Без вести пропавшая

Открывать глаза не имеет смысла — ведь тебя встретит одна и та же темнота. Ничего не видно настолько, что даже не понимаешь, куда ты смотришь — может быть перед тобой клетка, а может лестница, а может и он... Рот сушит. От холода так дрожишь, что одеяло почти не помогает. Что-то скрипит наверху, и тут же вспыхивает свет. Ты щуришься, глаза неприятно щиплет. От дискомфорта ежишься, подминаешь одеяло под ноги, чтобы не дуло. Тобиас закашливается, громко топает по лестнице. Короткое шипение — и загорается спичка в его руках. Он раскладывает в железной коробке хворост и разводит огонь. — Тут холодно, малыш, не хочу чтобы ты заболела. Ты фыркаешь. Да пошел он, урод. Ты кутаешься усиленно в одеяло и отстраняешься от огня. В подвале нет окон и часов. Непонятно, сколько ты здесь, даже по ощущениям. Живот давит от голода, но ты не подаешь виду. Тобиас присаживается перед клеткой. — Прости, что не выходит классическое свидание с бла-бла кем работаешь, бла-бла чем увлекаешься, я ведь и так все о тебе знаю… Ты морщишься. Козел. Как же хочется выдавить ему глаза, чтобы даже не смотрел на тебя. — Думал, тебе что-то рассказать о себе, — Тоби высунул из мешка твою папку с его делом. — но ты, тоже, ведь и так все знаешь обо мне. Кровь подкипает, руки трясутся, ты пытаешься скрыть свои эмоции. Но лицо предательски краснеет. Тобиас умиляется от твоей злости. Он не сводит глаза с тебя, лишь наклоняет голову к левому плечу, рассматривает, будто увидел что-то похожее на галлюцинацию. Тобиас сжимает пальцами папку. Хрустит корешок. Он заглядывает внутрь. — Мне понравилось, как ты описываешь меня. Ты такая внимательная! — он вырывает страницу и показывает тебе. — Ты в курсе, как трясутся мои руки во время убийств! А знаешь, они только перестают трястись, когда я вижу тебя. Он легонько прикасается к твоим кончикам пальцев на ноге. Ты тут же дергаешься. Тобиас улыбается лишь шире: сминает этот листок и бросает в огонь. — Это приятно знать, что ты дорожишь каждой гранью моей души, но это только для нас двоих. Папка трескается пополам. Звук — точный, сухой, как выстрел. Как ломающаяся кость. Листы трещат под пальцами Тоби, разрываясь на части, будто плоть. Твое сердце сжимается в ледяной ком, который тут же прожигает грудь изнутри. На твоих глазах рвется два года твоей жизни. Два года утраченного сна, откинутых привязанностей, страха в подворотнях и навязчивых мыслей за ужином. Все это, сейчас, превращается в бумажный хлам в его руках. Внутри себя ты кричишь — немой, рвущий глотку вопль, который не может вырваться, потому что если откроешь рот, он услышит далеко не крик, он услышит только рыдание. И ты не дашь ему этого. Ты смотришь, как твои выводы, твои догадки, твоя правда, коробятся в огне, чернеют и рассыпаются в пепел. Он не уничтожает улики. Он уничтожает тебя — ту «тебя», которая была охотницей. — «Мы» — наш с тобой секрет. Часть папки все же остается в его руках. Небольшая, позорная стопка. Он оставляет ее для тебя. Рука Тобиаса ложится тебе на кисть. Ты даже не замечаешь, как он гладит твою кожу, его большой палец водит по тонким косточкам запястья — жуткая пародия на утешение. И когда ты наконец замечаешь это, то отворачиваешься, ненавидя свое тело за то, что оно на секунду потянулось к его теплоте, за то, что не отвернулось сразу. — Не злись, это лучше для тебя, — Тоби повис на прутьях клетки, и его лицо стало, умоляющим. — Ты не злюка, как показываешь, я же тебя знаю. Как и ты меня. Два года. От этих слов кровь обратилась в лед. Что значит, он знает тебя два года? Значит ли это, что ты могла быть его следующей жертвой, но твоя одержимость его заинтриговала?? Он не видел, как твое лицо вытянулось