнительную плату. И тогда мало не покажется никому. Сергей побледнел. — Вы не посмеете. — Посмею, — улыбнулся Илья той самой улыбкой, которую Шейн называл «хищной». — Ты меня плохо знаешь, Серёжа. Я очень люблю добиваться своего. И средства для этого выбираю любые. Так что выбирай: либо ты работаешь на меня и получаешь хорошие деньги, либо мы оба летим в пропасть, но я, скорее всего, выживу, а ты — вряд ли. Сергей думал недолго. Минуту, может, две. Потом кивнул. — Я поговорю с Михаилом. Если он согласится... — Он согласится, — сказал Илья уверенно. — Передай ему, что ставка — тройной оклад за каждый день молчания. И бонус в конце, если всё пройдёт гладко. Сергей кивнул и вышел. А Илья откинулся на подушку и позволил себе улыбнуться. Теперь можно было звонить Шейну.

***

Шейн сидел в своём кабинете, бессмысленно глядя в монитор, когда телефон завибрировал. Незнакомый номер. Он уже хотел сбросить — мало ли кто мог достать его личный телефон, — но что-то остановило его. Какое-то внутреннее чувство, которому он давно научился доверять. — Алло? — ответил он осторожно. — Шейн, это я. — Голос Ильи в трубке звучал хрипло, устало, но таким родным, что у Шейна перехватило дыхание. — Не вешай трубку, это новый номер. Старый пришлось сменить. — Илья! — Шейн вскочил с кресла, едва не опрокинув стул. — Как ты? Что с тобой? Почему новый номер? Тебя выписывают? — Тише, тише, — Илья тихо засмеялся, и этот смех был лучшей музыкой, которую Шейн слышал за последние дни. — Всё по порядку. Во-первых, я жив, почти здоров и очень по тебе скучаю. Во-вторых, у меня теперь круглосуточная охрана от папочки, но я их подкупил, так что можем общаться. В-третьих... Он замолчал, и Шейн услышал, как он вздохнул. — В-третьих, меня хотят увезти в Москву, как только я немного оклемаюсь. Я уговорил врача сказать отцу, что нужно ещё три недели. Но потом... — Потом мы что-нибудь придумаем, — перебил Шейн. — Не смей даже думать о том, что я тебя отпущу. — Шейн... — Нет, ты послушай. — Шейн сам не узнавал свой голос — в нём звучала такая решимость, какой он в себе никогда не подозревал. — Я тебя люблю. Я потерял тебя однажды из-за собственной трусости и едва не сошёл с ума. Я не допущу этого снова. Мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем. В трубке повисла тишина. Шейн уже испугался, что связь прервалась, но потом услышал голос Ильи — тихий, дрожащий: — Я тоже тебя люблю. Так сильно, что иногда дышать больно. — Знаю, — ответил Шейн. — Я тоже это чувствую. Они говорили ещё час. Обо всём и ни о чём. Илья рассказывал, как подкупал охрану, как врачи его осматривали, как отец смотрел на него с брезгливостью. Шейн рассказывал о своих бессонных ночах, о родителях, которые сходят с ума от его внезапно хорошего настроения, о том, как каждый день смотрел на телефон и ждал звонка. — Приходи завтра, — сказал Илья под конец разговора. — Охрана в курсе, пропустят. Я так хочу тебя увидеть. — Приду, — пообещал Шейн. — Обязательно приду. Он положил трубку и долго сидел, глядя на погасший экран и чувствуя, как внутри разливается тепло. Илья жив. Илья рядом. Илья любит его. Впервые за долгое время мир снова обрёл краски.

