Мокрый асфальт

Рассохшаяся, выцветшая табличка «Общежитие № 7» едва держалась на ржавых креплениях. Юра стоял под ней, шумно вдыхал дым, пускал его по лёгким и теребил в кармане зажигалку. Выходные пролетели, будто их и не было. Каринка вернулась, требуя «хлеба и зрелищ» — кино и прогулок. Желания ни на одно, ни на другое не было. Мысли крутились вокруг Тощего, детдома и — долбанного реферата. С последнего он решил благополучно слиться — уж лучше потом позадротит с билетами и родит что-то на жалкую троечку, чем будет ещё раз лицезреть эту надменную рожу. Или кривиться от рвотного позыва, слыша его мерзкий хриплый голос, выдающий шутки уровня плинтуса. Хотелось со всей дури впечататься в кирпичную стену — лишь бы выбить из головы всё, что там роилось. Прохладный вечерний ветер обдувал лицо, пепел сыпался на почерневшие от грязи кроссовки. До сеанса оставалось полчаса, время тянулось как в слоу-мо. Отстреляться бы уже да забиться в комнату, на свою кровать, а не гуглить фильм, на который он ведёт свою подружку. Юра посмотрел на название, название глянуло на него — и смылось за задворки сознания. «Ладно, Каринка запомнит», — смирился он и затушил сигарету. Встряхнулся, злобно зыркнул на проходящего мимо школьника и отписался Каринке, что выходит. Хотя хотелось бы — наоборот. Подхватил её около университета, чмокнул на автомате и поплёлся рядом, как дальний родственник. Каринка расписала дачное турне, плавно переползла на фильм, на ссору с Танькой, потом — на что-то там ещё. В какой-то момент Юра просто выпал из диалога и перестал задавать вопросы, чтобы не палиться. Каринка вдруг остановилась и поджала губы. Юра знал эту паузу — ничего хорошего она не предвещала. — Юр, — она скользнула рукой по его ладони, — ты же помнишь, мы обсуждали съём? Хах. Помнил ли он? Да он спал и видел, как они съедутся: она будет ходить по дому в старом заштопанном халате и бигудях, а он — в семейниках с дыркой и с бутылкой пивчанского в руках. — Да, — только и ответил. — Танька сказала, у неё родственник сдаёт тут однушку, недорого. Думала, — она покрутила прядь рыжих волос в пальцах, — взять номер и пообщаться. Дом, личная жизнь, поездки к свекрови на выходных и вся эта прочая хрень. «Всё как у людей». Идеальная жизнь с рекламного плаката. Юра пожал плечами, неуверенно кивнул и открыл перед ней дверь кинотеатра. Каринка как-то странно на него покосилась, но шагнула внутрь. Уже после сеанса он понял, что так и не запомнил сюжетные повороты, о которых Каринка потом жадно вещала всю дорогу. Пока слушал, блуждал глазами по пустому двору, откуда выезжала тонированная Приора с низкой посадкой. Про такое «своё» Юра мечтал давно, только бабок не подвезли, а копеек за практику едва ли хватит на съём. Какие, нахрен, тачки. Около Каринкиной общаги он достал ещё одну сигарету и тупо уставился на пыльный асфальт. — У тебя всё в порядке? — уточнила Каринка, обеспокоенно его оглядывая. — Да, — он даже не повернулся в её сторону, — в универе достали. Рассеянно мазнул по сигаретному фильтру. Сжал его так, что едва не проломил. Когда поднял голову — увидел, как Каринка напряглась. — Что случилось? — от её тонкого, почти детского голоса внезапно зашумело в ушах. — Да с одним придурком реферат делать поставили, — он затянулся и на выдохе уже добавил, — но пусть нахуй идёт. Я пас. — Юр, — её голос неожиданно выровнялся, отчего в горле встал ком, — ты же помнишь, что у тебя целевое? И практика, ты же сам говорил, что это важно… — Карин, ну ты мне тут хоть не лечи, — взмолился он. Вообще-то на языке вертелось простое «завались». Но она же типа девушка, и с ней так нельзя. — А я тебе и не лечу, — она нахмурилась и замолчала