и побледнело, как кожа натянулась на скулах. Твой живот громко, по-звериному заурчал. Предательство плоти. Оно всегда наступает первым. — О, ты хочешь есть? Я принес тебе еды. Тоби ставит перед клеткой дымящийся, невероятно ароматный кусок жареного мяса и бокал темного вина. Запах ударяет в нос, смешавшись с запахом горящей бумаги — запахом конца и начала. Ты так же безучастно смотришь, внутренне сжимаясь в комок, пытаясь превратиться в камень, в лед, во что угодно, только не в это голодное, дрожащее существо. Тогда он отрезает кусочек и кладет себе в рот. Закрывает глаза, наслаждаясь. — Как же вкусно! Ты определенно должна попробовать! — он восторженно хлопает. — Ты знаешь, как долго человек может прожить без воды? А без еды? Тоби протягивает тебе кусок мяса на кончике ножа. Ты не шелохнулась, впиваясь взглядом в стену за его спиной, создавая в уме баррикаду, неприступную крепость, куда не долетит его голос. — Ты сильная, я вижу. Может, неделю, а? Но знаешь, что наступит раньше? Не смерть. Наступит слабость ума. Ты перестанешь думать. А мне нужен твой блестящий ум, детектив. Без питания он превратится в кашу. И тогда… — он делает грустное, почти обиженное лицо, — наша учеба потеряет смысл. И мне придется найти кого-то другого. Понимаешь? «Кого-то другого». Угроза прозвучала не в лоб. Она обошла твои баррикады и ударила с тыла — по тому последнему островку в душе, где еще теплилось понятие «долга». Он не угрожает смертью. Он предлагает тебе стать соучастницей. Молчаливое согласие умереть с голоду равносильно подписанию смертного приговора незнакомке. Ты не моргнула. Но внутри баррикада дает трещину. Он продолжает есть. Причмокивая. Чавкая. Каждый звук, каждый щелчок челюстей, каждый глоток был отдельной, изощренной пыткой. Он растягивал процесс, наслаждаясь спектаклем твоего сопротивления. Звуки жевания гадко отдавались в висках, сливаясь с бешеным стуком собственного сердца. Когда осталась ровно половина, Тобиас отставляет тарелку. — Я оставлю тебя ненадолго. Он уходит, потушив лампу. Единственным источником света и тепла в темном подвале теперь остается костер. Огонь. Он был чуть дальше, за тарелкой с едой. Теплый, живой ком воздуха тянется к тебе, а в нем — невыносимый, божественный запах пищи. Он вызывает не голод, а первобытное, животное желание. Слюноотделение такое сильное, что ты еле успеваешь сглатывать. Живот урчит снова, уже не предательски, а требующее, настойчиво, напоминая, кто здесь на самом деле хозяин. «Тихо, это все проверка. Или, может, яд в той части, которую он не ел. Он мог подсыпать что-то, пока я отвернулась. Черт». Ты сжимаешься в углу клетки, отворачиваясь. Но холод пробирает уже сквозь кожу. Огонь угасает. Пламя съеживается до дрожащих язычков. Тепло отступает, и на его место ползет густая, липкая, абсолютная темнота. Ты не хочешь погружаться в нее. В эту темноту, где нет даже его желтых очков, чтобы за них зацепиться взглядом. Там только твой собственный ум, который начнет гнить от голода. И тогда твой взгляд, будто натянутый на невидимую нить, который он оставил здесь, как паук, падает на ту самую оставленную папку. Она лежала в луче угасающего света, белая, зияющая рваными краями. И озарение приходит не как вспышка, а как медленное, леденящее душу погружение в бездну. Вот для чего он ее оставил. Это — следующий этап. Он оставил тебе не папку. Он оставил тебе последнюю ниточку к тому, кем ты была. И он знал. Он все рассчитал. Огонь гаснет. Тепло уходит. Холодная, голодная ночь будет долгой. А рядом — последнее, что связывает тебя с миром логики, порядка и твоей старой жизни. И в то же время — последнее, что отравляет эту жизнь, напоминая о провале, о команде, которая