***

Шейн приехал в клинику на следующий день, нацепив тёмные очки и низко надвинув капюшон. Жан-Поль, который вёз его, только вздохнул и покачал головой, но вопросов не задавал — за годы службы он научился не удивляться странностям своего подопечного. Охрана на входе, предупреждённая Сергеем, пропустила Шейна без лишних слов. Сергей встретил его в коридоре и молча кивнул на дверь палаты. В его взгляде читалось любопытство, но он ничего не спросил — видимо, тройной оклад хорошо мотивировал на молчание. Илья лежал на койке, всё такой же бледный и перемотанный бинтами, но при появлении Шейна его лицо озарилось такой улыбкой, что у того сердце пропустило удар. — Шейн, — выдохнул Илья, протягивая руку. — Иди сюда. Шейн подошёл, сел на край кровати, взял его ладонь в свои руки и просто смотрел на него. Не верил, что он здесь, живой, тёплый, настоящий. — Я так скучал, — прошептал Шейн. — Каждый день, каждую минуту. — Я тоже, — ответил Илья, поглаживая большим пальцем его ладонь. — Знаешь, когда я лежал на полу в том туалете, единственное, о чём я думал — что не успею сказать тебе, как ты мне дорог. — Не говори так, — Шейн прижал его руку к губам. — Ты жив. Ты здесь. Всё остальное неважно. — Важно, — возразил Илья. — Потому что я хочу говорить тебе это каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Я люблю тебя, Шейн Холландер. Шейн наклонился и поцеловал его. Осторожно, боясь причинить боль, но Илья сам притянул его ближе, углубляя поцелуй, и Шейн забыл обо всём на свете. О том, что за дверью стоит охрана, о том, что в любой момент может войти медсестра, о том, что они в самом центре событий, которые могут разрушить их обоих. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. В глазах Ильи горел тот самый огонь, который Шейн так хорошо знал, и от этого огня у него внутри всё плавилось. — Илья, — выдохнул Шейн. — Тебе нельзя напрягаться. — Мне нельзя, — усмехнулся Илья. — Но ты посмотри на меня и скажи, что я могу не напрягаться, когда ты рядом. Шейн засмеялся и покачал головой. — Ты невозможен. — Знаю, — Илья подмигнул. — Но ты же меня любишь таким. — Люблю, — согласился Шейн. — Именно таким. Они проговорили ещё часа два, пока медсестра не пришла делать уколы и не выставила Шейна вон. Но перед уходом он снова поцеловал Илью и пообещал прийти завтра. И сдержал обещание. Приходил каждый день.

***

Юна заметила перемену в Шейне почти сразу. Через три дня после того, как он начал ездить в больницу, она поймала его в коридоре и уставилась своим пронзительным взглядом, от которого невозможно было спрятаться. — Шейн, — сказала она без предисловий. — Ты сияешь. Что случилось? — Ничего, мам, — попытался отмахнуться Шейн, но она не отставала. — Не ври мне. Я твоя мать. Я вижу, когда ты счастлив. И я видела, как ты страдал последние месяцы. Так что выкладывай. Шейн вздохнул. Он знал, что этот разговор неизбежен. И хотя он не мог рассказать ей всей правды, часть рассказать был должен. — Помнишь, я говорил тебе о друге? — спросил он. — О человеке, с которым можно быть собой? Она кивнула. — Мы снова начали общаться. Он... попал в беду. Лежит в больнице. Я навещаю его. — И поэтому ты такой счастливый? — она приподняла бровь. — И поэтому тоже. — Шейн улыбнулся. — Мам, я не могу тебе всего рассказать. Пока не могу. Но я хочу, чтобы ты знала: этот человек очень важен для меня. Королева Юна смотрела на него долго, очень долго. Потом вздохнула и покачала головой. — Шейн, я не знаю, что ты скрываешь. И, честно говоря, не хочу знать, пока ты сам не будешь готов рассказать. Но я вижу, что ты счастлив. А это главное. — Спасибо, мам, — Шейн обнял её, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Спасибо за то, что ты есть. — Иди уже, — она шутливо оттолкнула его. — К своему другу. И передай ему, что королева Канады желает ему скорейшего выздоровления. — Передам, — улыбнулся Шейн. Он ушёл, а королева долго смотрела ему вслед, чувствуя, что за этим «другом» скрывается нечто большее. Но она обещала не лезть, и она сдержит обещание. Пока.