на секунду, — лишь напоминаю, что ты сам хотел другой жизни. Каринка резко отвернулась — и Юре от этого стало не по себе. Внезапно подумалось, что его личная жизнь, как и однажды спорт, накроется медным тазом. Если повезёт. А если нет, то — дешманским, пластиковым, из ближайшего «Fix Price». Если не ужé. Он проводил её, обнял на прощание, уверяя, что «всё нормально». Выдержал недолгий поцелуй. И поплёлся в сторону своего корпуса, по пути втыкая наушники и врубая на полную громкость рандомный трек. Музыка била по ушам и заглушала пустоту в голове. Растекалась патокой по мутному сознанию. Мимо плыли редкие прохожие и грязно-коричневые лавочки. Впереди — маячили тусклые окна общаги. Рука потянулась к наушникам, один выскользнул и упал на крыльцо. Битое, обшарпанное, полное бычков и мусора. Юра скривился и полез за наушником, поддевая его ногтем и тут же закидывая в карман. Захотелось кинуть тот в ведро с хлоркой и до остервенения тереть, пока не отмоет всё это дерьмо. Костяшки побелели от того, насколько сильно сжались кулаки. В глазах потемнело, а на оклик «Молодой человек, пропуск» послышался невнятный рык. Такой, что мужик отшатнулся и движением головы показал — вход свободен. Шум с лестницы прорвался сквозь пелену то ли злости, то ли тумана. Едва различимые голоса становились всё ближе и ближе, пока вдруг не превратились в Тощего и очередную старшекурсницу с потока. Юра замер и вскинул голову, выхватывая через лестничные пролёты бесячий греческий нос. Его обладатель бегло осмотрел внезапного гостя и, потеряв к нему всякий интерес, вернулся к разговору. — Ой, так ты собираешься потом стать айтишником? Это т-а-а-а-к перспективно! — донеслось восторженно сверху, а Юра хмыкнул и стиснул зубы. Да она же тебе уже в рот заглядывает. Чего медлишь? Бери её и трахай, заебал. — Да, — вальяжно протянул Тощий и провёл ногтями по перилам, — стану разрабом, буду бабки зашибать. Юра мазнул боком по шершавой стене и двинулся на свой этаж. Поравнялся с ними, пока Тощий увлечённо описывал перспективы айти-индустрии и план по срубанию кучи денег с «лохов». Ну, конечно. Не чета такому мудачью гнить в сырых складах. Жрать дошик на обед и делить чекушку водки с грузчиками. Он же у нас выше этого. Тощий засмеялся и потянулся вперёд — поправить выбившуюся прядь волос у своей бабы. Та смутилась, склонила голову и вся аж засветилась. Ещё чуть-чуть — и потекла бы от одного его присутствия. Юра сделал шаг вперёд, другой, обошёл голубков и завис. Сам не понимая зачем, развернулся и уткнулся взглядом в Тощего. Тот и бровью не повёл — стоял вполоборота, по-прежнему касаясь её волос. Внутри что-то дёрнулось и осело тяжестью в груди. Ладони вспотели, оставляя влажные следы на перилах. — Зря я тебя тогда в детдоме не добил. Спину обдало холодом. Захотелось тут же заткнуться, вжаться в стену, стереть это к чёртовой матери. Но он выпрямился и заставил себя пойти дальше. — А что сейчас мешает? — тихо, почти лениво уточнил Тощий. Его губы дрогнули и медленно растянулись в ухмылке. Он изучал Юру слишком внимательно — будто просчитывал что-то своё. — Ой, мальчики, вы чего? — вернулась в разговор студентка, обхватывая Кирилла за локоть и чуть ли не прижимаясь к нему плечом. Юра фыркнул, прикусил до крови губу и пошёл дальше, в свою комнату. Тело трясло, а рот нуждался в сигарете. Уже на верхнем этаже он ёбнул в стену кулаком и прижал костяшки к губам — чтоб не заорать. Кровь была тёплой и солёной. Она медленно стекала по пальцам, впитывалась в кожу. А что сейчас мешает? Иван Семёныч. Целевое. Пять лет в этом сыром, дешёвом аду. Юра смотрел на кровь, пока та не подсохла по краям. Или тебе ещё по пунктам разжевать, уёбок?