Баллада о лучнице и шторме

Беренис вдохнула свежий ночной воздух полной грудью. Слова Кассиана зацепили ее. Может все это и правда слишком глупо, может ей и нужно было не высовываться, притворяясь тупой и ничего не понимающей. Так точно было бы куда проще, она не привлекла бы никакого внимания и это, в общем-то, было бы правильно. Но почему-то от одной мысли, чтобы показаться Лионелю Баратеону идиоткой, в ее случае идиотом, становилось тошно. Мама всегда говорила, что ее гордость одновременно и лучшая и худшая ее черта. В этом она оказалась права. А отец всегда говорил так про любопытство, которое сгубило не одну кошку. Черта, которой у Беренис также было в избытке. Вот и сейчас она услышала в шатре музыку, которая становилась громче и ритмичный топот. Похоже, внутри начались танцы. Она не смогла удержаться и заглянула обратно внутрь. Внутри все переменилось. Двое музыкантов — один с лютней, а другой с дудочкой, заиграли что-то быстрое, заводное, а шатер загудел, присоединяясь к танцам. Лорды и их спутницы кружились: кто-то ловко, кто-то неуклюже от количества выпитого вина, но все с одинаковым упоением. Воздух пах вином, потом и чем-то странным, чего не бывает на замковых пирах, проходящих обычно чинно и скучно. Тут стояло настроение какого-то праздника, какой бывает только в те особенные ночи, когда время теряет счет. А потом в центре Беренис вдруг увидела их. Лионель и тот великан Дунк. Тот самый, что помог ей с ведрами сегодня. Они не танцевали, как все остальные. Они сражались. Лионель налетел на Дунка с размаху, наступив ему на ногу не случайно, а нарочно, с вызовом, который было невозможно не заметить. Дунк охнул, но не упал. Затем отскочил в сторону и в его глазах вдруг зажглось что-то, похожее на азарт. Лионель громко и пьяно рассмеялся, а потом снова бросился вперед. На ум пришло забавное сравнение. Как-то на охоте Беренис увидела, как олени налетают на своих соперников, яростно бодаясь рогами и тесня в сторону, конкурируя за лидерство в стаде. Улыбка сама собой появилась на губах. Лионель Баратеон в этот момент полностью оправдывал герб своего дома. Они кружились, сталкивались и расходились. Лионель был быстрым, как искра, а Дунк крепкий, как скала, но оба двигались в такт музыке и все это было похоже на игру — опасную, красивую, почти дикую. Лионель то наскакивал, то отступал, дразня противника своей легкостью, а Дунк, казалось бы, огромный и медлительный, вдруг оказывался там, где его не ждали и наступал с таким же напором. Они сталкивались плечами, их смех звенел, как разбитое стекло. Беренис не могла пошевелиться, жадно наблюдая за происходящим, пока внутри зарождалось что-то горячее. Она видела, как вокруг них расступаются люди, как кто-то хлопает в такт, и все не отрывали глаз от этой странной, бешеной пляски. Она видела, как Лионель запрокидывает голову, как свет ламп падает на его лицо и волосы в небрежном беспорядке, на смеющиеся глаза и сумасшедшую улыбку. Что-то внутри дрогнуло так, будто бы кто-то тронул внутри нее струну, о существовании которой она и не подозревала. Кровь начала приливать к щекам, когда ее взгляд прошелся по его плечам и рукам. Ее завораживало, как он двигается — свободно, бесстрашно, как будто бы весь мир принадлежал ему и в голову начали лезть мысли, которых не должно было быть. Беренис выскользнула обратно на свежий воздух и быстрым шагом пошла к своему шатру. Щеки все также горели, а дыхание было неровным. Она думала, что ночной воздух поможет ей избавиться от этой обжигающей волны, прокатывающейся по венам. Но ей не помогало. Ей совершенно ничего не помогало, потому что картина того танца все еще стояла у нее перед глазами. Картина не ушла даже когда она закуталась в одеяло на своей скромной койке. И когда зажмурилась, пытаясь думать о другом. Чертов Лионель Баратеон не пожелал уходить из ее мыслей, даже когда она наконец уснула. И во сне он улыбался ей. Наутро, когда солнце только начало золотить верхушки шатров, Беренис уже напоила лошадей, устало отряхнув руки. По-немногу она привыкала к работе, а Хоббер, глядя, как она мнется, отпустил ее на часок побродить. Беренис благодарно улыбнулась ему, едва удержавшись от дурацкого желания чмокнуть ворчливого, но такого доброго старого конюха в щеку. Чем-то он напомнил ей ее старого Лейтенанта Торрона. Возможно именно из-за этих мыслей ноги как-то сами привели ее к стрельбищу, которое она заметила недавно. Площадка, обнесенная низким плетнем, расположилась на отшибе, подальше от шатров знати. За забором с десяток мужчин, судя по одежде младшие лорды или сыновья знатных домов, упражнялись в стрельбе из лука. Мишени из соломы и досок были установлены в тридцати, сорока и пятидесяти шагах. Беренис повисла на плетне, не в силах отвести взгляд. Как же она скучала луку. По любимому и привычному ощущению тяжести в руках и тетивы, ложащейся на подушечки пальцев. — Эй, парень! — вдруг окликнул ее один из них: седой, с обветренным лицом, изрезанным морщинами. — Чего стоишь? — Смотрю, — ответила Беренис, подходя ближе. — Смотреть — это не стрелять, — усмехнулся седой. — А ну, давай, попробуй. Или слабо? Беренис ради осторожности хотела было отказаться, но руки сами потянулись к луку, не в силах отказаться от искушения. Все равно ведь никто не видит? Можно разочек. Она взяла предложенный лук. Он был грубый, неподогнанный, с тугой тетивой. Взвесила его на руке. — Не мой, — вздохнула она, а седой мужчина хохотнул. — Ну еще бы. Ты покажи сначала, что умеешь, а потом уж жалуйся. Беренис усмехнулась, принимая вызов. Встала в стойку, натянула тетиву и пустила стрелу. Она вошла в мишень чуть выше центра, расщепив солому. Мужчины переглянулись. — Неожиданно, — хмыкнул седой. — Еще раз. Беренис повторила, на этот раз учитывая особенности лука, и стрела легла в яблочко. Она довольно улыбнулась. — Ах ты ж… — седой покачал головой. — Откуда такой? — У лорда Кассиана служу. Пару раз пробовал стрелять. — Пару раз? — хмыкнул кто-то из мужчин. — За пару раз такому не научишься. Беренис пожала плечами, пряча улыбку. Ей было приятно. Впервые она оказалась на своем месте, там, где ей не нужно прятать самое любимое дело в жизни. — Хайтауэров