возможно мертва, о его лице за решеткой. Чтобы ты сама уничтожила ее. Чтобы ты, замерзая, сделала выбор: держаться за призрачное прошлое, за доказательства своего поражения, или совершить акт воли — подойти, взять в руки эти листы и самой, своими руками, бросить их в огонь. Не он. Ты. Чтобы согреться на секунду. Чтобы продлить свою ясность сознания еще на несколько часов. Чтобы купить себе время, заплатив за него символическим самоубийством. Чтобы в тепле того костра, который поглотит твои труды, согреть озябшие пальцы. И самое страшное было в том, что ты уже физически ощущала, как делаешь это. Как встаешь. Как протягиваешь руку. Как бумага шуршит в твоих пальцах. Как тепло пламени касается кожи прежде, чем ты разожмешь кулак. Он не заставлял. Он создал условия, в которых это станет твоим единственным разумным выбором. И в этом была его абсолютная, бесконечная жестокость. Ублюдок. Прошло уже несколько часов, он точно не собирается возвращаться. У тебя есть еще пара листов и видимость куска мяса. В глазах начинает двоиться. Мясо плывет перед тобой, то приближаясь, то отдаляясь от тебя. Живот скручивает так сильно, что глаза начинают слезиться, но ты держишься. Нет. Нет. «Я не прогнусь, я не сдамся», — прошептала ты и услышала щелчок. Свет снова обжег тебе глаза. На этот раз ты услышала не только его шаги, но и плескание воды. Тобиас спустился с двумя большими ведрами воды, и белым новеньким полотенцем на плече. Ты внимательно следишь за ним. Тобиас не обращает на тебя никакого внимания, зато ты замечаешь легкий полупрозрачный пар над ведром. На табурет он кладет полотенце, мыло и новенькую хорошую мочалку. Тобиас поворачивается к тебе и улыбается. Его взгляд падает на нетронутый кусок мяса. Внутри себя ты ликуешь, от того, как он расстроено смотрит на него. Он выкидывает тарелку в мусорку и подходит к клетке. Тобиас медленно тебя оглядывает с кончиков пальцев до макушки. Как Хозяин. Властно, будто сейчас ты тот самый кусок мяса, который он разделал ножом. Он закатывает рукава, обнажая зашитую руку с большим багровым синяком на все предплечье. Где-то внутри, ты чувствуешь себя гордой, его раны — твой трофей. Хоть уже и бесполезный. Ты его ранила и ранишь снова. Но к твоему сожалению, он улыбался так, будто ты его рада видеть. Из кармана он достает ржавый ключ и отпирает замок. — Ты пахнешь страхом, потом и пеплом, зайка, — сказал он тихо, почти ласково. — Это мешает мне чувствовать тебя. Дай я приведу тебя в порядок. Тоби протянул руку, губка в его пальцах тяжелая, темной от воды. Ты отпрянываешь в угол, спиной вжавшись в холодный металл, но дальше отступать было некуда. — Так будет неудобно. Тобиас открывает клетку, и твое тело предательски замирает. Он вытаскивает тебя из клетки, но ты не успеваешь опомниться, ударить его и сбежать — на тебя накидывают веревку, туго связывают. Пытаешься выкрутиться, ударить его чем-нибудь, но тебя держат крепко и, на ужас, бережно, опускают в рядом стоящую ванную. Ты смотришь ему в глаза, будто, если ни рукой, ни ногой, то взглядом хотя бы ты точно его убьешь. Тобиас, словно нежнейший любовник, сначала касается твоей стопы. Он берет ее в свою руку — его пальцы, теплые и удивительно сильные, держат лодыжку, не давая возможности дернуться. Губка скользит по подошве, медленно, с легким нажимом. Каждый нерв на коже кричит, но тело, измученное холодом и стрессом, предательски отзывается на тепло и влагу мурашками. — Моя хорошая, — шепчет он, не поднимая глаз, изучая линию твоей лодыжки. Его движения методичны, как у реставратора, очищающего ценную статую. Губка ползет выше, по икре, смывая грязь и следы достоинства. Вода стекает теплыми ручейками по коже, и он тут же