Баллада о лучнице и шторме

Старомест, 209 г.

Беренис вздохнула, приглаживая тщательно скученные на ленту волосы, бережно завернула лук в кожаный чехол и прикрепила к поясу. Пора идти. Еще нужно успеть спрятаться в одной из телег со слугами, следующих в хвосте вереницы путников. Она никогда не задумывалась, как много нужно слуг, чтобы парочка лордов весело и непринужденно провели время, сшибая друг друга с лошадей и нанося травмы. Ах да, и разумеется, чтобы еще более буйно и травмоопасно напились в большом шатре, в компании еще пары десятков лордов. Был бы рядом Кассиан, обязательно сказал бы с полуулыбкой тихое: «Язва. Попробуй хоть раз повеселиться, кто знает, может даже понравится». Беренис всегда относилась к этому скептически. Все самое весело в турнирах обычно было скрыто от брезгливых глаз знатных леди, им оставались лишь чаепития и чинные наблюдения за сражениями издалека. Но ведь теперь… Теперь она сможет посмотреть на это событие совсем с другой стороны. Беренис хмыкнула, закинув вещевой мешок на плечо, вышла из покоев, спускаясь по узкой и жутко длинной лестнице во двор. Еще бы, башня их родового замка возвышалась аж на 800 футов, из-за этого испокон веков все местные даже время определяли по тому, как ложится тень этого исполинского строения на город. Беренис еще ребенком вычитала, что это даже выше Стены, которая уступала башне всего на 100 футов. Кассиан рассказал ей, что если забраться на самую верхушку к шпилю, и хорошенько приглядеться, то можно даже различить очертания Стены. Беренис тогда днями напролет сидела на скользкой черепице, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в шпиль. Порывы ветра то и дело намеревались скинуть непоседливую девчонку с башни, но она не сдавалась, все пыталась рассмотреть очертания. После того, как она пожаловалась Кассу, что ничегошеньки не разглядела, он в ужасе спросил, на кой черт она сидела на крыше, мол, это же просто легенда. Сказочка, переходящая из уст в уста. И дал ей книгу о истории Башни, о легендах их собственного замка. Так Беренис стала пленницей историй, заключенных в книгах и впервые обрадовалась, что она знатная леди и может получить любую книжку, какую только пожелает. Скучным урокам по вышиванию она предпочитала теперь не только стрельбу, но и книги. Вышивание планомерно отдалялось в списке ее интересов все дальше и дальше, к неудовольствию матери. Но если лук и тренировки с ним отец и мать не одобряли, то чтение наоборот. Поэтому, чтобы избежать бессмысленного тыканья иглой в ткань, Беренис сбегала в огромную семейную библиотеку. Кассиан говорил, что библиотеки больше чем у них не существует во всем Вестеросе. Соперничать могла только та, что была в цитадели. Да и она находилась под патронатом Хайтауэров. Квентон не раз кичился тем, что может посещать ее, а Беренис искренне завидовала. Очередное глупое правило — девчонкам вход воспрещен, Квентон не уставал напоминать ей это, гордо закладывая пальцы за воротник, копируя манеру отца. Ноги давно привыкли к постоянным подъемам и спускам с башни, покои лордов и семьи издревле располагались почти на верхушке. Кто знает зачем, может, чтобы никто в семье не вздумал страдать от падагры или лениться. Работало это отменно, Беренис не знала ни одного хоть немножко толстого Хайтауэра. Во дворе уже все было готово, лошади нетерпеливо фыркали, слуги сновали тут и там, принося какие-то забытые мелочи, подвязывая нагруженные телеги, чтобы в пути ничего не выпало и не затерялось. Беренис скользнула мимо готовящейся процессии прямо в конюшню, чтобы попрощаться со Звездочкой и дать напоследок ей красное яблоко и кусочек колотого сахара. Та нетерпеливо фыркнула и боднула Беренис в плечо, будто бы недовольно, будто бы прекрасно понимая, что не скоро в следующий раз увидит хозяйку. Если увидит вообще. Глаза защипало, но Беренис упрямо сжала зубы. Слишком часто последнее время она позволяет себе эту слабость. Но горькое чувство тоски не уходило. Любимую кобылу никак нельзя было взять с собой, повести на турнир лошадь, принадлежащую Беренис без самой хозяйки, было бы слишком подозрительно. Она понимала это. Но не могла перестать чувствовать вину за то, что бросает такое дорогое ей существо. Это случилось не впервые, в прошлый раз, правда, она чувствовала такое по отношению к совсем другой лошади, которая ей даже не принадлежала. Но тогда грусть от разлуки внезапно уступила совсем другому чувству.