значит, — кивнул седой, тут же объясняя: — У них там, в Староместе, хорошие лучники. В этот момент к забору подошел другой мужчина, видимо, наблюдавший за происходящим. Плотный, с богатой перевязью на поясе, сразу видно, что не из простых. — Слушай парень. Если надоест при своем лорде, приходи ко мне. Мне нужны хорошие лучники. Беренис удивленно подняла брови. — Вы не шутите, милорд? — А почему нет? — усмехнулся он. — Талант везде нужен. Запомни мое имя — Лорд Окхарт. Если что, ищи меня в лагере. Беренис кивнула, чувствуя, как внутри разливается странное, пьянящее чувство гордости. Ее заметили и оценили. Оказывается, это приятно до одури. В голове мелькнула мысль, что если и придется бежать, то можно хотя бы не в пустоту. Это подобие плана помогло ей ощутить какую-то внутреннюю уверенность, что она справится. В любом случае. Она отошла в сторону, обдумывая и прокатывая в уме новую мысль, но стрельбище не покинула. Позволила себе понаблюдать, как мужчины стреляют, спорят, смеются. Было в этом что-то умиротворяющее. Пока поток мыслей не прервал разговор, а Беренис, из любопытства навострила уши, услышав одну фамилию. Таргариены. — Слышали, что Таргариены пожаловали? — сказал один из лучников. Слышно было не очень отчетливо, поэтому Беренис, делая вид, что присматривается к своей мишени, подошла чуть ближе. — И что с того? — отозвался другой, прицеливаясь. — Драконов у них нет, одно имя только и осталось. — И то спорное, — хмыкнул третий. — После Блэкфайра один черт разберет, кто есть кто. — Да что там говорить, — махнул рукой первый. — Деймон Блэкфайр был не просто бастардом, я слыхал, что он то может и быть настоящим наследником. Эйгон сам виноват, что столько ублюдков наплодил. — Мне лично насрать, кто из них посадит свою задницу на трон, лишь бы спокойно было, — покачал головой тот седой, что позволил Беренис пострелять. — А так что, многие дома до сих пор не оправились от этой войны проклятой. — А нечего было метаться, как угорелые, туда-сюда. В жопе то те, кто поставил на обе стороны, вроде Ха… — лучник не договорил, его товарищ вдруг дернул его за рукав, кивая на Беренис, которая усиленно делала вид, что уставилась на других стреляющих. — Ладно, хватит болтать. Этим дело не изменишь. Седой покосился на нее, нахмурился и отошел вместе с остальными к другой мишени. Беренис посмотрела им вслед и пошла прочь со стрельбища, на котором вдруг стало некомфортно. В голове уже крутилась мысль: «Почему они замолчали, посмотрев на нее?». Она знала о мятеже немного. Дома об этом молчали, будто бы взяв обет. Отец хмурился, когда речь заходила о тех годах и спешил перевести разговор. Кассиан тоже не любил вспоминать. Беренис чувствовала, что за этим молчанием что-то стоит, но никогда не спрашивала. Может зря. Может быть стоило. Беренис вздохнула и побрела обратно к шатрам. Нужно было возвращаться к делам, Хоббер дал ей только час, а подставлять старика не хотелось. Да и под конец дня нужно было зайти к Кассиану, он попросил заняться его мечом, который ждал чистки.

***

Вечер опустился на лагерь тяжелым бархатным плащом, когда Беренис устроилась в шатре Кассиана с его мечом на коленях. Впервые с начала этого долгого пути она почувствовала себя как дома, примостившись на теплых шкурах, уютно поджав ноги. Некуда было спешить, не нужно было прятаться или притворяться. Оружие пахло железом, дорожной пылью, и она водила масляной тряпицей по клинку размеренно, почти медитативно, счищая любой намек на грязь, и следила за тем, как неровный свет свечей скользит по стали. Кассиан сидел за складным столом, склонившись над пергаментами, и иногда отхлебывал пряное вино из кубка. Беренис было попросила глоточек, просто так из вредности, чтобы посмотреть на реакцию Кассиана. Но тот вздохнул с такой вселенской усталостью, видно не мог выкинуть из головы недавнее происшествие в шатре Баратеона, что Беренис оставила эту шутку. В шатре было тихо и мирно, как во чреве корабля, который замер в штиль перед бурей. Где-то в глубине души Беренис чувствовала наступление этого шторма, будто бы тучи сгущались где-то над головой. Она поежилась, продолжая начищать оружие. — Ты сегодня молчалива, — заметил Кассиан, не поднимая головы. — Кажется, теперь я начинаю ценить тишину и спокойствие, — ответила Беренис, проводя тряпицей вдоль лезвия. — Вовремя ты, — усмехнулся Кассиан. Откуда-то снаружи раздалось пение ночных птиц и Беренис прислушалась, отрываясь от работы. Она никогда не слышала этого в Староместе. Покои лордов располагались высоко в башне, куда не долетали никакие звуки природы: стрекот кузнечиков, заливистое пение соловья или шум листвы. Зато это с лихвой искупали грозы. Их звуки были куда отчетливее с высоты, особенно гром. Он порой грохотал, сотрясая стены, настолько оглушительно, что оставался эхом в ушах надолго. А дождь лупил в окна так остервенело, будто пытался выбить все стекла, врываясь в исполинское строение, которого не должно было быть там. Беренис любила грозы. Порой она открывала окна в своих покоях, давая дождю проникнуть, чувствуя, как сердце колотится в груди, как пойманная птица от каждой кривой, словно ведьминская иссохшая рука, ослепительной молнии. Вряд-ли она снова почувствует это. — Касс, — окликнула его Беренис. — Ты говорил с отцом? О браке? Кассиан медленно отложил перо и потер переносицу. Жест, который она знала с детства. Он всегда так делал, когда предстоял особенно трудный разговор. — Джоел приходил к отцу. Я присутствовал. Беренис подняла глаза. — И что? — Джоел настаивает. Он вежлив, правилен, строит из себя героя романтика, мол, влюбился в тебя еще в детстве. Подонок… — слова звучали так, будто были приправлены лошадиной дозой яда, а по скулам Кассиана ходили желваки. Беренис чуть приподняла брови. Брат обычно не позволял себе ругательств в ее присутствии. — Но отец… он тянет. Не говорит на да, ни нет. Отвечает, что нужно подумать, что брат — дело серьезное. — Ты думаешь, он не хочет этого брака? — Беренис почувствовала, как внутри затеплилась робкая надежда. Кассиан снова вздохнул, будто бы пытаясь подобрать верный ответ, а Беренис вдруг почувствовала странное ощущение, которое она пока не могла