Мокрый асфальт

Тёплая жестяная банка вращалась в пальцах. Юра мотал башкой ей в такт — один на один с едким сигаретным дымом за углом продуктового. Сколько он выкурил — даже не считал. В горле першило; не помогал даже блевотный, дешёвый суррогат. Спиртом отдавало так, что язык хотелось отмыть хлоркой. Или просто — ёбнуть яду. Локоть так некстати прошёлся по шершавой обшивке стены. Кожу засаднило, а банку повело в руках. Мутно-жёлтая жидкость брызнула вверх, оседая на куртке. «Я будто со стеной разговариваю» — костяшки правой врезались в бетон и сорвались вниз. На ссадинах выступила кровь и тонкой струйкой поползла к ногтям. Глоток — нагретая жижа обожгла изнутри, вызывая рвотные рефлексы. Юра широко вдохнул и закашлялся. Сука, даже напиться по-человечески не получилось — купил бадягу по акции. Батя бы посмотрел на это жалкое зрелище — обматерил или отпиздил. Пусть сходит нахуй — с мамашей вместе. Где бы они ни были. Ну или же — в гробу перевернутся, если уже сдохли. Может, хоть кому-то повезло. Второй глоток — до глухого причмокивания. Отчего-то передёрнуло. Во рту стало приторно — будто от зефира, который он отроду не жрал. «Девчонка придёт. Скоро». Ну да, конечно. Выручишь по-братски, ливнёшь с общаги на часок? А то Бритоголовый не успеет свою бабу разложить. «Хах, а к тебе больше баба не придёт, да, Юрец?» — долбануло набатом по мозгам. Шею пробило электрическим зарядом. — Да когда же ты от меня отъебёшься, мразь?! — жестянка смялась в пальцах, и последние капли полились на землю. Юра оторвался от стены и пошёл обратно — к обшарпанной лавке и скрипучим качелям. С каждым шагом ноги тяжелели, а голова гудела всё сильнее. Вторая алюминиевая дрянь болталась в кармане и лязгала о связку ключей. Звук отдавался рваным эхом где-то в затылке. Юра потёр заднюю сторону шеи, опустился на облезлую скамейку и вытащил банку из кармана. Поставил рядом — хоть от одного её вида тянуло блевать. Под ногами расплывалось тёмное пятно — то ли грязь, то ли жир. Как и тогда — на асфальте школьного двора. По ушам полоснуло чужим, сбитым дыханием — обернулся: никого. В глаза втемяшились чужие — раскосые, пьяные. И голос — отрывистый, хриплый: «Давай, Юрец, это всё, на что ты способен?» О нет, тварь, это далеко не всё. Юра вгляделся в площадку перед собой — перекошенная детская горка, пара турников с облупленной краской и ржавые качели на цепях. Дети — будущее нашей страны. Слава богу, не твои. Крышка поддалась с первого раза — и он наконец сделал пару глотков. Рука сама нашла телефон, нажала на контакт Каринки. Одинокое «Да, давай снимем её» отпечаталось где-то в подкорке. Взгляд переместился на аватарку — рыжеволосую, с лёгкой улыбкой и покрасневшими щеками. В груди кольнуло, потянуло закурить. Вместо этого он вылил треть содержимого в себя и вытер губы рукавом. Закрыл контакт, открыл вызовы: Каринка, Семёныч, Каринка, Каринка, хер пойми кто с универа. И — «3548». Большой палец завис над единственным входящим с заблокированного номера. Юра сглотнул и зажал телефон между колен. «Я тоже очень скучал» — бахнуло в висках, отчего он закашлялся. Пойло полилось через нос и затекло под подбородок. Ткань промокла и прилипла к шее. Оттянув воротник в сторону, он размазал отраву тыльной стороной ладони. Поморщился и вслух захрюкал: ну теперь-то батя бы точно оценил. Экран вновь вспыхнул, а Юра уставился на ненавистные цифры. Стереть бы его вместе с номером. С пальцами, нахуй. Которые уже скользили по экрану и убирали контакт из чёрного списка. Блять. Бля-я-ять. Ну всё. Сейчас он позвонит этой суке и скажет ей всё. Раз и навсегда. Чтоб подавился, завалился. Чтоб не лез. Длинные, монотонные гудки резанули по ушам. Спина вжалась в острые доски. Ладони вспотели. Он уже собирался сбросить вызов, но не успел. — Да? — тихий, ровный голос втиснулся между рёбрами. — Ты… — Юра попытался было продолжить, но потерял мысль. Оба замолчали. Он судорожно вцепился в край скамейки. Зачем вообще позвонил — сам бы хер ответил. — Я? — протянул Кирилл. — Что я? — Заебал, — бросил Юра. — Сколько можно, а? Почему ты просто не съебёшь отсюда? — А ты хочешь, чтобы я съебал? — так серьёзно, будто от его ответа что-то и правда зависело. Очередная порция дряни влилась в рот, и Юра только замычал. Тощий на той стороне не говорил ни слова, лишь дышал — и Юра слышал это слишком отчётливо. — А ты помнишь? — он слизал горечь с губ. — Тогда. В детдоме. Помнишь, сука? — Юр, ты пил? — Не «Юр». Не смей, блять. Ты помнишь или нет? — Помню, — на выдохе ответил Кирилл. — Я всё помню. Под курткой разом стало холодно. И хули толку. Фонарь над песочницей горел вхолостую: детей уже не было, машинки — подавно. — И какого ты хуя припёрся? Тебе было мало? — Ты мне поэтому звонишь? Чтобы узнать, было ли мне мало? Губы сами растянулись в пьяной ухмылке. — Я… — Юра качнулся и развернулся боком. — Да пошёл ты. — Юр, — Тощий выдержал паузу, — ты зачем мне звонишь? «Потому что все, блять, съебались — батя, мамаша, Каринка и Даня — и один ты, уёбок, не даёшь покоя» — пронеслось в голове. Слова застряли где-то в груди. — Чтоб ты заткнулся, — прохрипел он и зажмурился. — Так я молчал. «Нихуя подобного. Вечно пиздишь в моей голове» — Юра прижал телефон к уху сильнее. — Ненавижу тебя, — еле слышно сказал он. — Слышишь? Не-на-ви-жу. — Слышу. Юра замер, потерянно глядя на кривую тень от фонаря. — За то, что ты, сука, тогда… — он стиснул зубы. — Тогда в детдоме ты… На той стороне стало слишком тихо. Юру пробрало мелкой дрожью. — Ты знаешь. Сам знаешь, — выдавил он наконец и прикрыл веки. — Юр… Виски сдавило так, что проще было схлопнуться, исчезнуть. Детская площадка поплыла мутными разводами перед глазами. Качели, горка, турники — всё поехало вкривь-вкось, превратилось в кашу. «В жопу себе своё «Юр» засунь» — он ткнул в экран и сгорбился. Тело жгло, а мерзкая жижа текла мимо рта. Гудки всё ещё долбили изнутри, хотя звонок уже оборвался. Юра даже не сразу понял, что перестал дышать. Номер Кирилла Вознесенского уже не висел в чёрном списке.