***

Когда лежишь в больнице сутками, времени думать — вагон. Илья думал о Шейне. О том, как он улыбается, когда читает его сообщения. О том, как хмурит брови, когда пытается решить сложную задачу. О том, как его глаза загораются, когда они остаются наедине. На пятый день своего заточения он попросил Сергея купить блокнот и ручку. Сергей посмотрел на него как на сумасшедшего, но блокнот принёс. И Илья писал. «Мой любимый Шейн, Я сижу в этой дурацкой больничной палате, смотрю в потолок и думаю о тебе. О том, как ты смеёшься — не той официальной улыбкой, которую даришь всем, а по-настоящему, когда забываешь, что ты принц. О том, как ты поправляешь очки, когда читаешь что-то важное. О том, как твои веснушки становятся ярче, когда ты смущаешься — а ты смущаешься гораздо чаще, чем хочешь показать. Я люблю в тебе всё. Даже то, что ты ворочаешься во сне и стягиваешь одеяло на себя. Даже то, что ты вечно забываешь поставить телефон на зарядку, а потом паникуешь, что он разрядился. Даже то, как ты говоришь "Илья" — с этим своим мягким акцентом, от которого у меня внутри всё переворачивается. Ты не представляешь, как я счастлив, что ты есть в моей жизни. Даже несмотря на все эти трудности, на отцов, на политику, на риск — ты стоишь всего. Ты стоишь каждой секунды страха, каждой минуты боли. Я люблю тебя. Люблю так, что иногда кажется, что сердце не выдержит и разорвётся. И пусть это звучит пафосно и глупо — мне плевать. Потому что это правда. Скоро увидимся. Твой Илья.» Он передал письмо Шейну при следующей встрече. Тот прочитал его прямо при нём, и Илья видел, как на глазах Шейна выступили слёзы. — Илья, — сказал Шейн, поднимая на него взгляд. — Ты... это самое прекрасное, что я когда-либо читал. — Врёшь, — усмехнулся Илья. — Твои собственные письма были не хуже. — Мои письма были от испуганного дурака, который боялся признаться в чувствах, — возразил Шейн. — А это... это от человека, который ничего не боится. — Боюсь, — честно ответил Илья. — Очень боюсь. Например, потерять тебя. Но писать об этом не страшно. Шейн наклонился и поцеловал его. Долго, нежно, так, что у Ильи внутри всё растаяло. — Я тоже тебя люблю, — прошептал Шейн ему в губы. — И буду писать тебе об этом каждый день, если хочешь. — Каждый день не надо, — улыбнулся Илья. — А то привыкну и перестану ценить. — Дурак, — засмеялся Шейн. — Твой дурак, — согласился Илья.

***

Жизнь Шейна разделилась на две части. Днём он был примерным принцем: улыбался на мероприятиях, подписывал бумаги, встречался с делегациями. А вечерами, а иногда и днём, когда удавалось вырваться, он ехал в больницу к Илье. Они говорили часами. Обо всём на свете. О политике, о хоккее, о книгах, о детстве. Шейн узнал, что в детстве Илья мечтал стать космонавтом, но потом увидел хоккей по телевизору и влюбился в этот спорт до беспамятства. Что он до сих пор помнит наизусть стихи Мандельштама, которые учил в школе. Что его любимое время года — осень, потому что она пахнет мокрыми листьями и чем-то грустным, а грусть он любит больше, чем веселье. Илья узнал, что Шейн втайне пишет стихи и мечтает когда-нибудь издать сборник, но никому не показывает. Что он боится высоты, но никогда в этом не признается. Что он любит яблочный пирог больше, чем все изысканные десерты, которые подают во дворце. — Покажешь мне свои стихи? — спросил Илья однажды. — Нет, — ответил Шейн. — Стесняюсь. — А чего стесняться? Я же люблю тебя. Мне всё, что ты напишешь, будет нравиться. — Вот поэтому и не покажу, — усмехнулся Шейн. — Потому что ты будешь хвалить всё подряд, а мне нужна честная критика. — Ладно, — Илья сделал вид, что обиделся. — Тогда я тоже не буду показывать тебе свои стихи. — Ты пишешь стихи? — удивился Шейн. — Нет, — сознался Илья. — Но мог бы начать, ради такого дела. Они хохотали до слёз, пока медсестра не пришла делать уколы и не выставила Шейна вон. В переписке они тоже не умолкали. Сообщения летали туда-сюда каждые пять минут. Илья писал: «Лили: Скучаю. Приезжай скорее. Тут без тебя тоска зелёная. Сергей уже начал подозревать, что я не просто так охрану подкупил. Пришлось сказать, что ты мой тайный любовник. Шучу. Но если что, имей в виду.» Шейн отвечал: «Джейн: На приёме у французского посла. Умираю от скуки. Представляю, как ты раздеваешь меня взглядом. Помогает держать улыбку. Кстати, посол только что спросил, почему я так странно улыбаюсь. Сказал, что вспомнил анекдот.» «Лили: Опиши подробнее, что ты там представляешь. Мне тут лежать скучно, хочется хоть мысленно поразвлечься. И какой анекдот? Я тоже хочу посмеяться.» «Джейн: Не могу. Посол смотрит подозрительно. Приеду — расскажу. А анекдот про русских и канадцев. Не буду пересказывать, а то обидишься.» «Лили: Я никогда на тебя не обижаюсь. Ладно, иногда обижаюсь. Но быстро отхожу. Особенно если ты меня поцелуешь.» «Джейн: Илья!» «Лили: Что? Я просто констатирую факт.» Шейн краснел, прятал телефон в карман и пытался сосредоточиться на том, что говорит посол. Получалось плохо. Посол, кажется, тоже что-то подозревал, но деликатно молчал.