обличить в слова. — Я говорил с ним. Он знает о слухах, о том, на что способен Джоел. Отец не хочет для тебя такой судьбы. Но есть обстоятельства, которые не дают ему выбора. Которые заставляют его так поступать, и мы пытаемся это решить, Рени. Наконец это странное ощущение поддалось описанию. Касс недоговаривал. Впервые в жизни он не рассказывал ей всего, намеренно утаивая. Это вдруг отдалось болезненной занозой в сердце. Она всегда думала, что их отношения построены на безграничном доверии, брат был единственным, кому Беренис могла рассказать все и она считала, что он относится к ней также. — Кассиан, ты скрываешь что-то от меня, я не дура, — вместе с обидой вдруг пришла и злость. Это ведь касается ее напрямую! — Рени, я… — Касс выглядел абсолютно беспомощно, будто бы весь этот разговор причинял ему боль. Беренис показалось, что вот-вот и он все-таки расскажет, но в этот момент полог шатра откинулся и внутрь шагнул Лионель Баратеон. Беренис испуганно дернулась, тут же возвращаясь к клинку, усиленно делая вид, что ее тут не существует, будто бы она такой же элемент интерьера, как и письменный стол. Вряд-ли он слышал их разговор, но навязчивая мысль все никак не могла выйти из головы. Кассиан же принял невозмутимый вид так легко, будто бы практиковался в этом ежедневно. Она не смогла удержаться, бросая косой взгляд из-под ресниц на Баратеона. Он был без плаща, в простой темной тунике, похожий на большого хищного зверя. Движения казались ленивыми, но в этой демонстративной ленности чувствовалась пружина, готовая распрямиться в любой момент. Он взял с подноса кубок, налил себе вина, не спрашивая разрешения, и опустился на скамью напротив Кассиана. — Я подумал над твоей просьбой, — сказал он, делая глоток вина и откидываясь назад. — И? — Кассиан посмотрел на него в упор. — Я могу помочь, но мне нужно время. И кое-что… выяснить. — Что именно? — Пока не скажу. — Лионель усмехнулся той своей усмешкой, которая, по мнению Беренис, не сулила ничего хорошего. — Доверяешь? Кассиан помолчал, напряженно крутя в пальцах перо, но потом все же кивнул. — Доверяю. — Тогда подожди. А пока что можешь написать лорду Редвину о том, что… Беренис все это время усиленно прислушивалась к разговору, поэтому не смогла не вздрогнуть, когда внезапно в шатер снова ворвались. На этот раз сын одного из мелких лордов. — Лорд Кассиан, вас вызывает Лорд Хайтауэр! Кассиан кивнул, поднимаясь с места, допил залпом содержимое своего кубка и кивнул Лионелю: — Не знаю сколько времени это займет… — Я допью твое вино и напишу указания для письма, дожидаться не стану, уж прости, — прервал его Лионель, а в уголках губ опять мелькнула тенью улыбка. Кассиан фыркнул, покачав головой и вышел из шатра, перед этим кинув обеспокоенный взгляд на Беренис. Полог упал, отрезая уличный шум. В шатре остались только свечи, вино, сталь на коленях Беренис и Лионель. Она не могла сказать была ли рада последнему. Он вызывал в ней смешанные чувства опасения, интереса и чего-то еще, что она не могла описать, потому как до этого ни разу в жизни не испытывала подобных чувств. Что-то пряное, совсем как вино, которое он пил. Лионель молчал несколько мгновений, разглядывая ее. Тишина была густой и осязаемой. Беренис макушкой чувствовала его взгляд. Не тяжелый, скорее острый, как лезвие. Внимательный. Слишком внимательный. Она продолжала чистить меч, стараясь не выдать волнения. — Из какой ты деревни, воробей? — спросил он, как ни в чем не бывало, отхлебывая вино. Она на секунду замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар. Думать дольше секунды — уже подозрительно, поэтому назвала первую, что пришла на ум. — Из-под Медовички, милорд. Старые дубы. — А, знаю, — кивнул Лионель. — Там еще мельница стоит? Старая, с провалившейся крышей? Беренис почувствовала, как внутри все оборвалось. Она понятия не имела, есть ли там мельница. Она никогда не бывала там. Оставалось только надеяться, что в этом вопросе не было подвоха, лишь праздный интерес. Как же глупо было на это надеяться, но у нее не было выхода. — Да, милорд, — сказала она, надеясь, что голос не дрогнет. — Та самая. Лионель смотрел на нее долгим взглядом, в котором было не определить намерений. Потом усмехнулся и отвел глаза. — Жаль, что сгорела, — сказал он. — Красивые там места. Беренис выдохнула, но рано. — А ты, воробей, — продолжал он, не глядя на нее, — когда-нибудь держал в руках меч не для чистки? На секунду Беренис захотелось проткнуть себя этим мечом прямо сейчас, чтобы уйти от всех этих вопросов, заставляющих ее сердце вырываться из груди. Хотя, может ей не потребуется убивать себя. Может быть еще парочка вопросов и ее сердце само разорвется, избавив ее от проблем. — Приходилось, милорд. Лорд Кассиан учит меня. Она слышала, что брат учил оруженосцев владению оружием, так что ответ должен быть верным. Пекло, она не думала, что ей потребуется знать все это. — Учит, значит. — Он кивнул, и в его голосе зазвучала ленивая задумчивость, которая была страшнее любого крика или подозрения. — Наверное и из лука стрелять умеешь? Пальцы Беренис, которые аккуратно вели тряпицу вдоль лезвия, дрогнули. Только на миг, но этого хватило. Она почувствовала, как сталь скользнула под ее рукой, вовремя успела перехватить меч, чтобы не порезаться. Слишком меткое попадание для очередного выстрела в небо. Он не просто болтает. Он ищет. Ищет трещину в её легенде, маленькую щель, куда можно вставить коготь и начать расковыривать. — Немного, — сказала она, прикладывая все усилия, чтобы голос звучал ровно. — В деревне мальчишки иногда стреляли. Я смотрел. — Смотрел, — повторил Лионель и в его голосе Беренис услышала любопытство, такое острое, как меч, который она сейчас чистила. — И тренировался, наверняка. Тайно, по ночам, пока никто не видел. Это был не вопрос. Это было утверждение. — Изредка, милорд, — ответила Беренис, находя в себе силы поднять на него глаза. — Деревенским мальчишкам негде и некогда учиться открыто. — Это правда, — согласился он. Он замолчал и Беренис почувствовала, как он изучает ее. Не лицо, не одежду. Будто бы что-то другое, скрытое внутри. Беренис поежилась. Лионель отставил кубок и поднялся со скамьи. На