Без вести пропавшая

Прошло несколько часов. А может и дней, кто знает. Здесь это уже совсем неважно. В темноте ты видишь зеленые вспышки, слышишь шаги вокруг клетки. — Детектив… детектив… Ты ничего не видишь. — Зайка, открой ротик, я тебя накормлю… Его голос, нежный и отдаленный, одновременно в голове и наяву. Ты хватаешься за прутья, всматриваешься в тьму, но ничего нет. Только его глухой смех то справа, то слева. В глазах фиолетовые круги. Нос щекочет запах вишневого пирога. Горячего, истекающего кровавой мякотью, пирога. — Я никому не скажу, что ты сдалась, зайка, никто не узнает… Вспыхивает лампочка. Запахи и голоса исчезают вмиг. Ты слышишь, как Тобиас насвистывает мелодию и цокает от тика. Запах жареного мяса. Розмарин и ещё какая-то интересная нота… стоп, о чем ты думаешь? Его желтые очки сегодня особенно ярко светятся на фоне темноты вокруг. А сам он кажется уже не таким противным и мерзким. Тобиас несет в руке фотографию, пристально рассматривая ее. Но тут он резко останавливается и поднимает на тебя взгляд. Такой добрый, жалостливый. Он касается твоей руки, и ты тут же отдергиваешь. Тобиас мрачнеет. Фотография разворачивается к тебе. Девушка, купившая кофе в твоей любимой кофейне. — Симпатичная, да? — говорит Тобиас, любуясь фото. — Живет одна. Мечтает о карьере. Ее зовут так же, как и тебя. Интересно, на что будет похожа ее… улыбка в моей коллекции? Ты молчишь. — Я устал от игр, детектив. Все просто. Ты ешь этот кусочек мяса. Прямо сейчас. И я сожгу эту фотографию и забуду дорогу к ней. Ты не ешь — и я ухожу. Не к тебе. К ней. Тебе решать. Скрытая угроза повисла в воздухе. «Тебе решать». В груди исчез воздух. Ты слышишь пульс в ушах, чувствуешь голод под кожей. Когда он успел выследить еще одну девушку? Пока ты здесь сопротивляешься ему, он просто берет и охотится за другой? Щелчок, и замок падает с клетки. Тобиас раскрывает дверцу пошире. Он присаживается на одно колено и протягивает тебе кусочек мяса. — Сволочь! — кричишь ты. Тобиас вздыхает. Он смотрит на фотографию и, пожав плечами, разворачивается к выходу. Шаг. Два. — Стой, — едва слышно, сдавленным голосом произносишь ты. Он оборачивается. Ты не смотришь на него. Плечи трясутся. По твоим исхудавшим щекам катятся первые за все дни слезы — не от унизительности ситуации, а от краха всего, что ты из себя представляла, от ужасающей ответственности и полной потери контроля. Медленно, с трясущимися руками, ты выползаешь из клетки. Встаешь с колен, несмотря на головокружение. — Ползи, — приказывает он. А на лице его появляется самодовольная улыбка. Ты опускаешься. Слезы текут по шее липкими ручейками. Ты ползешь к нему, а когда оказываешься рядом… — Помяукай, киса. Попроси меня хорошенько лакомства. Ты вся трясешься. — М-мяу… Его брови легонько вскидываются, как будто он не ожидал, что получится. Ты повторяешь. Тобиас опускается на колено и надевает на тебя ободок с кошачьими ушками. Все тело трясет. Слезы сдавливают горло, но ты продолжаешь мяукать. Хватаешься за его штанины и рукава, лишь бы дотянуться до еды. — Открой ротик, — он держит кусочек тремя пальцами над тобой. Повинуешься. Он смеется. Достает из кармана толстовки анальную пробку с хвостом. Ты сжимаешься, но понимаешь, что будет только хуже. — Сначала надень. Какая киса без пушистого хвоста? Сволочь. Ублюдок. Как же ты его ненавидишь, хочешь умереть прямо сейчас. Дрожащими руками берешь орудие унижений. Какой заботливый — покрыл пробку смазкой. — Чтобы было не больно, золото. Спасибо, нахуй. Проталкиваешь в себя. Но все тело сопротивляется, и ты буквально мысленно себя уговариваешь сделать это. На шее защелкивают поводок. «Умница», — говорит он мягко. Сочный, солоноватый жаренный кусочек мяса опускается тебе на язык. Ты откусываешь. Плача. Давясь. Почувствовав, как дикий, животный голод в животе на секунду заглушает боль в душе. Ненавидишь себя больше, чем его. Потому что он победил. Он