Мокрый асфальт

Десять лет назад

Юрка сидел у Дани, крутил в руках оловянного солдатика и оглядывался по сторонам. Из открытого окна доносился шум улицы, а лёгкий летний ветер обдувал лицо. Друг убежал на кухню за картофельной запеканкой. Школу они прогуляли: валялись на диване, разглядывали коллекции Данькиных игрушек и скитались по двору семьи Песцовых. Юрке вдруг вспомнилось утро. Как в дверь постучали: он со страху метнулся в шкаф, а Даня швырнул его обувь и шмотки за кровать. — Даня, ты опять школу пропускаешь? Сколько можно?! Учителя уже жалуются, — завопила мать, чем страшно насмешила Юрку. Тот подумал, что друг сейчас наверняка стоит с пунцовым лицом и изо всех сил старается не коситься на шкаф. — Я убегаю на работу, только попробуй опять не пойти. — Я уже одеваюсь, мам, — пробормотал тот. — Да пойду я, пойду. «Только бы не спалила», — пронеслось в голове. Юрка затаил дыхание и отмер, лишь когда услышал скрип двери. Вылез наружу, посмотрел на Даньку, тот — на него. Оба еле слышно загоготали. Даня вернулся и протянул ему порцию побольше. Они уселись на диване и принялись есть. В чистой белой футболке, которую тот ему выделил, Юрке было очень тесно. Он то и дело боялся её замарать, а потому с тоской косился на свою грязную, брошенную в углу. Даня же уплетал запеканку и увлечённо рассказывал, что в следующем году ему пообещали щенка. Аккурат на день рождения. — Я назову его Арчи, будем вместе выгуливать его по утрам, — щёки друга порозовели, а сам Юрка чуть не подавился сухим, спёртым воздухом. Захотелось подойти к окну и жадно вдохнуть. — Дань… — тот и сам не понял, о чём вдруг захотел сказать. — Чего? Или тебе не нравится Арчи? А Билли? Или как бы ты хотел? Даня подхватил грязную посуду, оставив опешившего Юрку одного. Тот лишь пялился пустым взглядом в стену: «Гулять по утрам вместе с Данькой и его щенком». Это прозвучало так легко и просто — будто Юрку не выставят за дверь, как только родители что-то заподозрят. — Нравится, — выдавил он, когда тот вернулся. — Мне нравится Арчи. Данька аж засветился и толкнул его локтем. Запрыгнул на диван и спросил, какой фильм будут смотреть. А Юрка внезапно осознал, что ему вообще пофигу, какой. Главное — на этом диване, рядом с ним. Он ведь и сам не заметил, как ночёвки у друга стали привычкой. Будто только тут его и ждали. Они лежали на Данькиной кровати, обсуждали одноклассниц — страшненькую Светку и красивенькую Ольку. — Дань? — зачем-то позвал Юрка. — А давай когда-нибудь свалим вместе в город? С Арчи. Друг обернулся и просиял. Уши у него запылали, когда он взял Юрку за руку и заглянул тому в глаза. От этого тихого «давай» у Юрки внутри всё обвалилось. Что было дальше, он почти не запомнил. Только как лёг рядом и задремал, не выпуская из ладони красный паровозик. *** Сквозь сон Юрка не сразу понял, что кто-то тормошит его за плечо. Он растерянно заморгал и даже застонал, лишь бы дали поспать ещё немного. — Юра, пожалуйста, Юра, вставай! — прорезал тишину Данькин срывающийся голос. Он подорвался и уставился на друга — испуганного, чуть ли не ревущего. — Что случилось? — Родители вернулись, я не знаю, почему. Тебе надо спрятаться, — друг заозирался по сторонам. — Скорее давай. Юрка вскочил, едва не запнувшись о ножку дивана, и рванул в убежище. Сердце грохотало как бешеное. Дышать было нечем, и внутри уже поднималась настоящая паника. Ещё ни разу родители не возвращались раньше шести. Ни разу Даньку так не колотило: нижняя губа подрагивала, а пальцы мелко тряслись. — Это ещё что за херня? — раздалось где-то в коридоре. — Да не ори ты, — голос Данькиной матери стал ближе, отчего Юрка шумно сглотнул и вжался спиной в заднюю стенку. Хлопнула дверь, Данька тонко, по-детски вскрикнул, и почти сразу что-то тяжёлое с глухим стуком врезалось в стену. — Нет, пожалуйста, нет, — заревел друг, а когда дверца шкафа распахнулась, Юрка ошалело глянул на его мать. Её глаза поползли вверх, лицо исказилось — и из горла вырвался вопль. Юрка почувствовал, как его схватили за плечо и с силой вытолкали наружу. В комнату влетел отец, а Даня кинулся ему наперерез, сквозь слёзы крича: «Нет, папа, нет!». Юрка застыл, абсолютно не понимая, что делать и куда бежать. — Ну-ка пошёл нахрен из моего дома, выродок, — зарычал чужой отец, заслоняя собой Даньку. — Выметайся! Юрка пошатнулся, но так и не сдвинулся с места. Ноги налились свинцом и прилипли к полу. Друг попытался было вцепиться в его футболку, но тот вдруг вырвался и побежал к выходу. Паровозик выскользнул из кулака, стукнулся об пол и укатился куда-то под кровать. Даня дёрнулся, нырнул туда — и вытащил его. — Ещё раз увижу возле моего сына — переломаю ноги. Понял? — рявкнули ему уже в спину.— Я их засажу, блять, всё семейство. Он похолодел. Мать. Посадят. Из-за него. Выбежал на улицу, босиком и в чужой футболке. Сжал зубы, покосился на облезлую акацию и покоцанную дверь на кухню. Увидел, как отец рывком оттаскивает Даньку от окна. Тот одной ладонью вытирал слёзы, а в другой сжимал красный паровозик. Захотелось рвануться вперёд и схватить то последнее, что их когда-то связывало… Но через миг в окне не осталось ни паровозика, ни друга. Юрка развернулся, сгорбился и побрёл обратно — домой. Камни впивались в ступни, асфальт драл кожу — но он шёл, стиснув руки в кулаки. Внутри всё горело — не меньше, чем снаружи. Отца снова не было. Мать пробормотала: «Где опять шатался? Детдом по тебе плачет», — и, не дослушав даже ответа, закрылась у себя. На столе валялась очередная бумажка из школы — смятая, никому не интересная. Ни матери, ни отцу. Войти к себе Юрка даже не успел: на кухонном столе зазвонил телефон. Мать выскочила из комнаты, метнула в сына недовольный взгляд, схватила трубку и тут же скрылась. Резкий щелчок дверного замка заставил Юрку отшатнуться. Подслушивать он не хотел, но родной громкий голос всё равно пробивался сквозь тонкие стены: — Да, я… Да что вы от меня хотите? Ну прогуливает. И что? Какая ещё блять комиссия?! Юрка впился пальцами в дверной косяк и застыл на пороге. — Послушайте, мне некогда. Делайте что хотите, — отрезала она и бросила трубку. Тишину нарушил протяжный звон бутылки. Или же бокала — Юрка давно перестал различать. Забежал к себе, сорвал чужую футболку, швырнул её на пол и принялся остервенело топтать. И кричать — глухо, сквозь зубы. Искусал до крови губы, забился в угол кровати и тупо таращился на ошмётки некогда белых обоев. Впервые в жизни ему стало по-настоящему страшно. Так, что даже плакать не получалось.