секунду она подумала, что сейчас он уйдет и ее затопило ощущение облегчения, почему-то смешанного с неожиданной досадой. Но он не ушел. Подошел к ней ближе, садясь напротив на корточки. Потом его взгляд упал на ее руки, и он вдруг усмехнулся — коротко, почти беззвучно. — Дай-ка посмотрю, — сказал он, протягивая руку. Беренис чуть нахмурилась. Зачем это ему? Она было начала поднимать меч с колен, чтобы отдать его Лионелю, когда он молча перехватил ее руку, поднимая к свету. Меч, за ненадобностью, тихо шлепнулся обратно на колени. А Беренис замерла. Ее ладонь оказалась в его руках — больших, теплых, с длинными пальцами, которые явно больше привыкли держать меч, чем что-то более хрупкое. В тот же миг она почувствовала это. Жар. Не просто тепло, а живой, пульсирующий огонь, который побежал от ладоней куда-то вверх, разлился по груди, спустился ниже, сворачиваясь тугим узлом где-то в животе. Она никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Конечно, ее касались мать, Тея, Кассиан, когда обнимал. Но все это было не так. Не то. Он повернул ее руки к свету и свечи выхватили из темноты каждую линию, каждую мозоль и неровность. Беренис боялась дышать, казалось, любой вздох может выдать происходящую внутри бурю. Она чувствовала, как бешено колотится сердце, как кровь приливает к щекам и надеялась, что в полумраке это не заметно. — У деревенских мальчишек, которые с детства таскают ведра и чистят конюшни, руки другие, — сказал он тихо и задумчиво. — Грубые. Короткие пальцы. сбитые костяшки, мозоли на ладонях — там, где веревка дерет. Он провел большим пальцем по ее ладони, показывая, где именно не находит нужной мозоли, а Беренис внезапно почувствовала, как по спине пробежала дрожь — не от страха, а от чего-то другого, что никак не желало укладываться в голове. — А у тебя, воробей, — продолжал он так спокойно, будто говорил о погоде, — пальцы длинные, тонкие. И мозоли на подушечках. Там, где ложится тетива. И на среднем пальце, вот здесь, — он легонько коснулся ее пальца и Беренис показалось, что этот маленький жест обжег ее, оставив след, который, наверное, не сотрется никогда, — мозоль от пера. От письма. Долгого и старательного. Он отпустил ее руки и Беренис бессильно опустила их на колени, чувствуя, как они дрожат. Внутри все еще пульсировал жар, а ладони, в местах, где он касался, горели. Ей казалось, что он должен слышать стук ее сердца, так оглушительно оно барабанило в грудной клетке. — В той деревне, откуда ты родом, должно быть, и мейстер свой был, и бумага с перьями не переводилась. Он взял кубок, сделал глоток, и в тишине шатра этот звук показался Беренис оглушительным. Она не могла оторвать взгляда от него, сжимая пальцами злосчастную тряпицу. Их с Кассианом план дал первый прокол. Но как они могли предусмотреть, что Лионель Баратеон захочет рассмотреть ее руки и найдет несоответствия? Это было до смешного неожиданно. И несмотря на досаду, Беренис вдруг почувствовала укол… уважения? Он был умен. Внимателен. Проницателен. — Ты не боишься меня, — сказал он, и это был не вопрос. Констатация, произнесенная с легким, почти неуловимым удивлением. Беренис задумалась. Вероятно, должна была, учитывая, что он только что поставил под сомнение ее статус, происхождение и легенду. Что подозревает ее, одни боги знают в чем. Она лишь могла надеяться на то, что он догадался лишь о крупицах. Но боится ли? — Нет, милорд, — честно ответила Беренис, встречая его взгляд. И добавила, чувствуя, как слова срываются с губ сами собой, без разрешения: — А должен? Хотелось бы знать. Червячок волнения заворочался в груди. Узнай он правду, сдал бы ее на руки отцу или все же нет? — Пожалуй, нет, не должен, — сказал он спустя пару секунд и волнение отступило. — Но ты слишком смелый в словах, воробей. Это прозвучало почти как совет или предостережение, и Беренис замерла на секунду, а потом пожала плечами. — Я просто говорю то, что думаю, милорд. Это не смелость, а привычка. — Опасная привычка, — заметил Лионель. — Возможно, — согласилась она. — Но ложь требует памяти. А правда — только мгновения. Он поднял глаза и в них мелькнуло что-то новое. Не насмешка, не любопытство, а что-то похожее на одобрение. — Ты не простой оруженосец, вот твоя единственная ложь, — сказал он тихо, и ей показалось, что время замерло. — И я узнаю почему. Лионель поставил кубок, поднялся и вышел из шатра не попрощавшись. Беренис выдохнула, ощущая, как будто что-то тяжелое свалилось с ее плеч. Она посмотрела на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно и неудержимо. Но внутри, где-то глубоко, все еще горел тот самый жар — медленный, тягучий и очень опасный. Беренис вспомнила его пальцы на своих ладонях, его голос — тихий, вкрадчивый, и жар снова свернулся в клубок в животе. Она смотрела и думала о том, что страх и желание, оказывается, так похожи. И от обоих почти невозможно избавиться. Кассиан вернулся, когда у Беренис наконец получилось унять дрожь в руках и справиться с жаром. Но брат слишком хорошо ее знал. Его цепкий взгляд тут же увидел растерянность и беспокойство в ее глазах. Он прищурился, смотря пристально. — Что случилось? Беренис откашлялась, пытаясь восстановить севший голос. — Лионель подозревает, что я не оруженосец. Руки у меня, оказывается, не соответствуют, — ответила Беренис, не поднимая глаз. Кассиан выдохнул. — Это плохо. Если он начнет копать… — Он уже начал, — перебила Беренис, вспомнив отчетливо его слова. — Тогда нам нужно быть осторожнее, ты должна реже попадаться ему на глаза. — Как будто бы это поможет, он упрямый и любопытный. — фыркнула Беренис. — Может и не плохо будет, если он узнает. — Посмотри на себя, из-за него ты уже готова потерять голову. Голос Кассиана был неожиданно резким и раздраженным. Беренис вскинула голову, будто бы он ее ударил и непонимающе уставившись на брата. — Что ты этим хочешь сказать? — А то, что для него ты просто загадка. Интересная и занимательная. Но когда он поймет кто ты и для чего ты тут, его любопытство угаснет, а ты останешься с разбитым сердцем. — С чего ты вообще взял, что у меня будет разбито сердце? — спросила Беренис хмуро, а голос вдруг предательски дрогнул. — Я не