***

Три недели пролетели как один миг. Илья знал, что это неизбежно — отец позвонил и сообщил, что за ним вылетает самолёт. Доктор Блэквуд, верный своему слову, держался до последнего, но больше тянуть было нельзя. В последний вечер перед отъездом Шейн пришёл к нему в палату и они сидели, обнявшись, глядя в окно на огни ночного Торонто. — Я не хочу уезжать, — сказал Илья тихо. — Не хочу тебя оставлять. — Знаю, — ответил Шейн. — Я тоже не хочу, чтобы ты уезжал. Но мы справимся. Мы уже справлялись. — Это было тяжело. — Было. — Шейн повернулся и посмотрел ему в глаза. — Но теперь у нас есть кое-что, чего не было тогда. Мы знаем, что любим друг друга. И это даёт силы. Илья притянул его к себе и поцеловал. Долго, отчаянно, будто пытаясь запомнить вкус его губ на месяцы вперёд. — Я буду писать тебе каждый день, — прошептал он. — Каждый день, слышишь? — Слышу, — улыбнулся Шейн сквозь слёзы. — И я буду отвечать. — Мы встретимся, — пообещал Илья. — При первой же возможности. Я найду способ. — Знаю, — Шейн коснулся его щеки. — Я верю. Утром Илья улетел в Москву. Шейн не мог его провожать — слишком рискованно. Он стоял у окна своей тайной квартиры и смотрел в небо, провожая взглядом самолёт, который увозил его сердце за океан. Телефон завибрировал. Сообщение от «Лили»: «Я люблю тебя. Жди. Я вернусь.» Шейн улыбнулся сквозь слёзы и напечатал в ответ: «Всегда жду. Всегда люблю.»