Утес Кастерли, 199 г.

Спустя пару дней Беренис снова заглянула в конюшню к Штормовому ветру. Конь сразу узнал её — ткнулся тёплым носом в ладонь, фыркнул довольно, будто бы спрашивал, куда она пропадала. Она прижалась щекой к его гриве, вдохнула знакомый запах лошадиного пота, сена и кожи. Она ласково погладила бок коня, чувствуя, как сердце тоскливо сжимает. Впервые в жизни она ощущала такую грусть из-за необходимости покидать Утес Кастерли. Удивительно, как многое может поменять всего одна встреча. Стук сапог по деревянному настилу конюшни раздался внезапно. Беренис отдёрнула руку, спряталась в тени, ближе к стене. Дверь денника отворилась. Уже знакомый ей рыцарь вошёл спиной вперёд, пятясь, чтобы протащить тяжесть. Рукава его рубахи были закатаны до локтей, открывая предплечья — сильные, с бугрящимися венами, мокрые то ли от пота, то ли от воды. В руках он держал огромное дубовое ведро, полное до краёв. Вода тяжело плескалась, расплёскиваясь на сено и его сапоги при каждом шаге. Он поставил его с глухим стуком, на мгновение задержав дыхание, и провёл мокрой ладонью по лицу, откидывая назад тёмные волосы неожиданно элегантно. Штормовой ветер довольно всхрапнул и ткнулся мордой ему в плечо. — Знаю, знаю, — голос рыцаря звучал низко, устало, но с той теплотой, с какой говорят только с любимыми животными. — Сейчас напою. Беренис затаила дыхание. Она смотрела, как он зачерпнул ковш, как вода стекала по его пальцам, падала обратно в ведро, и почему-то не могла отвести взгляд от этих рук. — Что, соскучилась, мелочь? — он усмехнулся и кинул короткий взгляд в её сторону, на угол, где она пряталась. Беренис дёрнулась, будто её застали за чем-то постыдным, но быстро взяла себя в руки. Выбралась из тени, старательно пряча смущение за напускной небрежностью, и потрепала Штормового ветра по холке. Конь даже ухом не повёл — жадно хлебал воду. — Разве что по нему, — буркнула она, кивая на жеребца. — Немножко. — Ну что ж, тогда, пожалуй, не буду тебе предлагать на нём прокатиться, — деланно равнодушно вздохнул он, но в глазах плясали смешинки. — Нет! — Беренис вскинулась, забыв про всю свою напускную невозмутимость. — Я передумала! Я очень по нему соскучилась! Рыцарь рассмеялся.

Старомест, 209 г.