слепой. Я видел, как ты смотрела на него в шатре, когда он танцевал с Дунканом, — сказал Кассиан, явно заводясь. Беренис еще не видела его таким. — Ты стояла у входа и пялилась, как на привидение. Я думал, что ты сейчас в обморок упадешь. Беренис сжала губы в ниточку и ощутила, как против воли кровь приливает к щекам. — Неправда! Это просто… это было необычно. — Необычно, — усмехнулся Кассиан. — Да ты покраснела. — Прекрати. — А что? Правда глаза колет? — Ты ничего не знаешь, — слишком резко ответила Беренис, убирая меч с колен. — Достаточно того, что я вижу. А вижу я, как ты смотришь на него, будто он твоя последняя надежда. Будто ты влюбилась в него, — каждое слово Кассиана рубило по ней, словно острым мечом. Она выдохнула резко, выпустив весь воздух из легких, впившись в Кассиана взглядом. — Ты понятия не имеешь, что я чувствую. Он засмеялся и Беренис почувствовала в этом смехе издевку. Этот смех стрелой попал прямо в сердце. Она не видела Кассиана таким, не знала, что он может быть таким. — Ты сама хоть понимаешь, что с тобой творится? — спросил он и Беренис вздрогнула от того, каким его голос стал жестким, почти что грубым. — Ты знаешь его всего каких-то пару дней, а уже готова бросить к его ногам свою жизнь? Или, может, думаешь, что он на тебе женится, если узнает правду? Беренис вскинулась, чувствуя, как все внутри переворачивается, оставляя осадок обиды. — С чего ты это взял? — выпалила она и тут же добавила язвительно: — А я, видимо, настолько плоха, что даже твой друг не захотел бы на мне жениться, да? Она произнесла это и моментально поняла, насколько жалко это звучит. Эти глупые, наивные слова повисли в воздухе, словно она снова была маленькой девочкой, которая верит в сказки и спрашивает у брата, почему в этой конкретной не может быть хорошего конца. Хуже стало, когда она вдруг различила в глазах Кассиана не раздражение, а жалость. Тихую и горькую. Она разозлилась на себя за то, что ляпнула эту чушь. Разозлилась на Кассиана, который так просто и быстро заставил ее чувствовать себя такой неправильной, не нужной и не вписывающейся. Видимо, на ее лице отразились все оттенки мыслей, потому что голос Кассиана тут же стал тише, но не мягче. — С тобой все в порядке, Беренис, не дури, — сказал он. — Я просто знаю его куда лучше, чем ты. Лионель не из тех, кто связывает себя браком, уж поверь. Уже много лет он твердит о каком-то обещании, которое дал девушке. Может ее и вовсе не существует, просто пустые слова, лишь бы оттянуть момент свадьбы. А даже когда он все-таки решит жениться, то на той, кто принесет выгоду его дому. А это уж точно не дом Хайтауэров, учитывая, в каком мы положении. Беренис замерла, смотря на брата чуть прищурившись. Тот явно жалел о последней фразе, потому что сболтнул лишнего. И если час назад Беренис готова была отпустить эту тему, доверившись ему, то теперь она была слишком зла, чтобы оставлять это без внимания. — И в каком же это мы положении? — спросила Беренис, и ее голос стал холоднее самой страшной зимы за Стеной. — Не бери в голову, — отрезал он. — Кассиан, — голос ее стал тверже. — Тебе лучше сказать мне сейчас все, поверь. Видимо, на ее лице отразилось что-то такое, что брат понял — она не шутит. Он помолчал, а потом выдохнул неохотно: — У отца проблемы. После мятежа Блэкфайра дом потерял много. Слишком много. И твой брак с Ланнистером — это не просто прихоть. Это… необходимость. Беренис смотрела на него, чувствуя, как внутри все леденеет. Разговор лучников внезапно стал кристально понятным. Еще бы. Мальчишка Хайтауэров не должен был услышать, как другие лорды обсуждают их бедственное положение. Семеро, насколько же плохо все было? Сколько еще тайн она не знала? — Ты знал? — спросила она тихо. — Знал и молчал? — Не хотел тебя пугать. — Пугать? — Беренис невольно повысила голос. — Ты врешь мне, Касс. Ты требуешь, чтобы я была осторожна, чтобы не раскрывала правду, а сам молчишь о том, что наша семья на грани? — Не на грани, — возразил он. — Но близко к ней. Отец ищет выход. Он тянет время с Ланнистером, потому что… — Потому что не хочет меня отдавать ему? — перебила Беренис с явным ядом в голосе. — Или потому что надеется на более выгодное предложение? Кассиан не ответил. И это было хуже любых слов. — Ты не имеешь права, — сказала Беренис, и ее голос дрожал от едва сдерживаемых злости и обиды. — Ты не имеешь права требовать от меня правды о моих «чувствах», когда сам прячешь такое. — Я просто хочу тебя защитить! — выпалил Кассиан, пытаясь подойти ближе, но Беренис вскинула руки, останавливая его. — А я не хочу, чтобы меня защищали, — она почти закричала. — Я хочу, чтобы ты говорил со мной, как с равной. Чтобы доверял. Чтобы не прятал правду, а потом не упрекал меня за то, что я делаю что-то не так! — Я не упрекаю… — Упрекаешь, — перебила Беренис. — Я услышала тебя, Кассиан. Я буду осторожнее. Но я не ребенок, который играет во взрослую жизнь. И если речь идет о моей судьбе, уж позволь мне решать самой. Кассиан сжал челюсть, шумно выдохнув. Беренис встала, чувствуя, как дрожат колени. — Мне нужно подумать. — Рени… — Не сейчас, Касс, просто дай мне время. Беренис вышла из шатра не оглядываясь. Ей нужно было побыть одной, прямо сейчас. Ей казалось, что она просто задохнется, если сейчас не окажется где-то, наедине с собой. После разговора с Кассианом все внутри кипело: обида, злость, стыд за собственные слова и какие-то жалкие, наивные желания. Но больше всего неожиданно ранило то, как смотрел Кассиан. Брат, который всегда был на ее стороне, что бы не происходило, смотрел на нее так, будто она была всего лишь маленькой глупой девчонкой, которая сама не понимает, во что ввязалась. А хуже всего было то, что он был прав. Она и правда не понимала. Луна висела в небе, как серебряная монета, брошенная кем-то из богов. Беренис едва смогла дотерпеть до момента, когда костры уже догорели и мальчишки оруженосцы уснули. Только тогда получилось выскользнуть и на направилась к излучине, где река делала тихий омут. Там, за кустами старой ольхи и под сенью ивы никто не ходил. Зыбкая река. Приток Мандера — огромного и величественного. Пару дней назад Беренис расспросила Хоббера отчего