дает еще один кусочек и гладит по голове другой рукой. Ты слизываешь сок с его пальцев, жадно, не зная, будет ли он последним. Тоби прижимает тебя к себе. Он кладет маленький кусочек себе в рот и улыбается. Показывает пальцем на губы. Мурашки бегут по плечам. Целуешь его робко, совсем не веря в то, что это не бредовый сон в лихорадку. Тоби хватает тебя за затылок, не давая отвернуться от него. Языком он проталкивает мясо в рот и не отпускает тебя. Он облизывает тебя изнутри, мурашки покрывают все твое тело. Мозг пульсирует. Ты уже не понимаешь, что тебя так сильно сводит с ума: голод или сам Тобиас. Он гладит твои плечи, спускаясь к талии, но вдруг отстраняется. Он встает, смотрит на тебя сверху вниз. Больше ты не видишь в его глазах восхищение. — Хочешь еще? — он показывает большой кусок мяса в миске на столе. Ты быстро киваешь. — Тогда выпроси его у меня. — Мяу… Качает пальцем, и ты замолкаешь. Он расстегивает ширинку. Ты сглатываешь слюну. Перед тобой вываливается напряженный толстый член. Взгляд рефлекторно падает на еду. В животе все стягивает до рези. Ты снова поднимаешь взгляд на Тобиаса. Он смотрит на тебя властно в ответ, зная что ты никуда не денешься, упиваясь своим положением. Слезы катятся ручьем, текут по подбородку, ты не можешь осознать весь масштаб кошмара. Кладешь руки на его бедра. — Нельзя. Замираешь. Что он хочет? Смотрит и улыбается. — Голос. — Мяу… — тянет тебя за поводок. Ты рефлекторно жмуришься. Тобиас плюет тебе в лицо. Тебя простреливает дрожь, возмущение, но колени трясутся. Пальцем размазывает свою слюну по твоим губам. — Можно. Целуешь мошонку. Слышишь, как задерживается его дыхание. Водишь языком по члену и чувствуешь, как Тобиас покрывается мурашками. Внутри тебя слышен трепет, стреляющий вниз живота. Обхватываешь губами головку, медленно посасывая. Он кладет руку тебе на голову и гладит тебя. — Да, малыш, здесь, — произносит Тобиас надменно, но в голосе промелькнула едва заметная дрожь. Он хватает тебя за затылок. Бедра покачиваются плавно, пенис двигается во рту так, чтобы не задеть язычок. Вы смотрите друг другу в глаза неотрывно. — Черт, не могу сдержаться, ты слишком прекрасна, детектив. Бедра раскачиваются быстрее. Чувствуешь, как пенис напрягается. Тобиас останавливается. Ты смотришь ему в глаза. Сквозь желтые очки виднеется обезумевший взгляд. Он отпускает тебя и идет к столу. Ты слышишь его громкий стон. Сперма покрывает мясо белесой глазурью. Миска оказывается на полу. Тобиас приближается к тебе, он поднимает поводок. — Гулять. А сам тянет поводок за собой. Ты ползешь к миске. Тобиас наклоняет твою голову к ней, как псину, что нагадила в тапок. Запах все тот же — манящий, мясной, дразнящий. Но теперь в нем, сквозь пряности, чудится едва уловимая, сладковатая нота, которую твой мозг, заточенный в мире насильственной смерти, отказывался распознать до конца. — Ешь, — его голос звучит у самого уха, горячий и влажный. Ты прикасаешься пальцами к мясу. Получаешь тут же шлепок. — Кисы не едят руками. Ты наклоняешься, как животное, откусываешь, без рук, — сочное, нежное, идеально приготовленное и приправленное соленой спермой. И в тот миг, когда слюнные железы предательски откликаются, а горло делает первый, рефлекторный глоток, чтобы не подавиться, Тобиас отпускает твои волосы. Он отступает на шаг, наблюдая. Кратко улавливаешь, как его лицо озаряется выражением чистого, бездонного восторга. — Хорошая девочка, — шепчет он. — А знаешь, в чем был секрет такой нежности? Я выдерживал его три дня. В маринаде из красного вина и розмарина. Я выбрал лучшие куски твоего напарника. Время останавливается. «Напарника». Слово ударяет обухом в висок. Звук хрусталя, разбивающегося в абсолютной тишине. Все внутри — желудок, диафрагма, гортань — судорожно сжимается в один сплошной мышечный спазм. Но было уже поздно. Кусок, этот маленький, теплый кусок, проглочен. Он уже внутри. Реакция не была