Она ехала в самой последней телеге вместе с двумя болтливыми, как сойки пересмешницы, прачками, смущенным мальчишкой поваренком, который казался слегка обалдевшим от говорливости соседок. Около молчаливого возницы пристроился старый конюх — ворчливый дядька, но точно не злой. А впереди, насколько хватало глаз, тянулся обоз — кареты, повозки, всадники, пыльное облако над всей этой процессией. Из-за него первый день Беренис никак не могла перестать кашлять и чихать. Карета отца давно скрылась из виду, и Беренис впервые в жизни почувствовала себя… никем. Просто одной из многих в этом длинном хвосте, ползущем в сторону Эшфорда. Первый день был кошмаром наяву. Тряска телеги поначалу казалась совсем легкой и незначительной, но уже спустя пару часов спина начала болеть так, как никогда раньше. Беренис думала, что она будет готова к этому благодаря регулярным скачкам на Звездочке. Ничего подобного. Легкий ход ее лошади никак не мог сравниться с тем, как жестко подскакивала телега на каждой кочке. Она привалилась спиной к мешку с овсом. Рядом дремал старый конюх по имени Хоббер, изредка всхрапывая и вздрагивая. Напротив, прачки переглядывались, будто знали что-то, чего не знал никто вокруг и кидали на нее странные взгляды. — А этот откуда взялся? — шепнула одна из них, кивая на Беренис. — Кассианова приживала, — ответила вторая. — Говорят, сирота, взяли при конюшне. Беренис притворилась спящей, но сердце колотилось. Первое испытание и, кажется, она его прошла. К концу дня боль в спине стала настолько невыносимой, что ей хотелось в голос выть. Она даже позволила себе тихонечко всплакнуть, отвернувшись от всех. Раньше ей казалось, что она далеко не хрупкая и тонкая леди, что не знает мира за пределами несокрушимых замковых стен. Ей казалось, что она сильная, сильнее, чем думают все вокруг. Крепкая и выносливая. Насколько это возможно. Хватило всего одного дня в шкуре мальчишки сироты, чтобы понять — ни черта она не сильная и не крепкая. Видимо, кухарки все-таки подметили, что что-то не так. Может быть, сыграло что-то материнское или просто душевная мягкость. В какой-то момент Беренис почувствовала мягкое касание к плечу и перед глазами возникло яблоко. Красное. Ее любимое. — Первый раз в телеге, а? То-то я гляжу, тебя на каждой кочке перетряхивает. Ты держись за борт покрепче и ноги не скрещивай — спина меньше болеть будет, — участливо произнесла прачка, суя Беренис в руки яблоко, будто бы в такой простой и понятной попытке утешить. Она улыбнулась, откусывая большой кусок. После долгой дороги в животе урчало так, что, наверное, весь обоз слышал. — Спасибо, — с набитым ртом поблагодарила она, снова вгрызаясь в яблоко. — Да не благодари, ешь давай. А то смотреть больно, — мягко проворчала женщина. — Я Мэг, кстати. А ты кем будешь? Беренис на секунду растерялась, перебирая варианты. Выдуманное заранее имя напрочь вылетело из головы из-за усталости и ноющей боли в теле. — Я… Рен, — с губ сорвалось сокращение собственного имени. Так, наверное, будет даже проще. Легче. Так она не потеряет себя, даже когда сбежит. Она лишится фамилии, дома, семьи, но маленькая часть останется. А потом была первая ночевка под звездами. На слуг комнат в трактире не хватило, поэтому на лугу неподалеку от телег развели костер. Кухарки суетились вокруг котелка с нехитрой похлебкой, а конюхи достали откуда-то бутыль со странного цвета жидкостью и потихоньку попивали оттуда. Беренис улеглась на траву, глядя на небо. В Староместе, после прочтения какого-то романа о пиратах с железных островов, Беренис часами смотрела на звезды, сопоставляя их с картами, пытаясь понять, как же моряки по ним ориентируются. Тогда звезды были просто звездами. А теперь они были яркими. Близкими. Настоящими. Как и мир вокруг перестал быть декорацией. Он стал реальным, и теперь Беренис сама принимала решения. Вдруг боль во всем теле, тряска телеги, скудная еда стали чем-то другим. Не временным неудобством. Слово вертелось на кончике языка. Свобода. Вот что это такое. Одна звезда вдруг сорвалась с неба стремительной вспышкой. Беренис улыбнулась, на секунду закрывая глаза. Она слышала, что в такие моменты нужно загадать желание. Глупо просить что-то обычное или осуществимое. И она загадала самое невероятное, что только могла: сохранить и свободу, и семью.