ее так называют и тот, как обычно ворчливо, рассказал, что местные тут суеверные. А вода в этой реке казалась живой: она мерцала каждую ночь, даже в безлунную, и ходили легенды о том, что в ней обитают древние духи, которые забирают в глубину тех, кто не умеет плавать. Беренис хихикнула, услышав это от Хоббера, который всем своим видом показывал, какое снисхождение испытывает к таким глупостям, как подобные легенды. Тем же вечером Беренис услышала другую легенду. У костра, за которым расселись уставшие слуги, появился бард с седой бородой, напевая балладу о Зыбкой. — Тот, кто искупается в ней в полночный миг, — шептал бард, ударяя по струнам кантеле, — Увидит на воде не свое отражение, а чужое — лицо того, кто предназначен ему судьбой, тот будет счастлив в любви. А не увидит, значит не его час. Бард потягивал что-то из своей фляги и по мнению Беренис был пьян куда больше, чем того позволяли приличия. Она не поверила ему. Разве что на чуточку. Искры от костра так красиво взлетали в бархат ночи, а слова так романтично оседали в голове, что она никак не могла отделать от желания попробовать. Еще вчера она просто хотела ускользнуть, чтобы вымыться и поддаться романтике легенды, а уже сегодня у этого появился новый смысл. Вода оказалась теплой и ласковой, будто парное молоко. Беренис разделась до легкой льняной рубашки, которая прилипла к телу, как вторая кожа, как только она зашла в воду. Тихий омут, скрытый от посторонних глаз кустистыми ольховыми ветвями, создавал долгожданное ощущение одиночества. После шума и гама турнирного лагеря — это было настоящей благодатью. Беренис выдохнула, чувствуя, как вода смывает с нее все: пот, грязь, страхи и тревоги, унося все течением. Все, кроме одной. Но это можно было выдержать. Она закрыла глаза, погружаясь в реку полностью. Ее волосы, тут же начавшие виться от влаги, плавали вокруг ореолом, будто водоросли. Беренис провела по ним пальцами, удивляясь, как же быстро они отросли. Дома, в Староместе, Тея заплетала их в косы, укладывала в сложные прически, сбрызгивала маслами. Столько действий, чтобы просто выйти из комнаты, соответствуя приличиям. А тут она просто смысла грязь и уже почувствовала себя человеком. Она откинулась на спину, дрейфуя на поверхности воды, и глядя в небо. Звезды дрожали, отражаясь в воде и, казалось, что она плывет среди них, парит. Беренис улыбнулась. Она подумала о том, как хорошо было бы застыть в этом мгновении подольше. Тут не было ни лжи, ни страха, на упреков Кассиана, ни завтрашнего дня, который принесет новые испытания. А потом вдруг раздались шаги. От испуга Беренис тут же сложилась пополам, прижимая коленки к груди, и вжалась спиной в камень у берега. Сердце заколотилось где-то в районе горла. Пекло, она даже не была уверена, что ее бесило больше: что кто-то может ее увидеть или что ее первый нормальный отдых так беспардонно прервали. Внезапно на берег вышел мужчина. Луна вышла из-за тучи, освещая высокую фигуру и Беренис узнала в незнакомце Лионеля. Она удивленно выдохнула, тут же зажимая рот рукой и вжимаясь в камень так, будто пыталась стать с ним единым целым. Сердце, которое только успокоилась, вновь пустилось в галоп. Только не он. Но Лионель не видел ее, темнота надежно скрывала ее укромное место. Он стоял на камне, смотрел на воду, а потом вдруг не спеша потянул через голову рубаху. Щеки тут же опалил румянец. Она инстинктивно зажмурилась, но уже спустя пару секунд открыла глаза, не в силах справиться с любопытством. Беренис смотрела на него, думая о том, что никогда раньше не видела мужчину без одежды так близко. Луна серебрила его плечи, обтекала мускулы, пряталась в тенях под ключицами. Широкие плечи, сильные руки, тугие мышцы, перекатывающиеся под кожей при каждом движении. И шрам, внезапно бросившийся в глаза. Длинный, бледный, пересекающий левый бок от ребер до пояса. Беренис вдруг подумала о том, сколько же битв он пережил. Сколько раз смотрел смерти в лицо, чтобы получить такую отметину. Он шагнул в реку, все еще не замечая Беренис, что, как она надеялась, так и останется. Вода сомкнулась вокруг его бедер, и он вздохнул глубоко и удовлетворенно. А после нырнул, на несколько секунд скрывшись из виду, а когда вынырнул оказался неожиданно близко. — Теплая, — сказал он тихо и его голос разнесся над водной гладью. Беренис затаила дыхание, не в силах оторвать взгляд от него. Лионель прошел еще немного вперед, вода доходила ему до пояса. Он остановился, глядя на луну. Его влажные волосы падали на лоб и он откинул их назад в каком-то чуть небрежном, усталом жесте, от которого Беренис почему-то стало жарко. Капли воды стекали по его шее, собирались в ямочке над ключицей, срывались вниз, теряясь на груди. Беренис приложила все усилия, чтобы заставить себя смотреть выше. — Выходи, — сказал он вдруг. — Я знаю, что ты там. Беренис похолодела. Она не шевелилась, надеясь, что если ему не отвечать, он просто решит, что ошибся. Не тут-то было. — Я тебя не вижу, — добавил он, не оборачиваясь. — Но слышу, как ты дышишь. Это трудно не заметить. Беренис поняла, что прятаться бесполезно. Она выпрямилась, но осталась в тени, прекрасно понимая, что стоит ей оказаться под лунным светом, Лионель тут же узнает ее лицо. По этой же причине она постаралась изменить свой тембр голоса. Если, притворяясь мальчишкой оруженосцем, она делала свой голос чуть ниже, то сейчас она постаралась звучать выше и мягче. — Вы не могли меня услышать. — Мог, — усмехнулся он, поворачиваясь. Луна осветила его лицо — резкие скулы, твердую линию челюсти и глаза, который в этом свете казались почти черными. — Я охотник. Он казался более угрожающим, чем когда разговаривал с ней, как с оруженосцем Реном. Беренис сглотнула слюну, ставшую вязкой, вдруг ощутив налет страха. — Не подходите, — вырвалось у нее. — А что, если не послушаюсь? — спросил он, но не сдвинулся с места. Лионель чуть наклонил голову, и свет луны упал на его лицо иначе. Беренис увидела, как его бровь едва заметно дрогнула, а в уголках глаз собрались маленькие морщинки. Он усмехался, но в этой усмешке было что-то помимо логичного любопытства. Терпение. И страх вдруг отошел на второй план. — Тогда мне