Инкогнито

Французский квартал, шумный рынок. Торговцы кричат, пахнет рыбой и специями. Винсент решительно шагает по рынку в сопровождении двух телохранителей, он покупает фрукты у старухи, расплачивается щедро, улыбается. Внезапно из толпы выходит Аластор с блокнотом в руке — делает заметки для вечернего эфира. Их взгляды встречаются. – Мистер Уиттман! Снова покупаете бедным сиротам апельсины? Какое благородство! Винсент отвечает спокойно, с лёгкой улыбкой: – Ах, Аластор. Я вижу, Вы изучаете жизнь простых людей для своего вечернего фарса. Надеюсь, Вы не забыли взять соль, чтобы приправить свои пресные шутки. – Соль у меня всегда с собой. А вот сахар кончился. Не поделитесь? – Сахар я храню для тех, кто умеет быть сладким. А вы, Аластор, скорее горчица. До жути едкая. Они смотрят друг на друга секунду. В глазах Аластора — вопрос. В глазах Винсента — ответ. Оба знают, что сегодня ночью напишут памфлет об этой встрече. Радиоведущий отступает первым, коротко кивает и исчезает в толпе. Винсент смотрит ему вслед дольше, чем следовало бы.

***

Квартира Аластора, вечер. Дождь барабанит по стеклу. Радиоведущий сидит за столом, перед ним лежит письмо анонима. Он перечитал его уже раз десять. – "Убил отца. Мышьяком. А мы... одного поля ягоды, это уж точно." Он проводит пальцем по строчке про пустоту, которая отступает, когда он читает письма. – "Как это странно. Как это правильно." Он берёт ручку. Пишет долго, тщательно, иногда зачёркивая слова и начиная заново. «illustrior, Я прочитал твоё письмо. Сидел с ним час, наверное. Потом встал, открыл окно на три минуты, впустил дождь. Стоял и думал: вот он, человек, который понимает. Ты спрашиваешь, кого бы я убрал? В этом городе много мразей. Полицейские, которые берут взятки и закрывают глаза на убийства, торговцы детьми, которых никто не ловит, чиновники, которые воруют еду из приютов. Я бы убрал их всех. Но если выбирать одного — я выберу Ричарда Смита. Тебе знакомо это имя? Он владелец трёх фабрик. На одной из них работали дети. Дети, illustrior. Восемь, десять лет. По двенадцать часов, без еды, без света. Я пытался рассказать об этом... но знаешь, что он сделал? Откупился. Дал взятку комиссии, закрыл фабрику на месяц, а потом открыл снова. Детей просто перевезли в другое место, дабы никто не нашёл. Я хочу, чтобы он сгорел заживо. В своём особняке. В своей постели. Чтобы он проснулся от запаха дыма и понял... не выберется. Как те дети, которые не выбирались из его подвалов. Я знаю, что это желание поистине чудовищно. Я понимаю, что нормальные люди так не думают. Но мы с тобой не нормальные, правда? Мы умеем ждать. Мы не мешаем смерти делать её работу, а иногда помогаем ей. Совсем чуть-чуть. Ты пишешь, что пустота отступает, когда ты читаешь мои письма. Со мной то же самое. Я думал, что один в этой темноте. Что никто не поймёт, каково это... хотеть убивать и не сходить с ума от этого желания. А ты понимаешь. Ты сам такой. Знаешь, что меня пугает больше всего? Я боюсь, что однажды мы встретимся. В реальности. И окажется, что ты – это ты. Я узнаю тебя. И что тогда? Что будет с нашими письмами? С этой темнотой, которая стала для меня светом? Не отвечай на этот вопрос. Не сейчас. Просто знай: кого бы я ни встретил в жизни... по ночам я пишу только тебе. Больше никому и никогда. Твой Vespera, сердце которого неспокойно этой ночью. Из-за тебя.»