мгновенной. Сначала — вакуум. Полное отсутствие мысли, чувства, звука. Мир сужается до вкуса на языке, который внезапно обретает чудовищную, кристальную ясность: да, вино. Да, розмарин. И что-то еще. Что-то металлическое, глубокое, знакомое. Запах его одеколона, смешанный с потом после тренировки. Запах, который она тысячу раз ловила в машине во время долгих наблюдений. Потом приходит волна. Не тошнота — тело слишком шокировано, чтобы среагировать банальной рвотой. Это была волна экзистенциального отвращения. Чувство, что каждая клетка тела кричит, загрязнена, осквернена в самой своей основе. Ты не смотришь на Тобиаса. Из горла вырывается не крик, не рвота. Вырывается странный, хриплый, животный звук — нечто среднее между всхлипом, удушьем и лаем. Ты схватилась за горло, ногтями впиваясь в собственную кожу, как будто могла бы вытащить это обратно, выскоблить из пищевода. И тогда накатывает понимание. Холодное, ясное, окончательное. Ты больше не детектив. Не охотник. Не человек, пытающийся сохранить принципы. Ты — животное, которое сейчас жрет коллегу. Прости, кто бы ты ни был. Твой взгляд, стеклянный и пустой, медленно поднимается на Тобиаса. В его глазах нет ненависти или усмешки, только колодезь абсолютной, бездонной тишины. — Первым делом я вырвал ему глаза, которыми он заглядывался на тебя. Тебе не иронично смешно. Ты откидываешь голову и смеешься. Смеешься и плачешь. Тихим, прерывистым, сумасшедшим смешком, от которого по спине бегут мурашки. В нем слышится, как трескается и рассыпается в пыль последнее звено, связывающее тебя с миром, который был до этого подвала, до этой клетки, до его желтых очков. Ты рефлекторно сглатываешь. И с этим глотком проглотила себя. То, что останется теперь, будет чем-то другим. Возможно, тем, чего он так жаждал с самого начала — чистым листом, готовым к его письму. Или пустым сосудом, наполненным лишь эхом его смеха и вкусом чужой плоти навечно запомнившемся его языке. Ты вгрызаешься в плоть и жадно ешь. Тоби не смеет тебя прервать, он смотрит с всепоглощающей эйфорией на свое творение. На то, как ты поглощаешь человечину, давясь, но продолжая в себя впихивать кусок за куском. — Мое сокровище… Слышишь шепот позади себя, его губы, сухие и горячие, прижимаются к влажной коже твоей шеи. Ты замираешь, но слез больше нет. Они высохли, испарились вместе с последними остатками той, кем ты была. Ты больше не понимаешь, что происходит. Мир сузился до тактильных ощущений: холод решетки впереди, его тепло сзади, и дикая, пульсирующая пустота внутри, которая просит быть заполненной чем угодно, лишь бы заглушить эхо от застрявшего куска. Тоби целует каждый шейный позвонок, спускаясь к плечам. Его поцелуи — не жадные, а исследовательские, почти благоговейные. Он отмечает твои мурашки, твой непроизвольный вздрог, как картограф наносит на карту новые земли. Его язык проводит по чувствительной коже у ключицы, и ты слышишь, как он тихо вдыхает твой запах — запах страха, пота и его собственного мыла. — Тише, тише, моя сломанная, — шепчет он прямо в ухо, и его голос вибрирует у тебя в костях. — Я здесь. Я подберу все твои осколки. Он обхватывает твою грудь длинными пальцами. Его прикосновение не грубое, а непоколебимо точное. Большие пальцы медленно, с гипнотической неторопливостью водят по ореолам сосков, которые затвердевают сколько не от желания, а от шока и предательской чуткости тела. Оно помнит, что оно живое. Что оно создано для ощущений. Даже если душа уже мертва. Ты тяжело всхлипываешь — не от боли, а от невыносимости этого момента. Внутри нет сопротивления, его место занимает апатичная, тягучая пустота, но на ее дне шевелится что-то темное и влажное. Сломанное желание. Желание чувствовать что-то, кроме всепоглощающего ужаса и отвращения к себе. Желание, чтобы кто-то остановил эту внутреннюю боль, даже если это будет он. Твои руки, будто принадлежащие кому-то другому, поднимаются и