***

Дни шли, потихоньку она привыкала к усталости и тряске. Привыкала к постоянному запаху пота, конского навоза, дыма от костров, жареного мяса на придорожных ярмарках. Но вот к чему привыкнуть было невозможно — это будто бы ожившие строки из книг, проплывающие мимо в пути. То, о чем она только читала в старой библиотеке при свечах, то, что было лишь буквами на бумаге теперь оказалось прямо перед глазами. Вот справа вдалеке возвышается грозными башнями замок Белой Рощи. Беренис читала, что он годами принадлежал дому Пиков, пока однажды Кассиан не рассказал, что замок отняли за участие в том кровавом восстании Блэкфайра. И река Мандер. Величественная, огромная, с медленным течением и коварными отмелями. Ни чета Медовичке, реке, на которой стоит Старомест. А ведь та была одной из крупнейших рек Простора. Мэг весело фыркала, глядя, как Беренис с открытым ртом смотрит на все вокруг, захлебываясь от восторга. Даже молчаливый конюх Хоббер посмеивался в усы, глядя на нее как-то по-отечески. — Зеленый ты совсем, малец. Я в твои годы уже по всему Простору мотался. И при лордах, и без лордов, и на турнирах бывал… — Он мечтательно прищурился, глядя куда-то вдаль, мимо проплывающих полей. Беренис насторожилась. — На турнирах? — А то! — Хоббер довольно крякнул. — Я ж при конюшне смолоду. Довелось мне как-то в Харренхолле лошадок обихаживать. Говорят, тот турнир сам король затеял, да только я короля не видал — мне бы со своими управиться. А вот рыцарей — тех я насмотрелся. Он замолчал, словно вспоминая, и Беренис не выдержала: — И какие они были? — Всякие, — усмехнулся Хоббер. — Один важный, как павлин, другой злой, третий трусоватый. Но был один… — Он прищурился, и в его голосе появилась тёплая хрипотца. — Молодой ещё, чернявый, из Баратеонов. Лорд Штормовых Земель, а может, сын его — сейчас уж не вспомню. Беренис замерла. — И что он? — А то, что он, милок, в седле сидел — будто родился там. И самое главное — смеялся. Представляешь? Все рыцари — морды каменные, сосредоточенные, а этот… Как копьё опустит, как в атаку пойдёт — и ржёт, как жеребец! — Хоббер негромко хохотнул, качая головой. — Мы, конюхи, тогда переглядывались: «Чего это он?» А старый Роббет, да примут его Семеро, сказал: «Это, парни, значит, что смерти он не боится. Тот, кто смеётся в бою — тот либо безумец, либо родился с мечом в руке». Беренис вздрогнула. Смеющийся рыцарь. Тот самый, о котором Кассиан рассказывал ей в детстве. Она слушала эти истории, затаив дыхание, а потом долго представляла, каково это — мчаться на коне и смеяться. Втайне, конечно. Признаваться в таком было глупо. — И он побеждал? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Всегда, — кивнул Хоббер. — Я сам видал: выбил из седла троих подряд. А на четвёртом у него копьё сломалось, так он меч выхватил и пешего того рыцаря заставил сдаться. И всё со смехом, представляешь? Как будто не битва, а забава. — А как… как его звали? — спросила Беренис, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Хоббер почесал бороду. — Баратеон, я ж говорю. А имя… Лорд Лионель, кажись. Да, точно, Лионель. Я потом ещё слыхал — его так и прозвали, Смеющийся Шторм. Потому что он из Штормовых Земель и смеётся, как безумный. Лионель. Беренис повторила про себя это имя. Просто чтобы запомнить. — А ещё… — Хоббер понизил голос, хотя вокруг никого не было, только скрип колёс да редкие крики возниц. — Был у нас случай. Один лорд, местный, зазнался сильно. Побил своего оруженосца ни за что — мальчишку лет тринадцати, прямо при всех. Ну, побил и побил, дело житейское, кто ж вмешается? А этот, Лионель, подошёл. Спокойно так. Говорит: «Вы, я погляжу, из тех храбрецов, что выбирают противников по размеру. Чем меньше — тем лучше?» Тот аж поперхнулся. А Баратеон взял мальчишку за плечо, поднял, отряхнул и увёл с собой. Сказал: «Будешь у меня служить, если хочешь». И ведь взял! Мальчишка тот потом при нём оруженосцем и остался. Я его через пару лет видел — счастливый ходил, как пёс, которого с мороза в тепло забрали. Беренис хмыкнула. Джоелу такое и в голову бы не пришло. Этот хоть мальчишку пожалел, а тот бы сам добил. — Правда что ли? — А то вру я, что ли? — обиделся Хоббер. — Своими глазами видел. Такой человек, милок, за ним хоть в пекло. Потому что он не только на коне горазд, но и по-людски поступает. Телега подпрыгнула на очередном ухабе, и Хоббер охнул, хватаясь за спину. — Эх, старость… А ты чего притих? — Ничего, — Беренис пожала плечами, чуть улыбаясь. — Просто история хорошая. — То-то же, — довольно кивнул конюх и, покопавшись в мешке, протянул ей чёрствый кусок хлеба. — На, пожуй, парень. Дорога долгая. Беренис взяла хлеб, отщипнула краешек. Лионель Баратеон. Смеющийся Шторм. Глупо, но от истории стало чуть светлее внутри. Наверное, просто от того, что в мире есть кто-то, кто заступается за мальчишек. Она мотнула головой, отгоняя лишнее, и принялась за хлеб. До Эшфорда ещё трястись и трястись.