Громче, чем нужно

— И как тебе жизнь с Бакуго? — Яойрозу намывала новогоднюю кружку с изображением пряничного человечка. — Нормально. — И больше ничего не скажешь? — В целом неплохо. Тодороки понятия не имел, как можно описать нового соседа. Конечно, просыпаться в третьем часу ночи от громких криков, слышать в свой адрес новые не очень приятные прозвища и искать нужный нож по всей кухне, потому что кое-кто переложил его «не помню куда», — было немного дискомфортно, но терпимо. Плюсы тоже были. Бакуго почти никогда его не трогал (по правде, Тодороки отдал бы всё, только чтобы тот его потрогал), часто пропадал на работе — от чего Шото имел уйму тишины для своей работы с переводом документов, — и, например, притащил домой ёлку. Сам Тодороки не стал бы менять что-либо в квартире, чтобы там присутствовала хотя бы толика Нового года. Шото пришёл в гости к Яойрозу для того, чтобы спросить, нет ли у неё лишней гирлянды. О гирлянде Тодороки попросить не успел — Яойрозу начала расспрашивать его о новом сожителе. Её удивлению не было предела — во-первых, потому что у них в квартире была ёлка, во-вторых, потому что её принёс Бакуго. — Вы планируете встречать Рождество и Новый год вместе? — Момо уже тарахтела кружками у кухонных шкафчиков. — Я об этом ещё не думал, — Шото подпёр подбородок рукой. Он и правда об этом не думал. Домой он точно не поедет. Да и говоря слово «дом», он уже начинал думать об их с Бакуго квартире на улице Сиоми Наватэ, а не о месте, где прямо сейчас находился его горе-папаша. В общежитие к Фуюми приехать было нельзя — все гостевые комнаты забронировали ещё в конце ноября. Сама же Фуюми металась между тем, чтобы приехать к Шото и остаться в общежитии с подругами, на что Шото, конечно же, приказал ни за что к нему не ехать. Банально — начиная с того, что у них негде спать, и заканчивая тем, что его сосед, скорее всего, не хотел бы видеть в их квартире кого-либо ещё (Шото был в этом не уверен, но по такой причине сестре ничего не оставалось, кроме как оставаться с подругами). Нацуо успел найти себе девушку и без конца выкладывал фотографии в Инстаграм со своей пассией. Не нужно было гадать, чтобы понять — он останется в Токио на все новогодние праздники, а может, и на всю жизнь. Перебрав в голове всех своих родных, очередь дошла до Яойрозу, у которой, собственно, он сейчас и гостил. — Яойрозу. — Тодороки. — Ты будешь здесь на Новый год и Рождество? Яойрозу протяжно вздохнула. — Я всё никак не могла найти момент сказать тебе, что завтра уезжаю к родителям в Осаку, — она заправила прядь волос за ухо, — но зато ты можешь забрать все мои ёлочные игрушки и гирлянду. — Откуда ты узнала, что я хотел одолжить у тебя их? — Ну, дай подумать… Конечно же, каждый, кто спонтанно переехал в другое место, — Момо была осторожна со словами и не упоминала того, что на деле Тодороки был вышвырнут, — и каждый, кто переехал из-за того, что его выгнали с прошлой квартиры, не будет иметь при себе новогодние игрушки. — Бакуго вышвырнули из прошлой квартиры? Тодороки никогда не спрашивал у блондина, почему он переехал и почему согласился жить не один. Теперь частичка пазла в голове Тодороки встала на место. В каком-то смысле, их ситуации были немножко похожи. Яойрозу приложила ладонь ко рту и ойкнула. — Вообще-то, я не должна была говорить это тебе, а Урарака не должна была говорить об этом мне… — Я понял. Я — могила.

***

Тодороки вернулся домой к вечеру. От Яойрозу никогда нельзя было уйти пораньше. К тому же, скоро она должна была уезжать, и это было веской причиной для того, чтобы провести вместе как можно больше времени, вспомнить их детские клятвы на мизинчиках и ещё десять раз упомянуть в разговоре Бакуго. К слову о Бакуго. Яойрозу пророчила, что они будут вместе уже к Новому году. Или — ко дню рождения Шото, на крайний случай. Тодороки требовал аргументы, и Яойрозу выдвинула целую пучину: — Ты никогда не говоришь о других людях, если они тебе безразличны. — Какой человек притащит ёлку в новую квартиру, чтобы наряжать её со своим соседом? — Такой, как Бакуго, не стал бы соглашаться жить с первым попавшимся человеком, если бы не проникся к нему симпатией на первой встрече. — Ты сам мне сказал, что хочешь попробовать его обедоужин.