***

Библиотека уже закрыта, но Аластор знает чёрный ход. Он проскальзывает внутрь, крадётся между стеллажами. Ему нужно оставить письмо сегодня. Он не может ждать до утра. В темноте он находит на ощупь Уайльда, кладёт конверт. И вдруг замирает. С другой стороны стеллажа — шаги. Тихие, осторожные. Кто-то ещё есть в библиотеке. Аластор прижимается к полкам, стараясь не дышать. Сквозь щель между книгами он видит чей-то силуэт. Высокий, в тёмном пальто, в шляпе, надвинутой на глаза. Фигура незнакомца тоже крадётся к этому стеллажу. – "illustrior? Это он? Она? Сейчас? Здесь?" Сердце колотится так громко, что его, кажется слышно во всём здании. Незнакомец подходит к стеллажу. Протягивает руку к Оскару Уайльду, бережно достаёт книгу. И замирает, увидев конверт, который только что положил Аластор. На секунду всё застывает. Два человека стоят по разные стороны одной полки. Разделяет их только дерево и десяток книг. – "Письмо уже здесь. Значит, он был здесь только что. Может быть, он даже ещё..." Винсент медленно поднимает голову. И видит в щели между книгами... чей-то глаз. Аластор смотрит прямо на него. Секунда. Две. Потом Винсент резко отшатывается, хватает письмо и бросается прочь. Аластор выбегает из-за стеллажа, но в темноте теряет направление. Слышен только стук двери... чёрный ход захлопывается. Радиоведущий выбегает на улицу. Никого. Только дождь и пустая мостовая. – "Это был он. illustrior. Я видел его. Вернее, не видел, но чувствовал. Запах? Дорогой одеколон, дым и апельсин. Такой знакомый запах... Нет. Этого не может быть. Он гонит от себя мысль, которая уже родилась. Мысль о том, что запах апельсина и дыма сегодня днём на рынке принадлежал одному небезызвестному медиамагнату.

***

Особняк Уиттмана, та же ночь. Винсент вбегает в кабинет, мокрый, без своей любимой шляпы (потерял где-то по дороге). В руках только конверт. Он садится за стол, но не может писать, потому что руки трясутся слишком сильно. – "Он видел меня. Он видел мои глаза. Он не знает, что это я, но он видел меня. А если узнает? По росту? По тому, как я двигаюсь?" Он зажигает сигарету, делает глоток виски, руки понемногу успокаиваются. – "Но он не знает. Не может знать, это ведь просто тень. Просто случайность." Винсент издаёт короткий нервный смешок, хватается за голову и поправляет волосы. – "Мы не готовы. Ещё не готовы." Он берёт ручку, пишет быстро, почти без остановок. «Vespera, Сегодня случилось нечто странное. Я пошёл в библиотеку вечером... не мог ждать до утра, мне нужно было оставить письмо. И когда я подошёл к тайнику, письмо уже было там. Твоё. А потом я увидел тебя. Сквозь книги я...увидел твой глаз. И ты смотрел на меня. Я убежал. Прости. Я не трус, но в моменте застыл от страха. Я испугался, что если мы встретимся сейчас — всё разрушится. Ещё слишком рано... Я думал об этом всю дорогу домой. И понял одну вещь. Я не хочу знать, кто ты. Не сейчас. Потому что если я узнаю, мне придётся соотносить твоё лицо с написанными словами. А слова... они лучше. Они чище. В них нет недостатков, нет случайных взглядов, в них только мы. Давай отложим день нашей встречи. Как можно дальше. Пусть будет только бумага, чернила, лишь ночь и окна, открытые на три минуты. А теперь отвечу на твой вопрос. Тот, который ты просил не задавать: что будет с нашими письмами, если мы встретимся? Я отвечу: ничего. Они останутся. Потому что мы... это не наши лица. Мы — это наши слова. И пока мы пишем — мы существуем. Твой illustrior, который чуть не потерял тебя. И чуть не нашёл. И рад, что сегодня не нашёл.»

***

Аластор просыпается с мыслью о вчерашнем, подходит к окну. Открывает его на три минуты и вдыхает утренний воздух. – "Интересно, открыл ли он своё окно сейчас? Дышит ли тем же воздухом? Чувствует ли то же солнце?" Где-то в другой части города Винсент тоже стоит у открытого окна, тоже считает минуты. Их разделяют километры улиц, тысячи людей, десятки тайн. Но соединяет бумага, и темнота, и пустота, которая отступает, когда они читают письма друг друга.