обнимают его руки, прижимают их крепче к своей груди. Из горла вырывается тихий, разбитый стон — звук окончательной капитуляции, признание, что эта извращенная ласка стала единственной реальностью, которую ты можешь позволить себе ощущать. — Вот так, — выдыхает он, и в его голосе слышится глубокая, пугающая нежность. — Видишь? Тело знает правду. Оно знает, кому принадлежит. Его пальцы начинают долгий, медленный путь вниз. Они скользят по твоему животу, который все еще сводит судорогой от памяти о том, что в нем лежит, но теперь судороги смешиваются с дрожью иного рода. Он не торопится, лавирует между ребрами, чертит круги вокруг пупка, погружается в линию бикини, которая теперь кажется последним смешным рубежом павшего государства. Он касается тебя там. Легкое, почти вопросительное прикосновение тыльной стороной пальцев. И твое тело, преданное разумом, отвечает за него. Бедра рефлекторно раздвигаются, подставляясь, открываясь. Это признание его власти на самом примитивном, животном уровне. Тоби издает низкий, довольный звук, похожий на мурлыканье. Его пальцы возвращаются, теперь уже целенаправленно. Один палец проводит по всей длине твоих губ, собирая влагу, которой ты не звала, но которую твое предательское тело щедро предоставило. Он становится мокрым от тебя. И от этого знания — что твоя плоть откликается на мучителя — внутри все сжимается и тут же распускается жарким, постыдным цветком. А другой рукой он тянет тебя за хвостик. От движений сзади ты начинаешь жалобно стонать. — Какая ты отзывчивая, — шепчет он, и его палец начинает медленные, гипнотические круги вокруг клитора, не нажимая, только скользя в этой влаге, стирая границы между насилием и лаской, между пыткой и наслаждением. Ты невольно выгибаешься, спиной прижимаясь к его груди. Голова запрокидывается ему на плечо. Ты не видишь его лица, только чувствуешь его улыбку кожей своей шеи. Внутри тебя разрывается на части последний оплот: стыд борется с физиологией, отчаяние — с нарастающим, низким, темным гулом в низах живота. Ты ненавидишь себя за этот звук, который срывается с твоих губ. За эту влажность, которая делает его пальцы скользкими. За то, что в аду, который он создал, нашлась точка, которая может гореть. Его другой руки ладонь лежит на твоем горле, не сжимая, просто чувствуя пульс, который бешено колотится в такт движениям его пальцев внизу. — Все твое, — бормочешь ты в полном забытьи, не понимая уже, говорит ли это он или твой собственный сломанный разум. — Все твое... И в этот момент, на грани какого-то чудовищного, невыносимого пика, который обещает не освобождение, а окончательное падение, он останавливается. Замирает. Его палец все еще внутри тебя, его дыхание горячее в твоем ухе. — Моя, — подтверждает он тихо, с абсолютной, неоспоримой уверенностью. — Вся. До последней клеточки. И, медленно вынимая палец, он подносит его к твоим губам, смазывая их смесью твоих собственных выделений. — Познай вкус своего падения, детектив. Он божественен. Ты замираешь, впитывая осквернение… Но вместо этого твой собственный язык, будто отдельная, жаждущая тварь, выскальзывает вперед и слизывает с его кожи эту влагу. Вкус соленый, металлический, правдивый. Глаза Тоби за твоим плечом расширяются в желтых линзах. Он видит это. Видит, как трещина в твоем разуме раскрывается и выпускает наружу не монстра, а послушную, пламенеющую тень. — Да… — выдыхает он. И в этом одном слоге — вся вселенная одобрения, ради которой ты теперь, кажется, готова сжечь остатки себя. И тогда что-то щелкает. Не в мире. Внутри. Противоречивость, эта мучительная борьба между «ненавижу» и «хочу», между «отвратительно» и «необходимо» — схлопывается. Баррикада рухнула. Твое тело, все еще прижатое к его, больше не дрожит. Оно поет. Каждая клетка, каждое нервное окончание, залитое дофамином отчаяния и адреналином капитуляции, кричит в унисон: ЕЩЕ. Ты поворачиваешься в его объятиях, до конца