***

Прошло два месяца. Два месяца писем, ночных звонков, отчаянных сообщений и бесконечного ожидания. Илья писал обо всём: о работе в фонде, о Коле из детского дома, который спрашивал, куда пропал «тот грустный дядя», о бесконечных приёмах, на которых он улыбался и думал только о Шейне. Шейн отвечал такими же письмами — о дворцовых буднях, о родителях, о стихах, которые начал писать снова, вдохновлённый их перепиской. Каждое письмо заканчивалось одинаково: «Я люблю тебя. Жду нашей встречи.» И вот она случилась. В Торонто проходил очередной экономический форум, и Илья уговорил отца включить его в состав делегации. Официальная причина — налаживание спортивных связей между Россией и Канадой. Настоящая причина — Шейн. Они встретились вечером первого же дня, в тайной квартире Шейна, которую он держал специально для таких случаев. Илья вошёл в дверь, и Шейн буквально втащил его внутрь, прижимая к себе так сильно, будто боялся, что тот снова исчезнет. — Я так скучал, — выдохнул Шейн ему в плечо. — Так, что иногда казалось, что схожу с ума. — Я тоже, — ответил Илья, зарываясь лицом в его волосы. — Каждую ночь, каждую минуту. Они стояли посреди прихожей, обнявшись, и просто чувствовали друг друга. Тепло, дыхание, биение сердец — всё это было таким родным, таким необходимым. — Ты похудел, — заметил Шейн, отстраняясь и оглядывая его. — А ты всё такой же красивый, — улыбнулся Илья. — Даже ещё красивее, чем в моих воспоминаниях. — Льстец, — фыркнул Шейн, но щёки его предательски покраснели. — Правда, — Илья коснулся его щеки, провёл пальцем по веснушкам. — Я каждую ночь представлял, как целую их. Все, по одной. — Илья... — Молчи, — прошептал он и поцеловал его. Они целовались, не в силах оторваться друг от друга, пока Илья не подхватил Шейна на руки и не понёс в спальню. Там он опустил его на кровать и навис сверху, глядя в эти любимые глаза, в которых отражался свет уличных фонарей. — Я люблю тебя, — сказал Илья. — Больше всего на свете. — И я тебя, — ответил Шейн. — Покажи мне, как сильно. Илья целовал его медленно, смакуя каждое прикосновение. Лоб, веки, кончик носа, каждую веснушку на щеках — так, как и обещал. Шея, ключицы, грудь — он спускался всё ниже, оставляя за собой дорожку из поцелуев, от которых у Шейна перехватывало дыхание. — Илья, — выдохнул Шейн, когда губы Ильи коснулись его живота. — Пожалуйста. — Что «пожалуйста»? — спросил Илья, поднимая голову и глядя на него с хитрой улыбкой. — Не мучай меня, — прошептал Шейн. — Я так долго ждал. — Я тоже, — ответил Илья серьёзно. — И я хочу, чтобы эта ночь была идеальной. Он стянул с Шейна остатки одежды, потом разделся сам и снова прижался к нему, чувствуя кожей его кожу, тепло его тела, дрожь, пробегающую по нему от каждого прикосновения. — Ты готов? — спросил Илья, глядя ему в глаза. — Да, — выдохнул Шейн. — Иди ко мне. Илья потянулся к тумбочке за смазкой и презервативами — они научились предусматривать всё заранее. Подготовил его медленно, осторожно, ловя каждую реакцию, каждый вздох. — Всё хорошо? — спрашивал он то и дело. — Да, — отвечал Шейн. — Продолжай. Когда Илья наконец вошёл в него, оба застонали в унисон. Ощущение наполненности, которого они были лишены так долго, накрыло с головой, затопило все чувства, оставив только одно — бесконечную, всепоглощающую любовь. — Илья, — шептал Шейн ему в ухо. — Илья, я люблю тебя. — Я тоже, — отвечал Илья, двигаясь в нём медленно, нежно, почти благоговейно. — Я тоже тебя люблю. Они кончили почти одновременно, и долго лежали, не в силах пошевелиться, сплетённые в мокром от пота коконе. Илья гладил Шейна по голове, целовал в висок, и Шейн чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. — Знаешь, — сказал Шейн, когда дыхание восстановилось. — Каждый раз, когда мы вот так... это как в первый раз. Такое же волшебство. — Потому что мы любим друг друга, — ответил Илья просто. — Это никогда не перестанет быть волшебством. Шейн повернулся к нему и поцеловал. — Люблю тебя, — сказал он. — Очень. — И я тебя, — улыбнулся Илья. — Очень.

***

У них было всего три дня. Три дня, которые они провели как в угаре — встречались каждую ночь в тайной квартире, днём обменивались взглядами на официальных мероприятиях, переписывались в мессенджерах, не в силах дождаться вечера. На третий день, последний перед отъездом Ильи, они лежали в постели, глядя в потолок, и говорили. — Я не хочу уезжать, — сказал Илья. — Каждый раз всё тяжелее. — Знаю, — ответил Шейн. — Мне тоже тяжело. Но у нас нет выбора. — Пока нет. — Илья повернулся к нему. — Но когда-нибудь это изменится. Я сделаю всё, чтобы это изменилось. — Обещаешь? — Обещаю. Они занимались любовью в ту ночь особенно нежно, особенно отчаянно, будто пытаясь напитаться друг другом на месяцы вперёд. А утром Шейн ушёл, оставив Илью одного в квартире, потому что провожать его в аэропорт было слишком рискованно. Но перед уходом он положил на подушку письмо. «Мой любимый Илья, Спасибо тебе за эти три дня. За то, как ты смотришь на меня. За то, как смеёшься моим шуткам. За то, как молчишь, когда мне нужно помолчать. За каждую минуту, проведённую вместе. Я буду ждать следующей встречи. Я всегда буду ждать. Люблю тебя. Всегда твой, Шейн.» Илья прочитал письмо, улыбнулся и спрятал его в нагрудный карман, ближе к сердцу. Впереди была Москва, работа, отец и бесконечное ожидание. Но теперь у него было то, чего не было раньше — уверенность, что его любят. И это давало силы.