вытирает их ладонью, словно стирая не только грязь, но и последние частички тебя. Ты смотришь, затаив дыхание. Внутри бушует буря — стыд, ярость, унижение. Но физически ты парализована. Абсурдностью и неотвратимостью процесса. Тобиас целует колено и переходит к другой ноге, его пальцы на мгновение задерживаются под коленом, на чувствительной внутренней стороне. Твое тело непроизвольно дрожит. Он улыбается уголком рта. — Здесь ты чувствительна. Запомню. Потом его рука с губкой поднимается выше. Круговыми, почти невесомыми движениями он проводит по твоему животу, смывая пятна грязи. Твои мышцы напрягаются до дрожи, живот втягивается. Он приложил ладонь, плоскую и горячую, чуть ниже пупка, удерживая и успокаивая. — Не бойся. Я не причиню вреда. Я просто… забочусь. Он промывает кожу под грудью, и ты жмуришься, чувствуя, как кровь бросается в лицо от стыда. Но он не задерживается там. Он обходит тебя, садится со спины. Веревки давят, мешая пошевелиться. Губка уже идет вдоль плеч, касается шеи. Вымывает ключицы, впадинку у горла. Она скользит по твоему горлу, и ты невольно откидываешь голову, подставив ее, — рефлекс, доведенный до автоматизма годами. Он оценивающе проводит большим пальцем по пульсирующей артерии. Твоя кожа дрожит под его мокрыми горячими губами. Шея покрывается горячими иголочками. Все вокруг закружилось на пару секунд, словно ты села в быструю карусель и тебя заносит то вправо, то влево. Он вдыхает запах твоей чистой кожи на ключицах. Ты едва чувствуешь его щетину. От такого у тебя не только бегут мурашки, но и что-то внутри просыпается, что-то новое, заставляющее чувствовать не только ненависть. Тобиас прикасается губами к затылку. Все сжимается в один ком в горле. Так беспомощно ты себя не чувствовала никогда. Этот жест… Тобиас будто успокаивает в тебе бушующую панику, надвигающийся шторм слез, но сам того не понимая, только приближает их. Затем он берет твою руку. Разжимает сжатые в бессильные кулаки пальцы промывает каждый палец, потом ладонь, линии запястья. Это невыносимо лично. Как если бы он читал не ладонь, а душу. Потом он подносит твою чистую ладонь к своему лицу и на мгновение прижимается к ней щекой, закрыв глаза. Его кожа шершавая, со шрамом. Его дыхание обжигает твою кожу. — Чистая, — прошептал он. — Теперь ты чистая. Ты оборачиваешься к нему. Тоби берет чистую тряпицу, окунает ее в воду и поднимает к твоему лицу. Ты отворачиваешься. Осторожно, но неумолимо, он берет тебя за подбородок и поворачивает лицо к себе. Тряпица касается лба, смывая пот и пыль. Он промывает твои закрытые веки, щеки, уголки губ. Касания нежные, интимные. Абсолютное насилие, облеченное в абсолютную нежность. Когда Тобиас заканчивает, ты сидишь, уже в клетке, промокшая и дрожащая, чувствуя не чистоту, а глубочайшее, проникающее в кости осквернение. Он не просто смыл грязь. Он переписал твое тело. Сделал его своим произведением. Ареной, где он раз за разом будет доказывать свою власть. Он относит ведра наверх, вытирает твою кожу чистым и мягким полотенцем, а после забирает старое грязное одеяло. Тобиас дает другое грубое, но чистое. Накидывает его на твои плечи сквозь прутья. Запах был старым и пыльным, но хотя бы сухим и дарил смутное тепло. — Вот так лучше, — говорит он, и в его голосе звучит глубочайшее удовлетворение. — Теперь я могу тебя видеть. Всю. И ты прекрасна в своей… новой чистоте. Нашей чистоте. Он тушит лампу и оставляет тебя одну в темноте, под грубой тканью, которая пахнет им. Кожа под ней горит памятью о каждом его прикосновении, каждом движении губки. Ты чиста. И от этого чувствуешь себя грязнее, чем когда-либо прежде. Потому что эта чистота принадлежит ему. И смыть ее уже было нельзя…