Мокрый асфальт

«Тебе показалось» — скреблось где-то в подкорке. Юра уставился в темноту комнаты, проглатывая мысли, как едкий сигаретный дым. Не показалось, мудачьё. Не показалось. Та первая, тёплая ладонь из детства принадлежала не Кириллу. И даже не матери. Она принадлежала Даньке.

***

Десять лет назад

Ещё минуту назад на облезлый куст под кухонным окном помочилась соседская собака. Сейчас его яростно выдёргивал из земли Юрка, пыхтя и перехватывая стебель то правой, то левой рукой. Чумазый, в порванной футболке, по низу которой расползлась дорожка засохших соплей. Покорпев над несчастным кустом пару минут, Юрка выдрал его с корнем, обхватил поперёк и помчался вперёд. Чувствовал себя великим вождём индейского племени и грозился надрать Даньке задницу. Друг улепётывал так, что только пятки сверкали. Они дурачились полдня. За это время родители Даньки раз десять орали из окна, чтобы тот шёл домой. Вообще они часто орали. Что Юрка, дитё алконавтов, не чета их сыну. Что его давно пора сдать в детдом. И чтобы он порог их священной квартиры даже переступать не смел. Будто кто-то рвался в их убогую двушку в частном секторе. Юрке она сто лет в обед не сдалась — не позарился бы, даже если б ему за это заплатили. Постепенно темнело, а вместе с этим «золотое терпение» семьи Песцовых подходило к концу. Первым вышел из себя отец Даньки: выскочил на улицу, схватил того за уши и, что-то пробурчав, поволок домой. Юрка снова остался один. Лениво прошвырнулся по двору, поковырялся в земле, постучал палкой по металлическим трубам, пнул пару лежащих на земле камней. Сел на траву и затих. Домой идти не хотелось, да и вряд ли бы его кто-то спохватился. Вернись он к ночи иль к утру — едва бы кто заметил. Мать со вчерашнего дня не выпускала из рук бутылку, а отец умотал на очередные заработки, откуда возвращался без денег, но с парочкой «Беленьких». В такие моменты они с матерью улыбались — искренне и широко, хлопали Юрку по макушке, спрашивали, как дела, что нового в школе. Это длилось ровно до третьей рюмки. Потом звякало стекло, на столе появлялись солёные огурцы, селёдка и пачка зефира — мать была страшной сладкоежкой. А дальше всё шло по накатанной — крики, мат и «кто кому всю жизнь испортил». Поначалу Юрка ещё сидел с ними — молчал, ковырял вилкой в тарелке, старался не дышать. Потом стал уходить раньше. А со временем и вовсе перестал появляться за столом. За это его окрестили «неблагодарным отпрыском» и отлупили, хотя он даже значения этого дебильного слова не знал. Во дворе было тихо, только из-за гаражей доносились мат и хриплый смех. Над калиткой мигал фонарь, у пары соседей в окнах горел тусклый свет. И вдруг — — Юр, — раздалось откуда-то сбоку, едва слышно. Юрка вздрогнул, понимая, что обращаются к нему. — Чё? — обернулся и увидел притихшего в темноте Даню, который переминался с ноги на ногу и ковырял заусенцы. Он так делал, когда сильно волновался. — Ты чё здесь? — опешил Юрка и уставился на него. — Ты домой не пойдёшь? — Нет. А чё? — он всё ещё не врубался, к чему тот ведёт. — К нам пойдём? — неуверенно спросил Данька, теребя воротник и поглядывая в сторону своего дома. — В смысле к вам? Ты чё, совсем? Меня твои предки грохнут. — А я им не скажу, — пожал плечами друг и, увидев замершего Юрку, выхватил у того палку и тоже принялся ковырять землю. — Ты отбитый, — только и кинул в ответ, беспомощно глядя на кривую ветку, которая выписывала в воздухе вензеля. Лезть в дом, где его полдня поливали грязью, казалось затеей идиотской. Но от Данькиного «я им не скажу» внутри что-то неприятно сжалось. Ради него, что ли, врать собрался? Даня первым поднялся на ноги. — Пошли, — он боязливо оглянулся по сторонам. — Через заднюю зайдём, они не услышат. Он повёл Юрку вдоль забора, к чёрной кухонной двери — мимо баков, облезлой акации и прочего дворового хлама. Так Юрка и стал не самым дорогим и уж точно не самым желанным гостем семьи Песцовых. Вечерами он пробирался к ним через заднюю дверь и ждал, пока с другой стороны тихо щёлкнет замок — и Даня затолкает его внутрь. Тот обычно утаскивал его к себе в комнату: они вместе валились на кровать, немного дурачились, а потом засыпали без задних ног. У Даньки в комнате было чисто и по-домашнему красиво. На полу валялись игрушки, детали лего, книги, диски. У окна стоял допотопный, но вполне рабочий компьютер — на нём перед сном они рубились в стрелялки и гонки. Друг показывал Юрке разные игры, на что тот только хлопал глазами и каждые пять минут бормотал: — Фигасе. У него дома почти ничего не было. Однажды был телик, но потом куда-то делся. Никто Юрке ничего не пояснял — отец отделался простым: «Телик сломался, пришлось выкинуть». Было обидно, потому что на следующий день Катька из их класса прибежала хвастаться телевизором — точь-в-точь таким же. Юрка надулся и, чтобы не слыть неудачником, промолчал. Дурацкие совпадения никто не любил. Они спали валетом на кровати Даньки: у Юрки под головой — пара курток, а вместо одеяла — добытое из зала под шумок покрывало. Во сне друг жутко ворочался, отчего Юрка то и дело просыпался. Хрен с ним, со сном — это всё равно было лучше, чем валяться в своей комнате, вдыхать запах кошачьей мочи и неделями нестиранных шмоток. Пялиться в пожелтевший потолок и на слабо мерцающую лампочку, то и дело вздрагивая от истошного крика матери или отца. С Данькой было весело и как-то спокойно: вместе испытывали судьбу и доводили до белого каления учителей, дразнили одноклассниц и прогуливали физру. Иногда Юрке казалось, что он завёл себе брата, с которым они горы свернут. Вот только родители Даньки вряд ли обрадовались бы такому «пополнению». Впрочем, Юрка об этом не думал. Тогда он ещё не знал, что взрослые умеют находить чужих — даже за закрытой дверью.