***

Так началась их новая жизнь. Жизнь в ожидании встреч. Илья мотался между Москвой и разными городами мира, где проходили мероприятия, на которые он мог попасть официально. Шейн делал то же самое — находил поводы оказаться там же, где Илья. Их тайная квартира в Торонто стала местом силы, куда они возвращались при каждой возможности. Иногда это были три дня, иногда — всего одна ночь, но каждый раз, когда они оказывались вместе, мир вокруг переставал существовать. Они писали письма. Много писем. Шейн хранил их в том же тайнике за картиной, и иногда, когда Ильи не было рядом, перечитывал, водя пальцем по строчкам, будто пытаясь вернуть его на мгновение. «Мой любимый Шейн, Сегодня на приёме я поймал себя на том, что улыбаюсь в пустоту, вспоминая, как ты вчера пытался научить меня правильно произносить "about". У тебя это так забавно получается — ты злишься, но продолжаешь объяснять, потому что любишь меня. Я люблю в тебе эту упрямую нежность. Я люблю, как ты завариваешь чай — всегда в одной и той же кружке, всегда ровно три минуты. Я люблю, как ты поправляешь мне воротник, перед моим выходом на люди. Я люблю, как ты шевелишь губами во сне, будто разговариваешь с кем-то. Каждый день я нахожу в тебе что-то новое, за что можно любить ещё сильнее. И каждый день я люблю тебя сильнее, чем вчера. Скоро увидимся. Твой Илья.» Шейн перечитывал эти строки и чувствовал, как сердце наполняется теплом. Да, они не могли быть вместе постоянно. Да, они были вынуждены прятаться и лгать. Но они были вместе в главном — в своей любви. И это стоило всего.

***

Очередная встреча случилась через месяц в Чикаго. Шейн был там на экологическом форуме, Илья — на хоккейном матче. Вечером, когда официальная часть закончилась, они встретились в маленьком отеле на окраине города. Илья вошёл в номер и увидел Шейна, сидящего на подоконнике с бокалом воды в руке. При его появлении Шейн обернулся, и улыбка, озарившая его лицо, заставила сердце Ильи пропустить удар. — Привет, — сказал Шейн тихо. — Привет, — ответил Илья, закрывая дверь. Он подошёл и сел рядом на подоконник, обняв Шейна за плечи. За окном шумел ночной Чикаго, а здесь, в этом маленьком номере, был их собственный мир. — Скучал? — спросил Илья. — Каждую секунду, — ответил Шейн, поворачиваясь к нему. — А ты? — Ещё больше. Они поцеловались, и в этом поцелуе было всё — и тоска разлуки, и радость встречи, и обещание, что они будут бороться за каждую минуту вместе. — Илья, — прошептал Шейн, отрываясь от его губ. — Я иногда боюсь. Очень боюсь. — Чего? — Всего. Что нас раскроют. Что твой отец узнает. Что мне придется выбирать между тобой и короной. — Он вздохнул. — Я не знаю, что буду делать. Илья взял его лицо в ладони и посмотрел прямо в глаза. — Слушай меня, — сказал он твёрдо. — Мы будем осторожны. Мы всегда были осторожны, и нас никто не раскрыл. А если когда-нибудь придётся выбирать... мы выберем друг друга. Потому что без друг друга мы не справимся. — Обещаешь? — Обещаю. Шейн выдохнул и прижался к нему. — Я люблю тебя, — прошептал он. — И я тебя, — ответил Илья. — Очень.

***

Илья улетел на следующее утро. Шейн остался один в номере, глядя в потолок и вдыхая запах, который остался на подушке. Впереди были недели разлуки, бесконечные сообщения и ожидание следующей встречи. Он достал блокнот и ручку и написал: «Мой любимый Илья, Спасибо тебе за эту ночь. За то, как ты смотрел на меня. За то, как смеялся, когда я рассказал ту глупую шутку. За то, как молчал, когда мне нужно было помолчать. За каждую секунду, проведённую вместе. Я люблю тебя. Больше, чем могу выразить словами. Больше, чем могу вместить в сердце. До скорой встречи. Всегда твой, Шейн.» Он спрятал письмо в конверт, чтобы отправить позже. А потом закрыл глаза и улыбнулся. Да, они не могли быть вместе постоянно. Но они были вместе в главном. И это стоило всего. Впереди был долгий день, полный официальных встреч и протокольных улыбок. Но где-то там, в самолёте, летящем через океан, был человек, который думал о нём. И это давало силы жить дальше.