не вырываясь, а как бы вливаясь в другую форму. Твои руки, которые только что бессильно обнимали его, теперь впиваются в его рубашку, притягивая его ближе. Твой взгляд, мутный и сияющий, ищет его глаза. — Я поняла, — хрипишь ты, и твои губы касаются его щеки, шершавой от щетины. Ты целуешь шрам, место, где кожа содрана. Целуешь с благоговением. — Ты с самого начала заботился обо мне. Тоби издает звук, похожий на рычание и молитву одновременно. Его рот находит твой, и этот поцелуй поглощает, пьет из тебя все смятение, весь разум, всю твою волю, а ты в ответ жадно глотаешь его слюну, его дыхание, его сумасшествие. Его язык — властный, требовательный — исследует каждый уголок твоего рта как хозяин, осматривающий новые владения. Ты кусаешь его губу, металлический привкус смешивается со всем остальным, становясь частью нового коктейля ощущений. Его руки, большие и жесткие, снова на твоем теле. Они не ласкают — они утверждают право собственности. Но в этом утверждении теперь есть яростная нежность. Он касается так, будто снимает покровы со святыни. Его ладони скользят по твоей талии, оставляя на коже огненные следы, сжимают бедра так, что останутся синяки — знаки, его печать. Когда он снова касается тебя между ног, ты уже не просто влажная. Ты залита волной собственного желания, густого, как смола, и жгучего, как его взгляд. Ты широко раздвигаешь бедра, подставляясь, приглашая, умоляя. Он подхватывает тебя и садит на стол, становясь на колени между твоих ног. Его желтые очки запотели. Он снимает их, и ты впервые видишь его глаза без искажения — безумные, сияющие, абсолютно ясные. И в них ты видишь свое отражение — такое же безумное, сияющее, освобожденное. Тоби касается тебя языком. Медленно исследуя каждую складочку, заползая к самой чувствительной, разгоряченной части тебя. Кончиком языка он обводит клитор по кругу, прижимается губами, посасывает. Ты чувствуешь микротоки по кончикам пальцев рук и ног. Издаешь тихий, облегченный стон. Впервые за все это время с тебя сбрасывается напряжение, а голова кружится не от голода. Бедра начинают покачиваться сами собой. От прилива трепета хватаешь Тоби за плечо. Он отстраняется, чтобы взять твою кисть. Целует. Медленно поднялся. Его тень нависает над тобой. Он входит. Не одним движением, а медленно, растягивая тебя до предела, заполняя каждую пустоту, которую когда-то занимали принципы, страхи, воспоминания. Боль есть — острая и разрывающая. Но она тут же тонет в волне абсолютной, экстатической полноты. Ты обвиваешь его ногами, притягивая глубже, желая, чтобы это проникновение было не только физическим. Чтобы он вошел в саму твою душу и остался там. Он начинает двигаться. Ритм небыстрый, но глубокий, каждый толчок бьет в самую суть. Ты встречаешь его движения, твои бедра поднимаются навстречу в диком, неистовом желании. Ты не просто участвуешь. Ты сливаешься. Его пот смешивается с твоим, его дыхание становится твоим дыханием, его безумие — твоим безумием. Все в тебе сжимается, натягивается как тетива. Ты видишь белые вспышки перед глазами, слышишь собственный голос, но не узнаешь его. И когда наконец волна накрывает, это не просто оргазм. Это апокалипсис и рождение в одном акте. Твое тело содрогается в серии бесконечных, мучительных спазмов, выжимающих из тебя последние капли воли, памяти, старой жизни. Он настигает тебя через мгновение, его тело напрягается, и ты чувствуешь внутри горячий поток, метящий тебя изнутри. Грохот. Оглушительный звук, заставляющий сжаться до состояния атома. Тебя облило кипятком чего-то солоноватого и густого. Открываешь глаза. Обезглавленное тело Тоби фонтанирует кровью. Он обрушивается на тебя всем весом, и кровь заливает тебе шею и грудь. Ты поднимаешь глаза, полные ужаса. Позади Тоби с теми же залитыми ужасом глазами один, единственный выживший спецназовец, грязный, тяжело дышащий в крови и с дробовиком в руках. Но ты уже не узнаешь никого.