***

Шото хотел вставить ключ в замочную скважину, но дверь отворилась сама. Тодороки уже успел попрощаться с жизнью, ведь точно помнил, что запирал за собой дверь (после закрытия двери Тодороки проверял действие на точность ещё три раза), но из кухни послышался немного разъярённый голос Бакуго: — Чё ты там встал, дует же, мать твою! Тодороки вошёл в квартиру — входная дверь вела прямиком на кухню. И только потом он понял, что Бакуго ещё должен был быть на работе. — Что ты тут делаешь? — Есть готовлю, — Бакуго взглянул на Тодороки непонимающим взглядом. — Нет, в смысле, почему ты не на работе? — Я был дома весь день, а ты даже и не заметил. Еще и запер меня здесь, идиот. Шото был удивлён и благодарил вселенную за то, что не говорил ни слова о Бакуго по телефону, когда набирал номер Яойрозу перед тем, как к ней пойти. И был удивлён самим собой — как можно было не заметить присутствие такого шумного человека, как Бакуго. — Ты был какой-то тихий. — Так я спал, кретин. Взгляд Тодороки упал на стоящего около стола Бакуго. Он снова был без футболки. Тодороки в очередной раз прошибло током (его прошибало током даже от голоса Бакуго), и он так и застыл у прохода. — Чем тебя поила твоя подруга, что ты стоишь там, как ледяной, — Бакуго отодвинул второй стул от кухонного стола и сел за тот, что стоял отодвинутый ранее. — Садись, блядь, уже. Остывает. Остывает. На столе стояла тарелка с рисом. И, кажется, карри. Тодороки молча уселся за кухонный стол и так же молча подвинул к себе тарелку. Он пытался понять, чем же всё-таки заслужил такое счастье (еда действительно была самым настоящим счастьем, потому что за целый день он почти ничего не ел и, к тому же, всегда хотел попробовать «обедоужин» Бакуго). — Ну, — Бакуго уставился на него ожидающим взглядом. Шото попробовал приготовленную еду, которая ещё не успела остыть, и раскрыл рот от того, насколько острым оказалось блюдо. — Чё? Не вкусно? — Бакуго уже смотрел на него осуждающе. — Остро, — Тодороки проглотил рис, — но вкусно. Он хотел было поблагодарить сожителя за приготовленную еду (параллельно раздумывая, можно ли считать это за подкат), но тот опередил его, категорически запретив благодарить. — Не благодари меня. Только попробуй, — он встал из-за стола, направляясь к холодильнику. Тодороки наблюдал за каждым движением Бакуго (бульдог внутри него уже проснулся и был готов бесконечно пускать слюни) и не думал о том, что снова, откровенно говоря, на него пялится. — Я чувствую твой взгляд на себе, кретин. — Тебе показалось, я пытаюсь разглядеть, что ты ищешь в холодильнике. В следующие пару секунд в руках Бакуго оказалась банка холодного кофе, которую он бросил прямо в сторону Шото без предупреждения. Тот едва успел среагировать и косо-криво, но всё же поймал банку. — Ну ты и косой, — Бакуго захлопнул дверцу холодильника. — Спасибо. — ЧТО Я ТЕБЕ ГОВОРИЛ, КРЕТИН?! После этого, Шото воздержался от комментариев до конца трапезы и думал, каким образом Бакуго запомнил, что он всегда покупает кофе (он боялся, что где-то в холодильнике стоит еще один кофе, который при любом звуке теперь точно полетит в него).

***

Тишину нарушил Бакуго, который успел помыть за собой и Тодороки тарелки в полной тишине, зорко наблюдая одним глазом за Шото и держа ухо востро, чтобы тот ни в коем случае ещё раз не сказал «спасибо». — Так ты притащил гирлянду? Тодороки встал из-за стола и через мгновение уже стоял в проходе с пакетом, который ему отдала Яойрозу. Он высыпал всё содержимое на пол, и ёлочные шарики покатились по разным сторонам кухни. — Да, — Шото боязливо наблюдал, как шарики продолжают катиться по полу. — Короче, я вешаю гирлянду, ты — шары, потому что ебал я собирать их по всей кухне. Идёт? Выглядело странно, что Бакуго соизволил спросить его согласия. Но, если честно, весь сегодняшний вечер был странным. Блондин вёл себя не так, каким привык его видеть Тодороки. Может, ему зарплату повысили? Шото махнул головой в знак согласия и принялся собирать и вешать ёлочные игрушки. У него всё шло более чем хорошо, а вот у соседа, дела, кажется, обстояли не очень. — Блять, да какого она хуя! Да что ж это за хуйня то! — Бакуго громко ругался, не скрывая своего недовольства. Гирлянда путалась и цеплялась за каждую ветвь ели. Стоило Бакуго распутать один конец, как проблема обнаруживалась на другом. Можно было предположить, что его резкие движения были вызваны не самыми приятными соприкосновениями гирлянды и веток с кожей (футболку надеть он так и не соизволил). — Тебе помочь? — НЕТ! — Бакуго запутался в гирлянде, состоящей из множества лампочек. Он раздражённо вздохнул и продолжил: — Ну и какого лешего ты стоишь? Тодороки уже не удивляло подобное поведение Бакуго. Он успел к нему привыкнуть (ему это даже нравилось). С шарами было покончено, и он подошёл, чтобы помочь. — Лучше бы я эти шары собирал, чем возился с этой хренью. — Не дёргайся. Тодороки сосредоточил взгляд на руках Бакуго и гирлянде, которые переплелись между собой, зацепив ещё и одну ветвь дерева, что и создавало столько проблем. И Бакуго действительно перестал дёргаться. В этот же момент замерло и сердце Тодороки, а в помещении вдруг стало слишком тихо. Он понял, что прямо сейчас касается рук Бакуго бесконечное количество раз (и плевать, что он просто помогает ему выпутаться), а тот, в свою очередь, стоит и даже не причитает. Собравшись с мыслями, Шото распутал гирлянду, высвободил руки Бакуго и ветвь ели, которую тот зацепил в порыве злости. После этого он совершенно непринуждёнными движениями перекинул гирлянду через нужные ветви дерева, а остаток аккуратно обвил вокруг. Бакуго посмотрел на ель, закатив глаза, явно понимая, что в этой битве он точно проиграл. Но Тодороки не остался без пронзительного взгляда, который говорил: «Не думай, что ты теперь тут самый умный». Шото воткнул гирлянду в розетку, выключил свет и сел на пол рядом с мерцающими огоньками. Искры на стенах танцевали танго. Бакуго открыл рот, вымолвил одно слово: — Чё.. Но тут же замолчал и сел рядом с Тодороки. Шото не знал, сколько времени они сидели молча, глядя на ёлочные огни, но точно знал одно — в его сердце пришла оттепель.