придется вас утопить, — ответила она, чувствуя азарт, появившийся откуда ни возьмись. — А я не хочу пачкать руки. — Острый язык, — заметил он. — Мне нравится. Ее затопило раздражение. Наверняка он говорит подобное каждой встречной девушке. Но почему-то ей хотелось верить, что это не так. Это желание раздражало ее еще больше. Беренис почувствовала себя пороховой бочкой и все это происходило лишь в присутствии Лионеля Баратеона, будь он неладен. — Я не для того здесь, чтобы нравиться. — А для чего? — Для того, чтобы вымыться. И побыть одной, — она намеренно выделила голосов последнее слово, надеясь, что он поймет намек. Он понял. Его смешок не оставлял сомнений в этом. Поэтому следующая фраза заставила Беренис закатить глаза. — Место общее, — пожал он плечами. — Река ничья. Лионель помолчал, разглядывая ее силуэт слишком откровенно. Беренис заметила, как его взгляд скользнул по ее плечам, по мокрой рубашке, прилипшей к телу и ставшей почти прозрачной из-за воды. Она инстинктивно отступила глубже в тень и сложила руки на груди, укоризненно смотря на Лионеля. Он и не повел глазом. Еще бы, она могла поклястся, что ничто и никто не мог заставить его смутиться. — Ты из лагеря? — прервал он молчание. — Да. — Чья? — Своя, — ответила она слишком раздраженно, чтобы это осталось незамеченным. Он поднял бровь. Не зло, а скорее насмешливо. — Это не ответ. — Это все, что вы получите, милорд. Она увидела, как он качает головой. Не то с досадой, не то с одобрением. Ей показалось, что его раздражает ее закрытость настолько же, насколько ее злит его вмешательство. Это было забавно. Лионель наверняка привык получать ответы и все желаемое, а она не давала ему ничего. Довольная улыбка вырвалась против воли. Кассиан был бы доволен, мелькнула предательская мысль. — Ладно, — сказал он. — Не хочешь говорить — не говори. Я подожду. — Чего? — Пока ты не скажешь сама. Беренис усмехнулась иронично, почти вызывающе, впервые жалея, что он не видит ее лицо прямо сейчас. — Тогда вам придется набраться терпения. Я не из тех, кто открывается по первому требованию. — А я не из тех, кто отступает, — ответил он. — Что ж, миледи, значит у нас впереди долгая игра. — Я не люблю проигрывать. — Тогда мы квиты. Они замолчали. Вода тихо и размеренно плескалась о камни. Где-то вдалеке закричала ночная птица, прерывая гулкую тишину. Под прикрытием темноты, Беренис позволила себе смотреть на него без опаски. Он казался спокойным, терпеливым и одновременно опасным. Она подумала о том, что ей нравится с ним разговаривать. Даже сейчас. Даже здесь, где ее маска должна быть особенно крепка. Беренис заметила, что и он смотрит на нее. Пристально, будто бы пытаясь разглядеть черты ее лица. Она видела, как напряглись его скулы, как он сжал челюсть, будто бы сдерживая себя. — Вы всегда смотрите так пристально? — спросила она, чуть наклоняя голову. — Только на тех, кто прячет свое лицо. — А если я не хочу, чтобы его видели? — Тогда это вызывает только более любопытство, миледи. Он говорил так, будто бы имел право на любые ответы, которые только пожелает. Будто бы весь мир должен был раскрываться перед ним стоит ему щелкнуть пальцами. Беренис вдруг до ужаса захотелось залезть в его душу. Какое-то маленькое, жалкое желание узнать больше, чем знал брат, опровергнуть его слова в своей душе. — Что у вас за шрам? — спросила она, кивнув на его бок. Лионель на секунду замер, потом провел рукой по старой ране, будто бы погружаясь в неприятные воспоминания. На его переносице появилась маленькая жесткая складка и в этот момент он вдруг показался Беренис старше. Он была почти наверняка уверена, что он соскользнет с вопроса, оставив его без ответа. Но этого не произошло. — Это было давно. В одной из схваток. Я думал, что умру. — И вы победили? Он усмехнулся. Как-то невесело, горько. Но в этой горечи неожиданно не было стыда, лишь спокойное и усталое принятие того, что случилось когда-то очень давно. — Нет. Я проиграл. Тот бой был не за жизнь, а за честь и я… ошибся. Слишком верил в свою силу. Беренис смотрела на него с удивлением. Все истории, что она слышала о нем, были о победителе Лионеле Баратеоне, о рыцаре, который никогда не знал поражения, о несокрушимом. Почему-то в ее голову ни разу не пришла мысль, что когда-то он мог таким не быть. Это было так глупо, но никак не помогало с затопившим ее удивлением. — Я думала… — Что? — Я думала, что вы никогда не проигрываете. Лионель негромко рассмеялся, а на его лице появилась мягкая, чуть грустная складка у губ. — Проигрывал. Не раз и не два. Каждый раз, когда выходил на поединок, зная, что противник сильнее. Каждый раз, когда лез туда, куда не следовало. — И как вы пережили поражение? — Как все. Встал, отряхнулся и пошел дальше. Проигрыши ведь учат и иногда гораздо большему, чем победы. Когда выигрываешь, ты уверен, что все так, как и должно быть. А когда проигрываешь… понимаешь, где ошибся, где твоя слабость. И преодолеваешь. Стараешься больше не повторять. Беренис молчала, обдумывая его слова. Для рыцарей любой проигрыш может быть смертельным, этот риск следует за ними по пятам всю жизнь. А он говорил об этом так просто. Любопытно. Она думала о том, что отец никогда не признавал своих ошибок. Кассиан вспоминал о них со стыдом, стараясь тут же перевести разговор. Абелар и вовсе считал любой проигрыш унижением. — Вы говорите так, будто смерть — это просто еще один соперник? — А разве нет? — усмехнулся он. — Все мы когда-нибудь проиграем. Вопрос лишь в том — когда. Беренис улыбнулась. В голову вдруг пришла мысль, что рядом с ним, таким живым и настоящим, любой персонаж романтических баллад отходит на второй план. — А ты? — вдруг спросил он. — Ты когда-нибудь проигрывала? Беренис подумала о Джоеле, о его руках на своей шее, о том дне в детстве, когда он сломал ее лук, о том, как каждый раз все ее попытки дать сдачи оказывались безуспешными. О страхе, который она чувствовала каждый раз, когда оказывалась рядом с ним. Подумала о брате, о положении семьи, о том, что теперь совсем не знает, как ей быть, о своих чувствах, которые не поддаются никакому объяснению и укрощению. Многовато для девчонки девятнадцати лет. — Да. Проигрывала, — ответила она и потом добавила с усмешкой, вторя ему. — И не раз. Он не стал спрашивать когда и где. Просто кивнул, как будто бы все понял и так. На его лице не было жалости, только понимание. — От этого не убежишь. Можно только научиться не бояться. — А вы научились? — Нет, — улыбнулся он. — Но стараюсь. Они снова замолчали. Эта тишина не была шаткой или неловкой, она казалась дровами для нарастающего напряжения. Того напряжения, что собирается жаром в теле. Беренис пугал этот жар до чертиков. Лионель вдруг сделал шаг вперед и Беренис почувствовала, что воздух между ними сгустился. На его лице едва уловимо сменилось выражение. Внезапно исчезла та ленивая расслабленность, что была секунду назад, уступив место напряженной, почти хищной внимательности. — Не подходите, — сказала она, но голос дрогнул. — Почему? — спросил он, останавливаясь. — Боишься, что я тебя узнаю? Беренис молчала. Она смотрела на Лионеля беспомощно и тоскливо, думая о том, что это правда. Но не полная. — Я боюсь, что вы меня не узнаете, — слова вырвались сами с тихой грустью. Он замер. Его глаза потемнели — или это только показалось из-за тени. — Что это значит? — его взгляд стал цепким и острым. — Ничего, — выдохнула она, понимая, что сказала лишнее. — Просто… не подходите. Не спрашивайте. Пожалуйста. В ее голосе появились умоляющие нотки, хотя она искренне и всей душой ненавидела просить. А он стоял, глядя на нее все также внимательно, изучающе, будто взвешивал ее судьбу у себя на ладонях. Беренис чувствовала, как колотится сердце и кровь стучит в висках. Наверное, он сейчас уйдет, забыв о странных тайнах незнакомой девчонки. — Ладно, — сказал он наконец, будто бы давая молчаливое обещание. — Не буду. Он не ушел. Остался, глядя на нее все с тем же немым вопросом в глазах. Его лицо снова стало спокойным, но Беренис заметила, как подрагивают его пальцы, на первый взгляд спокойно лежащие на воде. — Но я хочу, чтобы ты знала, — сказал он. — Я не враг. — Я знаю. — Откуда? — Чувствую. Он шагнул ближе, несмотря на обещание. Но медленно, давая ей возможность отступить. Беренис не сделала этого. Она смотрела на него и думала о том, что это безумие. Что она должна сейчас же оттолкнуть его, уйти, спрятаться, сделать хоть что-нибудь. Но она не двигалась. Просто не могла. — Почему ты прячешься? — спросил он, делая еще шаг. — От кого? Или от чего? Беренис молчала. Долго. Она смотрела на луну, на воду, на его руки, которые все еще лежали на поверхности. Мысли сменялись одна другой, будто камешки в калейдоскопе. Она пряталась от столького, что и не перечислить. Проще было сказать, от чего она не бежит. — Сейчас от себя, — сказала она наконец. — Иногда легче быть кем-то другим, чем собой. Кем-то, кому не надо ни от кого бежать и прятаться. — Знакомо, — ответил он. — Я тоже иногда хочу быть кем-то другим. — И что вы делаете? — Ничего. Понимаю, что от себя не убежишь. — А что делать, если не хочешь возвращаться? — Тогда нужно найти то или того, кто поможет тебе полюбить то, от чего бежишь. Он протянул руку, а Беренис, сама не понимая зачем, шагнула вперед, к нему. Его пальцы коснулись ее щеки невесомо и осторожно, будто бы давая ей привыкнуть и почувствовать, желает она этого или нет. Ладони у него были шершавыми, как кора старого дуба. Она замерла. Смотрела на него и думала о том, что этот жест — самый интимный из всех, что она когда-либо знала. И что она не может заставить себя отказаться от шанса хотя бы попробовать ощутить это. — У тебя мокрые волосы, — сказал он, касаясь пальцем вьющейся, светлой пряди около лица. — Я же в реке, — улыбнулась она, чуть наклонив голову. Будто бы пытаясь быть ближе к его ладони. — Они пахнут вереском. Лионель провел большим пальцем по ее скуле и Беренис почувствовала, как по телу пробежал огонь. Она смотрела на него расширившимися глазами и думала о том, что хочет, чтобы он не останавливался и это было самым страшным. — Ты дрожишь, — заметил он. Его голос стал ниже, почти что шепотом. — Вода холодная, — соврала она ему в глаза. — Вода теплая. Ты дрожишь от того, что я рядом. — Вы слишком много о себе думаете, милорд. — А ты слишком мало говоришь о себе, миледи. Она почувствовала, как кровь снова приливает к щекам. Реакция ее тела на него, то, как каждая клеточка отзывалась на любую ласку или прикосновение. Это злило ее. И одновременно завораживало. — Вам пора. — Мне всегда пора, но сейчас я не хочу уходить. — А я не хочу, чтобы вы оставались. — Врешь. Он наклонился и Беренис почувствовала, как его дыхание касается ее губ. Теплое, такое же прерывистое, как и у нее. Ее сердце колотилось так сильно, что, казалось, он должен был услышать его сумасшедший стук в грудной клетке. Там же, в груди разливалось обжигающим потоком тянущее, томительное ожидание. Она сама и не знала, чего именно. Поцелуя? Или того, что он отступит? Его глаза были темными, внимательными и перед ними Беренис вдруг почувствовала себя ланью, которая сама вышла на охотника. Хотя обычно охотницей была именно она. Лионель тоже был напряжен. Это было видно по его скулам, по тому, как он сжал челюсти, как его пальцы дрогнули на ее щеке. Его глаза скользнули по ее лицу, задержались на губах. Он хотел ее. И сдерживался. А потом она вспомнила. «Уже много лет твердит о каком-то обещании, которое дал какой-то девушке». Слова Кассиана врезались в сознание, как удар кинжала. Злость полыхнула в груди — не на него, на себя. На свою глупую доверчивость. На то, как легко она забыла обо всём, стоило ему протянуть руку. Она отшатнулась, чувствуя, как изнутри поднимается холодная, твердая решимость. — Нет, — выдохнула она, отворачивая лицо. — Не надо. Лионель замер. — Что случилось? — Ничего, — сказала она, чувствуя себя дурой. — Просто… не надо. Пожалуйста. Она не могла смотреть на него. Не могла. Потому что если бы посмотрела — не смогла бы остановиться. — Я… мне нужно идти, — сказала она, пятясь к берегу. — Постой… — Не надо, — повторила она. — Просто… оставьте меня. Она вышла из воды, не оглядываясь, и побежала в темноту, чувствуя, как внутри разгорается злость, которая была ее якорем сейчас. Которая не давала рассыпаться, даже если сердце разрывалось на части.